Часть 1.

      Пышная зала поражает уставший разум великолепной красотой убранства. Теперешняя Фиона давно отвыкла от всего того, что было положено ей по праву рождения. Ныне, спустя столько лет, всё здесь отчего-то кажется пустым и напрасным. Она без дела слоняется из покоев в покои точно неприкаянная, находя в памяти отголоски полузабытых картин из румяного детства, пахнущего сладостями и душистыми цветами. Однако теперь она здесь чужая. Ненужная.        И это ясно читается в отражении, верно следующего за ней по пятам точно мерклый фантом, застрявший в бесчисленных до блеска начищенных стеклах. Как оказалось, даже та высокая башня, где ею был детально изучен каждый кирпичик, в какой-то поразительный миг стала роднее, чем вновь так внезапно обретенный дом.        Всё в Тридевятом царстве стало на-редкость инородным и чужестранным. Даже собственная, не лишенная привлекательности внешность истинной принцессы казалась теперь иной. Жить так долго в теле безобразной огрихи оказалось не так уж и тяжело - она сумела свыкнуться даже с этим. Полюбить подобную сторону самой себя было трудно, почти невозможно, а смириться по неведомой причине вдруг стало легко. В конце концов, Фиону приучили к этому с малого детства. Добрая королева Лиллиан настойчиво учила своё милое выстраданное дитя смирению и ещё тогда совсем наивное детское чело охотно впитывало в себя весь сок слов, напутственным потоком льющийся с материнских уст.  Впитывало и запоминало.        Мать говорила обо всем и ни о чём одновременно. У нее часто не было ответов на бесконечную череду сменяющих друг друга вопросов. И порой, даже не находилось подходящих слов для утешения в который раз расстроенной дочери. Или напротив - иногда её отточенные как царственные движения правящей королевы фразы, казались через чур острыми и типичными. Такими, словно Лиллиан когда-то давно вызубрила их, и сейчас усердно твердила, стараясь загладить свою непомерную вину перед самой собой.        Что ж, теперь, собственное тело всё еще пышущее некогда привычной красотой и стройностью обнаружилось непригодным ни для самой Фионы, ни для её теперь уже мужа Шрека. То для него никогда и не было важно - это единственное, в чём она была всегда с завидной твердостью уверена. В конечном счете, всё, к чему она однажды стремилась - кануло в лету. Испарилось, как предрассветные сумерки, легкими росчерками разбрызганные по небесному полотну.        Шрек полюбил её не за красоту, но за душу. Как и она - искренне полюбила его за всё самое лучшее, что можно было только отыскать в великане, самовольно запершем себя на покрытом бесконечном мхом болоте. Полюбила, однако…что же тогда так заунывно стонало и настырно кряхтело в глубине её то и дело сжимающегося от боли сердца? Откуда долгими бессонными ночами томилось в груди полузабытое ощущение неправильности, некого досадного упущения?       Но когда она заметила в балконном проеме стройную высокую фигуру незнакомца, Фиона вдруг ясно ощутила, какого это - наконец-таки стать частью правильно собранного пазла. Найти ту самую заветную частичку в груде ненужного хлама, чтобы заполнить зияющую в почти идеально собранной картине пустоту. Тогда, он представился ей Шреком. И какой-то частью своей жалкой ничтожной души, она была готова поверить в это. Поверить, чтобы вернуть то, что когда-то ею было упущено. Возвратить ту историю, о которой она мечтала в детстве ещё совсем юной, несмышленой малышкой, а уже потом - взрослой девушкой, услужливо запертой собственной семьей в высокой башне. Оставленной там, ради того, чтобы ее спас прекрасный Принц из множества прочитанных взаперти сказок. И этим Принцем должен был стать отнюдь не Шрек и даже не охотливый до власти малорослик Фаркуад…       А теперь, Фиона непонимающе и недоверчиво косится на мужчину, что бесстыдно врет ей прямо в глаза и в этой белоснежной улыбке и хитром прищуре она не угадывает ни единой черты её собственного мужа.        «Нет, это не Шрек», - думает она, когда он прижимает её будто бы ненароком ближе к себе, уверенно ведя по длинному коридору подальше от замеревших в нерешительности родителей. Ведет так, словно знает каждый уголок её дома наизусть.        «Не он», - шепчет себе под нос, когда он склоняется к её лицу, совсем случайно, разумеется, задевая гладкой щекой кончик её немного вздернутого кверху носа.        Перед ней не её муж, это ясно как день, вяло текущий за многоликими витражными окнами. И это священное знание - её маленькая власть над ним, безымянным. Но Фиона угадывает в нём даже это. Он прост и ясен, как обычный, ничем не примечательный лист, упавший со спящего осеннего дерева.        Где-то в её покоях, на аккуратном резном столике, в маленькой позолоченной шкатулке надежно спрятан блокнот, где записано всё то сокровенное, что только можно было поместить в её ещё совсем детском воображении. Тогда она мечтала называть себя так, чтобы одно полузабытое певучее имя было неразрывно связано с ней самой.  — Чарминг. - стоя в одиноких покоях, Фиона украдкой произносит запретное слово вслух - сначала совсем тихо, чтобы никто вдруг не услышал.        «Очаровательный. Прелестный» - всё это так подходит его ангельской внешности. Этим светлым локонам, призывно сияющим на березжащем закате. Сладкой, тягучей как мед мелодии его голоса. — Чарминг…- предательски зовёт в темноту ночи она и звук её несмелого голоса аукающим эхом отражается от розовых стен, что хранят страшные тайны вот уже множество лет. Она твердит его точно затерянную молитву. Пропевает его словно похороненную под драконьим пеплом мантру. Пробует на вкус и оно отдает той самозабвенной сладостью, какой пахнут мазнувшие ненароком по щеке мужские упрямо изогнутые губы.  Вот же он, её некогда потерянный пазл.        Фиона точно вор крадучись движется наощупь к чужим покоям, в которые сама не так давно отправила назвавшегося мужем незнакомца. Маленькие каблучки её туфель мелодично вторят хозяйке во след. Фиона не знает, что делает, когда рука по наитию сжимается в крепкий и твердый кулак, который вскоре несется ввысь, чтобы встретиться с ровной поверхностью пока ещё запертых дверей. И прежде чем покои  распахиваются, Фиона взволнованно задерживает дыхание…       Он отчаянно не ищет в лице вошедшей сочувствия, но когда поднимает на неё взгляд, мгновенно натыкается на неясный проблеск некой отдаленной тревоги, смешанной с чем-то более крепким…должно быть именно так выглядит веяние терпкой горечи сожаления?        О чём она - узница темных запутанных подземелий башни может сожалеть теперь, будучи здесь, в объятиях долгожданной свободы? В окружении безвозмездно любящей семьи. Вопреки всему идущая по длинной жизненной тропе под руку с грязным мерзким огром.       Чарминг отлично для себя знает, последнее чего он хотел бы - это снисходительной жалости к нему.  Только не от тебя, прошу…       Ибо этого всегда было и будет у него в достатке.       Она приходит к нему под покровом ночи - одинокая, похожая на бесплотный призрак далекого, несбыточного прошлого. Темно-синий бархат её плаща водопадом струится вниз, неумолимо ниспадая к ногам. Рыжая копна на-редкость привычно послушных волос открывается взору неспешно, с легким скользящим шорохом изящно отбрасываемого назад капюшона. Больше смертоносная убийца, чем прекрасная невинная дева.       Фиона настойчиво не смотрит ему в глаза. Они оба прекрасно знают - в эту минуту Принцесса самолично предает саму себя.  Своего мужа.  Своё долго и счастливо.        Слишком мягкая и женственная для настоящего мужчины рука вскидывается в её сторону и страждуще тянется в полутьме, наугад нащупывая нежный шелк её теплой веснушчатой кожи. Легкий мазок запечатляет полное трепета касание на темнеющих в полутьме его щедро выделенной царской коморки губах. Фиона отчаянно ищет что-то у самых ног, поджимает и без того тонкие бледно-розовые губы, безжалостно сминая бархат платья в неуемно дрожащих руках.  Дрожишь ли ты так с ним, моя милая…?       Чарминг знает наверняка, он отравил её своим ядом ещё задолго до этого момента. Задолго до этих внезапно выпущенных ядовитых шипов. За многие годы до этого одурманенного непониманием взгляда, которым она то и дело окидывает его фигуру в окружении напыщенных как и он сам дворян.       То была их маленькая неприметная игра, в которой в очередной раз Принц позволил себе проиграть.        Ему пророчили другую судьбу. Горячо любимая матушка клятвенно обещала ему, ещё совсем юному мальцу, что однажды, голова его будет увенчана короной, а рядом будет восседать на троне прекрасная принцесса. Фиона же имела в голове свой определенный сценарий, тесно связанный с Чармингом, где не было выделено место грязному ничтожному отродью. Стоя с ней здесь, он ещё не догадывается, что вскоре Фиона нанесет ему очередной удар кинжала в спину. Не догадывается о том, что в ближайшем будущем его мать будет мертва и ему больше не на кого будет положиться. Не у кого спросить совета. И некому будет ему вдолбить в симпатичную голову мысль о том, что именно его Нареченная своими руками лишит их обоих всего, что могло бы у них быть.  Не помогает ему ни в чем даже магия…       Чарминг верит, что искренне старался ради своих целей, но всегда этого было недостаточно - это уже традиция. Он знает это наверняка. У перманентно выкроенных наспех злодеев не бывает «долго и счастливо».       Он окидывает тяжелым взором грузно вздымающуюся пышную грудь. Осторожно, будто боясь хлесткого удара прикладывает к ней голову.  Совсем неспешно.        Лишь бы только не вспугнуть вольную птичку, самовольно забравшуюся в степенно душащие силки. Не развеять этот внезапно пришедший из сизого ночного тумана загадочный мираж.       Женское тело ощутимо напрягается, но стойко остается на прежнем месте. Заленая ткань её богато расшитого позолоченными нитями платья, нежно ласкает гладко выбритую щеку неудавшегося Принца. Чарминг смотрит на неё из-под опущенных ресниц несмело, почти по-детски невинно, отчего кажется ещё юнее и прекраснее. Лунный свет точно проходит сквозь него, обливая высокую фигуру особым светом. Темные тени танцуют на длинных белесых ресницах молодого мужчины. Он расслабленно улыбается, мягко растягивая пухлые губы и те не спеша тянутся вверх, точно подгоняемые чьими-то хитрыми узелками.        Мужчина отступает во тьму, лишая Принцессу последних искринок тепла, лишь для того, чтобы мерно ухватиться натренированными пальцами за загадочно мерцающие перламутром пуговки на собственном изысканном камзоле. Одна за другой они покоряются его безмолвной воле. Одна за одной - сдаются в желанный плен. Тяжелый волчий взор вспарывает её натянутые точно тетива лука легкие, а Фиона задыхается, захлебывается собственным хриплым возгласом, когда он грубо хватает одеревеневшее женское тело, чтобы поглотить в эту вязкую густую тьму. И она, словно заговоренная, делает этот несмелый шаг навстречу, позволяя крепким, ещё пока совсем незнакомым рукам легко обхватить тонкий изящный стан в крепкое тугое кольцо, чтобы сжать так сильно, как никогда прежде никто себе не позволял.        Узкая женская ладонь предостерегающе упирается в сильную обнаженную грудь. Тепло его разгоряченной кожи дурманит, опутывает сетями точно хитро плетущий жесткую паутину паук.       Она должна была знать наизусть каждую родинку, щедро разбросанную по его стройному гибкому телу. Ровно такому, какого у её мужа никогда и быть не могло. Она могла бы с поразительной детальностью запечатлеть в памяти, как ярко и красиво могут переливаться серебром и золотом  его светлые волосы в лунном свете звезд их общих супружеских покоев. Фиона могла бы вечность дышать этим тяжелым ароматом алеющих в королевском саду пышных роз, исходящим от него мощными потоками воздуха. Ей было суждено самой злодейкой судьбой завороженно смотреть в эти голубые точно холодные льдинки глаза, боясь моргнуть, разорвать этот гипнотизирующий змеиный контакт их борющихся друг с другом глаз и видеть там, в темнеющей глубине радужек клубящуюся дымом страсть и похоть, предоставленную, уготованную лишь только ей одной.       Это не её муж. Они совсем не похожи. Она знает это точно так же хорошо, как знала то, что стоит последним солнечным лучам покинуть пространство, как всё тут же изменится. Оно заберет с собой привычную красоту, оставив после себя лишь зеленеющий оттенок кожи ужасного огра. «Красотка — днём, в ночи — урод… И так за годом год, покуда поцелуй любви вид истинный вернёт».       Чужая тяжелая ладонь зарывается в водопад девичьих волос, вызывая табун бегущих вниз по хрупкому позвонку мурашек, медленно скользит вверх, сжимая затылок. Вторая свободная рука Принца хватко цепляется за призывно сверкающую серебром и разномастными камнями диадему, небрежно стягивая её, крепко сжимая в длинных музыкальных пальцах. Рубиновый отсвет центрального камня огненным отблеском вспыхивает в аквамариновой глубине его глаз и Фиона едва удерживает себя, чтобы не отступить назад, наблюдая как алчно мерцают голубые звезды на его красивом лице. Легко отброшенная за спину диадема летит в сторону, заставляя вздрогнуть от резкого неожиданного звука бездвижно замершую Фиону.  Он не Шрек.       Шрек никогда не посмотрел бы так на символ ускользающей словно песок сквозь пальцы власти их семьи.       Фиона жадно наблюдает за этим выточенным точно из мрамора бледным, словно никогда не видевшим солнца телом украдкой, все отчетливее ощущая себя грязным воришкой, жалкой предательницей, не сумевшей побороть саму себя. Остановить тогда, когда тому было время. В конце концов, мы все - рабы своих желаний.        Она впивается в его шею как если бы страждущий в пустыне припал устами к долгожданной воде, кусает больно, клыками вгрызаясь в нежный холст его кожи, украшая фиолетовым и болезненно-пунцовым. Чарминг не уступает, кусаясь, смело и охотно огрызаясь в ответ. Сегодня он желает сделать ей больно. Что ж, у него как ни у кого другого есть на то полноценное право.       Чарминг не нежен с ней, как бывает бесконечно ласков долгими душными ночами Шрек. Он груб и напорист, но Фионе чудится в этом своя особенная прелесть. Он наступает на неё, зажимая руками приоткрытый в бесконечных стонах рот, оглушает, почти нерачительно швыряя на так и не растеленную кровать. Полупрозрачный балдахин колышется в воздухе, падая на их обнаженные тела скорбной снежной вуалью. Она впивается длинными ногтями в мужскую напряженную до предела спину, царапая, входя на неумолимую глубину в ответ на то, как он безбожно вторгается в её ослабевшее тело раз за разом: вероломно, расточительно, жарко.  Так восхитительно правильно и прекрасно.        Принцесса теряет себя здесь, в этих безлюдных покоях, рассыпаясь на тысячу вибрирующих осколков, а затем заново собираясь, чтобы в который раз разбиться с ним снова.        Когда Чарминг открывает глаза - на нерачительно смятой постеле необычайно пусто.        Когда Чарминг встречает её в бальном зале вновь, Фиона уже не смотрит на него с прежним восхищением и страстью, какой пылали серо-зеленые алмазы её глаз ночью. Она дарит ему прикосновение - точно такое же ласковое, какое преподносила под пологом тьмы, прежде чем размахнуться и ударить его, прорубая окно в реальность.        Фиона в который раз забирает их совместное «Долго и счастливо», чтобы навеки подарить другому.