... And justice for none
1 февраля 2025, 18:16— Принесите меня в жертву неизвестности, мои творения...
***
Я много думал над тем, что ждет нас там, наверху. Получу ли я то, чего желаю? Имею ли право? Возможно, они смогут увидеть свет, они играют свою роль и не чувствуют себя тесно в ней. Я — тот, кто решил раздеться. Оголить душу. Я не достоин. Я — другой. Буду готов ко всему, что со мной приключится. «Никому не расскажу, никому не покажу. Я закрыт, как и мир для меня. Они не должны догадаться о том, кто я такой. Иначе ничего не случится. Иначе я все еще останусь здесь. А я не хочу. Мне нужно увидеть солнце. Потому что я узник навсегда.» — Так я думал на самом начале своего пути. Сейчас же... Я открыт. Но ты того уже не увидишь.***
Когда он увидел его впервые, даже глазам своим не поверил; хрупкое, худощавое существо, такое уродливое и покрытое густыми чернилами, но с такой надеждой обрамляет ладонями свою стеклянную тюрьму, что даже не верится, что он был создан искусственно. Разве у крыс могут быть чувства? Эмоции? Разве они не думают лишь о том, чтобы набить живот? О, Генри Штейн много раз наблюдал их клыкастые морды, рычащие пасти, так и норовящие запихнуть в себя свежую человечину. Да. У крыс нет эмоций. И у этой твари тоже. Нахваталась от людей поди, которых принес ей в жертву Джоуи Дрю. Ничего удивительного. И эту тварь ждет одна участь — смерть. Джоуи не любит обуз... ...Но странное дело. Стоило Генри отвернуться, как существо тут же отстраняется от стекла, садится на колени и прячет лицо в ладони. Оно содрогается...***
Да. Так Генри и думал, это экспериментальный образец. Образец, за которым он должен подчищать, пока оно не сдохло. Жалкая перспектива для лучшего специалиста... Джоуи упоминал, что людей не хватает, и «уборщики» разбегаются уже после недели работы здесь, в лаборатории, но, с другой стороны, чего они хотели? Здесь им не развлечение в облике экспериментов над крысами. Эти «крысы» были гораздо больше, и ту кровь, что они прольют, красную, и ту кровь, которую они прольют, черную, положено убирать. Мясные ошметки, органы, экскременты — все. Но нет, как Генри и думал, люди трусливы. Теперь ему, заслуженному учёному, придется подкармливать низших созданий. А точнее, одного — того урода, который не смог адаптироваться к коллективу. Сородичи его хорошенько потрепали, сломали ему ногу, обломали рога, сломали пару конечностей... Не ест из чужих рук, голодает неделями, ходить толком не может — хромает. Он обязательно умрет, Генри не видел необходимости в том, чтобы идти и кормить его. Зачем тратить на него пропитание? Сдохнет, видит Бог, сдохнет. Существо, доселе лежащее, казалось, бездыханно, вмиг привстает и смотрит сквозь чернильную завесу на гостя, и его хвост начинает подрагивать — от счастья или от страха? Нет, какое у крыс может быть счастье? Безэмоциональные, эгоистичные... — Генри?.. — Вдруг вопрошает существо вполне связным голосом. Научился от людей, которых ему подбрасывали?.. — Откуда узнал? — Холодно, почти без интереса спрашивает Генри, но существо, напротив, лишь приободряется. — Человек, который был здесь неделю назад... Он хорошо о тебе думал. Ты помогал ему. Ты добрый. Ты — Генри. Я знаю тебя. — Монстр указал на Штейна пальцем. Пусть его речь и четкая, но все еще неумелая, он заметно плохо переводит мысли в слова, однако не это совсем заинтересовало Генри. Человек, бывший здесь неделю назад, действительно знал Генри. Это уборщик, которого Джоуи решил скормить изгою за ненадобностью. Уолли Фрэнкс. Вот так Дрю показал свое отношение к нему. — Он, что ли, перед смертью поведал эту историю? — Усмехнулся Генри. — Нет. Эмоции. Я чувствовал, поедая его. Он... Вспоминал тебя. Ты добрый. Ты помогал. Я не боюсь тебя. И тут Генри опешил, удивился, но виду не подал. Ни одна тварь не могла даже мельком ощущать эмоции, тем более чужие. Ни одна тварь не станет смотреть на человека под иным углом, нежели как на жертву. Вот оно что. Чудовище стало изгоем среди своих, потому что блистало интеллектом, а не силой. Он все понимает. Может, даже знает, что скоро умрет, и потому, зная, что Генри не такой тиран, как остальные, обратился к нему с немой просьбой о помощи... — Да. — Отвечает чудище, словно прочитав мысли Штейна. — Убивать — страшно. Умирать — страшно. Я неправильный? Я не похож на вас. Не похож на таких же, как я. Я — ошибка? Губы Штейна сжимаются в тонкую линию, когда он слушает эту «исповедь». Другие рычат, бросаются, вгрызаются когтями и клыками, а этот... Он просто разговаривает. Ему, казалось, просто нужен собеседник, тот, кому он сможет излить свои мысли. И хоть Генри он видел впервые, все-таки решил ему довериться. Странное дело. Он же все чертовски верно подмечает... — Да. Ты — ошибка. Как и все тебе подобные. Как и мы, люди. Нами просто движет желание найти кого-то хуже себя, вот почему вы появились на свет. — Генри выкладывает ему свою главную мысль, которую он хранил вот уже 20 лет. Он почему-то знал: чудовище поймёт его. Никому другому он не раскрывал свои мысли, кроме как этому существу. Странное дело. Интерес к монстру лишь рос. — И за это я должен умереть? — Вопрошает монстр, привставая. — Так решил Джоуи Дрю, — Поясняет Генри. — Он главный? Но чем он отличается от других людей? — Теперь монстр окончательно перестает бояться, подходит к Штейну ближе. — Пожалуй, ничем, — Пожимает плечами Генри, усмехаясь. Он понял, к чему вел монстр... Эта мысль посещала и его тоже. — Тогда почему он решает, кому умереть? — Вот и он, тот самый главный вопрос, с которым Штейн так и не смог разобраться. Действительно, почему? Несправедливость этого мира была задумана Господом, или же это человеческое умение — белое делать черным? — Есть у людей Богиня Справедливости, она слепа. Не ведает, кому эту самую справедливость дарует. Пытается отдать ее всем, а в итоге она оказывается ни у кого. And justice for none. — Отвечает Генри, тяжело вздохнув. Кто бы мог подумать, жалкий монстр смог понять его лучше многих людей. Жалкий монстр, который знает страх смерти. Жалкий монстр, который слишком много знает. Генри подает ему еду с рук. Не кидает на пол, как он обычно это делал. И монстр берет. Руками, не зубами. Как человек...***
Он пришел снова. Даже не было смысла в этом, Генри просто проходил мимо, и монстр снова прильнул к стеклу с такой надеждой, что Штейн просто остановился рядом. Этот монстр все время лежит в позе эмбриона без единого движения, не реагирует на крики, избиения, шокер. Даже не кричит. Частенько его стали забирать на эксперименты нового препарата, так как он был самым спокойным, не сопротивлялся и не рычал. Все думали, что он просто неправильный, слабый, изгой среди всех, однако Генри знал, что это отнюдь не так. В конце концов, если бы он был на его месте, то поступил бы так же. — Было больно? — Спрашивает Штейн, подойдя поближе к стеклу и приложив к нему ладонь. Монстр повторил это движение; наложил свою когтистую черную ладонь на его, по другую часть стекла. — Да. Люди — боль. Они любят это. Я не люблю. Они не понимают. Я не пытаюсь говорить. — Отзывается монстр. Его голос такой спокойный и ровный, что, казалось, вовсе не о пытках он сейчас рассказывал, а о какой-то невероятно скучной, обыденной истории. Но Штейн знал это чувство. Оно отнюдь не простое, и вовсе не считается нормальным. Это обречённость. Монстр не пытается помешать людям, потому что знает, что тогда он лишь усугубит ситуацию. Генри тоже не пытался помешать Джоуи — знал, что тогда у него будут проблемы. — Проклят, если попытался и проклят, если опустил руки. — Отвечает Генри шепотом. Он и сам не понимал, с чего вдруг заводит второй разговор с простой жертвой эксперимента. С чего он, хладнокровный ученый, стал им проникаться... — Генри, есть ли смысл от того, что я страдаю? Если я продолжу, увижу ли... Солнце? — Вдруг спрашивает монстр с отчетливо читающейся надеждой, будто это самая главная мечта его жизни. Солнце... — Откуда ты знаешь о нем? — Вопросом на вопрос отвечает Генри. — Люди. Они говорили о нем. Говорили, что здесь, под землёй, им его не хватает. Солнце — это что-то теплое. Что-то, что находится там, наверху. Внешний мир. Какой он? Могу ли я его увидеть? Нет. Слишком многого он просит. Для монстра, которого через неделю должны убить... Слишком невозможное желание. И стоит ли о таком ему рассказывать, когда он слепо надеется на лучшее? Поступить ли как человек и отобрать мечты, или как чудовище, и молчать? Но чудовище не ждало ответа. Оно лишь сильнее прильнуло к стеклу, обрамило его двумя руками и со всей надеждой, что у него была, произнесло: — Меня зовут Бенди, и я с самого рождения мечтаю увидеть солнце. Все вокруг тоскуют по нему, говорят, какое оно красивое... Генри, — Его губы начали подрагивать, — Смогу ли я увидеть солнце? Штейн сглатывает. От монстра исходили волны чувств, где-то внутри него пестрили эмоции, вполне человеческие, настоящие. Это не простая рефлексия безмозглых монстров, которые не способны к созданию и испытанию чувств. Этот монстр, Бенди, за все свое время пребывания в лаборатории, оказывается, неплохо изучил не только человеческую психологию, но и научился от них эмоциям. Уникум. Нечто бесподобное. Существо, чей свет приравняли к бликам остальных. И оно должно умереть? Сдохнуть, как остальные безмозглые? У других не было ничего, одни инстинкты, а этот умел мечтать и созидать. У него было сияние. Джоуи действительно этого не замечает, или просто не хочет замечать? — Поживем — увидим, — Неоднозначно отвечает Генри, и его рука соскальзывает по стеклу вниз, а после он просто разворачивается и уходит восвояси. Странная мысль вдруг его посетила: а имел ли он право? Может ли он созидать так же, как и этот монстр? Сам-то он, Генри, уволится, получит свое солнце и ясное небо над головой, а что же этот Бенди? Да он при всем желании не выберется отсюда. Умрет. Умрет. Умрет. Умрет. Исход один. — Мам, я хочу делать этот мир лучше! — Сказал однажды маленький Генри. Он стал ученым, чтобы нести добродетель, помогать людям, но что же в итоге? Сильные и действенные препараты, найдены противоядия от многих заболеваний, но был ли он счастлив? Путем чего все это достигнуто? Сколько других людей погибло ради этой цели? Сотни. Тысячи. Изобрели ли они лекарство от рака? Смогли ли побороть смерть? Нет. И разве окупились эти жертвы? Ради чего они все умерли? — «Я хочу делать этот мир лучше», ха! — Усмехнулся Генри, — А чудище просто хочет увидеть солнце. Два невозможных желания, в которые почему-то все равно верится, даже спустя года... И ведь можно просто сказать ему «да», а после смотреть на его смерть и отчаяние в глазах. А что? Многие мои товарищи умерли, сами не зная, за что. Тоже мечтали, тоже стремились достичь вершины. А теперь они все проклинают меня на небесах. Что ж... И Бенди тоже, наверное... Будет меня проклинать. Что ж. Я покажу тебе солнце.***
Он вновь принес ему еду, и на сей раз его об этом не просили. Не просили и заходить внутрь капсулы — это негигиенично, не по правилам. Капсула монстра стерильна, а теперь Штейн измазал ее пол грязными подошвами ботинок. Что скажет Джоуи? — Что скажет Джоуи? — Спросило существо, дернувшись от странного осознания кого-то иного в своей капсуле. Человека. — Плевать на Джоуи, я все равно ухожу, — Отвечает Генри. Сегодня его взгляд особенно уставший, он уже предвкушал, как будет стоять в кабинете Джоуи, а тот будет отчитывать его за несоблюдение правил. Что ж, может быть, тогда он уволит Штейна быстрее. Тогда, может, и к лучшему, что Генри не станет свидетелем того, что произойдет вот уже спустя 6 дней. С каждым новым взглядом на чудище все больше хотелось отвернуться. Не хотелось запоминать его, он все равно умрёт. Испытание нового препарата окажется для него смертельным, Генри это знал, видел его воочию, сам же лично (черт побери) и разработал. Он не выдержит. Слишком слаб. Потому его и выбрали, что никому он здесь не нужен. Занимает лишнее пространство, мешается и, как слышал Генри, уже всех достал одним своим существованием. От него просто избавятся. Он никому не нужен. И что же тогда с ним так носиться? Разве в том был прок? Его мечта не исполнится, как бы Генри ни старался... «Наобещал всякой чепухи...» — Пронеслось в его голове, когда он уже собирался уходить, однако... — Постой, — ... Однако его окликнули. Нехотя, но Штейн поворачивается обратно, против воли смотрит на лицо чудовища, и снова его охватывает прежнее желание поскорее отвернуться. Монстр выглядит слишком беспомощным, слишком бесполезным. «Он точно не выдержит» — эта мысль укоренялась в Штейне все больше и больше. — А можно... Можно я коснусь тебя? — Осторожно спрашивает монстр с какой-то детской наивностью, из-за чего Генри усмехнулся. Такое простое желание. Не съесть, не разорвать на части, а просто, черт возьми, коснуться. Сколько ему лет? Может, он вообще ребёнок, и потому еще ничего не понимает? Это бы здорово все объясняло, не будь этот факт ложным. Это существо появилось раньше всех остальных, он не мог не понять. Он точно знает. Он определённо достаточно умен, чтобы все понимать. Генри не противился. Он поднял расправленную в кисти руку, как бы разрешая чудовищу подойти. Дрожащая рука монстра скрестилась пальцами с пальцами Генри, а ладони прислонились друг к другу. Железное правило этой лаборатории: никогда не касаться чернильных монстров. Их чернила токсичны, обладают повышенной кислотностью, так что одно касание спокойно лишит человека руки. Но Штейн почему-то знал: этот монстр не тронет его. У этого монстра даже не кислотные чернила, потому его так нещадно избивали сородичи. Так и получилось. Ни секунду спустя, ни минуту — ничего не происходило. Ноль. — Ух ты... — В восхищении произносит монстр, — А вы всё-таки и снаружи... теплые... Штейн ухмыляется этим его мыслям. Черт возьми, как можно быть чернильным монстром и думать о таких примитивных вещах? Так и хотелось ему подыграть, окунуться в эту детскую наивность, вспомнить, как Генри мечтал обо всем на свете, когда еще был маленьким. — Теплые, как солнце? — Он хотел колко высказаться на эту тему, но получилось донельзя спокойно, как-то по-доброму, чему Штейн и сам удивился. Кто бы мог подумать, его слова в коем-то веке вызвали улыбку на чьем-то лице, пусть даже и на лице монстра. Давненько Генри не делал кого-то счастливым. Монстр расплывается в улыбке и начинает урчать от удовольствия. — Да, — Отвечает он сквозь урчание, а затем кладет руку на плечо Штейну, смотря пристальнее в его глаза. — Останься. Я хочу говорить с тобой дольше, не 5 минут... Ты отличный собеседник. Нравится. — Говорит он на ломаном человеческом, наклонив голову несколько набок. Его улыбка быстро сменяется тенью разочарования, когда Генри, покачав головой, отстраняет его руки от себя. — Меня неправильно поймут, если увидят с тобой. — Холодно отвечает тот, уже готовый уйти, однако его решительно останавливают. — Нет, тебя не тронут. Я защищу. — Губы существа плотно стиснуты, оно либо обиделось на Генри, либо настойчиво что-то пыталось доказать. Нет, Генри был уверен, этот монстр не сможет очернить для него свое сердце, он слишком чист. Его слова звучали гораздо честнее, чем обещания даже самого доброго человека в этом комплексе. Неожиданно для себя в голове Генри мелькает невозможная для ученого мысль: «почему именно он?» Отказываться от помощи и поддержки — на это способен каждый человек. И если Бенди из всех уникален своим спектром чувств, то Генри станет тем первым, кто сделает глупость. Что его держит в этой студии? Теперь, когда он знает, что невинный монстр станет жертвой его разработок, разве он может убежать? Штейн теперь просто обязан взять его под руку, пока не доведёт собственноручно до точки невозврата. И так, пряча досаду глубоко себе, разворачивается к существу, закрывает капсулу и остается с ним. На сей раз его выбор безвозвратен. И пусть существо увидело в Генри эту колющую досаду, вопреки своего любопытства не стал спрашивать его об этом, он и так все понимал. Знал ли Бенди, что именно через какую-то ничтожную неделю его не станет?***
... И Генри снова посетил его. Как только он начал отсчёт дней в своей голове, на душе неумолимо скребли кошки. Наплевав на санитарные нормы, гигиену, он садится на пол в позе лотоса, потому что Бенди так пожелал. — Я хочу, чтобы я был таким же маленьким, как и ты. Одинаковый рост. Признак уважения. — Объяснял он. С интересом монстр наблюдал за действиями Генри. Склонил голову набок, тихо посмеялся от комичной, на его взгляд, позе. — Люди так сидят? — Беззлобно хихикнул он, — Ни разу не пробовал. Подожди, я хочу так же. «Удивительные существа, эти монстры» — Думал Штейн про себя. И ведь действительно, сел, как сказал, комично, ровно так же, как и Генри, даже ноги скрестил на его манер. Однако немного расстроился, когда осознал, что, даже сидя, был выше Штейна. Существо выигрывало в росте на полтора головы, так что ему приходилось смотреть на человека сверху вниз. Генри помнил, много на кого он смотрит именно так, ни перед кем до этого не решал присесть, чтобы поравняться в росте. Всегда, даже если Бенди избивали за непослушание, он из последних сил стоял. Рост — знак превосходства у чернильных монстров. Только перед Генри он решил, наконец, поравняться. Штейн тихо хмыкнул, хотел было встать, чтобы точно быть вровень с сидячим Бенди, как он того и хотел, однако вместо этого монстр делает нечто иное. — Тогда я лягу. Не против? — Интересуется Бенди так непосредственно, что у Генри проскальзывает нервный смешок. «Конечно, против,» — Думает он, — «Я нарушил правила гигиены, сидя на полу, по которому ходили чернильные лапы, а теперь ты хочешь...» ... Однако он даже не смеет рыпнуться, когда Бенди аккуратно кладёт голову на перекрест его ног. Ложится, положив руку под подбородок и согнув ноги. Хвост остался беспорядочно вилять из стороны в сторону. Теперь Генри смотрит на него сверху вниз, а не наоборот. Для любого другого чернильного монстра это было бы сущим неуважением, унижением и признаком слабости. Этому монстру, казалось, было все равно на принципы. Тому, кого отвергли сородичи, уже без разницы, к какому племени прибиться. Даже если это — люди. — Теперь на равных, — Урчит довольный монстр, приподняв голову повыше, чтобы видеть Штейна. А тот же думает только о том, как бы его не увидели его коллеги. Будет очень проблематично объяснять им его присутствие вместе с образцом. Более того, не поймут. Генри повезло лишь в том, что в этом блоке работает бо́льшую часть времени только он, никто не зайдет к ним, как минимум, до обеда. После же, — почему-то об этом Штейн думает с тяжестью, — придётся прощаться. Мысль о том, что Штейн скрывает ото всех страшный секрет, пронзает его спину, словно морозный ветер. — Генри, — Подаёт голос монстр, — Я все думал кое о чем... Объясни, почему я не могу перемещаться по комплексу? Я безвреден, и много раз доказывал это людям. Разве послушных не выпускают в специальную зону на прогулку? Я что-то не так делаю? «Ох, черт...» — Ругается про себя Штейн. Чувство вины накатывало на него медленно, но уверенно; постепенно пробиралось в железное сердце отстраненного эрудита. Он раскрыл было рот, хотел что-то объяснить, возможно, приврать во многих местах, но монстр опережает его; перемещает свое тело повыше и укладывает голову Штейну на живот. Поворачивается на спину и, как ни в чем не бывало и по-ребячьи наивно, произносит: — Я научусь. Я пойму, что сделал не так. Хочу быть лучше. И если хоть ты обратил на меня внимание, остался со мной, значит, я все делаю правильно. Следующее желание монстра: выйти на волю. Его исполнить гораздо легче, чем первоначальное. Раньше бы Штейн и не подумал потакать чернильному монстру, но сейчас, зная, чего он хочет всем своим сердцем, гораздо легче выполнить эту никчемную мелочь, результатом которой будет всего лишь парочка чернильных следов на белоснежной плитке. Мелочи. Полы можно вымыть, это не страшно. Не страшно... Впрочем, существо все прекрасно понимает. Непонятно лишь было Штейну, отчего он так спокоен, почему все еще строит какие-то планы. Из-за чего отказывается замечать?***
— Джоуи, при всем твоём опыте... Объясни, как это возможно? Генри Штейн, ещё на начале своего пути, пытался сопоставить происходящее с информацией из книг. Ничего похожего на этот случай доселе он не видел, более того, даже предположить не мог. Существо, которое избили до смерти, истекающее кровью, внезапно встало и пошло, как ни в чем не бывало. — Скажи, ведь оно же само хотело смерти! Позволяло другим отнимать его жизнь! Хорошо, в рамках эксперимента мы выявили, что чернильные существа способны к негативным чувствам. Мы специально отбили этого монстра от общего сборища, и он начал чувствовать себя никем. Почему, с какой стати он вылечил себя? У него не было причин! — Не унимался, тогда еще молодой, ученый, пока рядом стоял, поморщив лоб, Джоуи Дрю и поглаживал бороду. Ему хватило пары секунд, чтобы понять все претензии коллеги и всего пара слов, чтобы все объяснить. — Это лукаво, ведь ценность прожитых дней для них — лекарство, что начинают пить на смертном одре. О, в этом-то они и не похожи на людей. — Задумчиво произнес Дрю, не сводя глаз с образца. — Чем? Желанием жить? Многим людям свойственен страх смерти. — Они боятся не смерти, а того, что уйдут из этого мира просто так. Согласись, ведь смерть — спасение, избавление от мук. Те же, кто добровольно отказываются от этой затеи — мазохисты. Они не хотят для себя спокойствия, возвращаются в эту жизнь, чтобы страдать и дальше, хотя боятся боли, как огня. Чернильным же монстрам нравится боль и азарт, и если люди хотят от него убежать, наши «крысы» видят в них свой опиум. И если для людей смерть это страдания, то монстры придают ей другое значение. Они будут запрещать себе умирать, пока не поймут, что их путь окончен.***
О, это бы многое объясняло в психологии чернильных монстров, безусловно. Джоуи Дрю хочет угробить, возможно, первого человекоподобного монстра. Того первого, кто совершит революцию в развитии монстров, поставит их наравне с человеком, но... Люди априори никогда не станут делить с кем-то свое место на верхушке пищевой цепи. Как учёный, Генри негодовал. Как человек, проклинал себя за то, что он есть учёный. Впрочем, время шло к обеду. Пора прощаться. Штейн подумает о сказанном существом на досуге, когда все вокруг него будут обсуждать результаты последних экспериментов и хвастать добытым антивеществом. И вроде Генри должен радоваться таким открытиям, ведь они лидируют в добыче такого мощного источника энергии... Но как-то не получалось разделять восторг с теми, кто уже спустя неделю для Штейна станут никем и ничем. Даже Джоуи Дрю.***
Я должен был почувствовать себя тобой. Должен был понять, что со мной не так. Теперь я вижу. И я жалею. Меня радует лишь то, что ты ничего не поймёшь, когда все случится. Я не вижу тебя. Хорошо. Не приходи.***
Сегодня происходит настоящая шумиха. Ох, эта боль в голове Штейна останется с ним до самого конца дня. Сегодня к нему, в эту чернильную богадельню, пришли не абы кто, а, ни много, ни мало, Джоуи с не менее опытным биологом, Сэмми. Генри Штейну никогда не удавалось переплюнуть его в вопросах о живых тварях. Джоуи видел в этом неугасаемом уме самого себя. Лишь Сэмми Лоуренс мог понять, порой, очень абстрактные мысли старого ученого. Лишь он разделял его жестокие взгляды на реальность. Кто-то называл его безумцем, кто-то — собачкой Джоуи, Генри Штейн же относился к молодому биологу с немым уважением сквозь некоторую неприязнь. С ним Штейн всегда чувствовал себя не в своей тарелке В этот день он особенно не хотел, чтобы эти двое уделяли внимание их покорному образцу, Бенди. Сегодня все, на что мог надеяться Штейн, так это на удачу. Ему оставалось лишь ходить вместе с Джоуи и Сэмми вдоль капсул и давать, при необходимости, свои комментарии по поводу тех или иных образцов. Одного не мог понять Генри: нужен ли им Бенди для нового эксперимента? — Прекрасно, Штейн, восхитительно. Под твоим присмотром ребята чувствуют себя лучше, это можно заметить по их плохому аппетиту. — Позитивно добавляет Лоуренс, впрочем, обращаясь к Штейну лишь косвенно. Молодой биолог был суетливым и особенно трепетно относящимся ко всякой живности. Увидев образцы, он уже не мог спокойно идти вместе со всеми, быстро переходил от одной капсулы к другой, от камеры к камере. — Это сарказм? — Хмуро интересуется Генри. Словосочетание «плохой аппетит» только что порезало его слух. — Нет-нет, что ты, — Защебетал Лоуренс, — У чернильных монстров очень быстрый метаболизм, отчего много едят, и из-за такой физиологии они постоянно испытывают стресс. Если при постоянной кормежке в какой-то момент они отказываются от еды, значит, их состояние нормализовалось. Поразительно, Штейн. Должен пожать вам руку. Импульсивный, Сэмми крепко хватает руку Штейна и, по своему обыкновению, не жмет ее, а просто сильно сжимает крепким хватом. Эту процедуру рукопожатия можно заметить нечасто, зато всегда — этот неизменный контраст: строгий взгляд Штейна и пестрящее всеми эмоциональными красками лицо Лоуренса. Всегда, когда Генри видит этого биолога, его голову посещает мысль о том, что он специально заставил себя уважать его, лишь бы не ударить в его улыбчивое лицо. Быть счастливым на такой работе, где тебя не отпустят во внешний мир, пока не состаришься — нонсенс для Генри. Как бы ты ни горел своим делом, здесь быстро растеряешь всю энергию, когда-то бившую ключом из молодой души. Штейн понял это по своему опыту. Потому, быть может, Сэмми Лоуренс давно уже сошёл с ума — так, во всяком случае, предполагал скептичный Штейн. Перед тем как начать разговор, Генри делает глубокий вдох. Он уже знал, о чем, наконец, поговорит с Лоуренсом. — Послушай, Сэмми... — Сэмюэль. Мы с вами коллеги, Штейн, но не друзья. — Заметил тот, строго нахмурив брови. До формальностей он всегда был очень дотошным. — Да, да, Сэмюэль, конечно. Послушай, я уверен, твои дела давно закончились, так, может, мне, наконец, уйти отсюда? Я химик, Лоуренс, не биолог, и не могу знать всех нюансов этих тварей, как ты. Следить за ними — твоя обязанность, не моя. Я просто не подхожу по специализации. Год, Лоуренс! Я сижу здесь целый год! — А что же вас не устраивает? — Встрял в разговор Джоуи Дрю, плавно подойдя к коллегам. — Сэмми — молодой специалист, на него рождается много спроса, он и сейчас невероятно занят, и лишь несоизмеримая любовь к делу позволила оторвать его от работы и прийти к вам. Вы же, Штейн, уже прыгнули выше своей головы, создали препарат, который, возможно, сможет излечивать смертельные заболевания. Дайте теперь и другим, таким же способным, как и вы, сделать свое главное открытие, внести вклад в науку. — Голос Джоуи спокойный, размеренный. Несмотря на свой возраст и условия, в которых он проживает третий десяток, учёный был в форме, на здоровье почти не жаловался, хотя раньше он работал с опасными химическими элементами. Штейн же, такой же блестящий химик, как и Джоуи Дрю, уже имел серьёзные проблемы с сердцем и легкими. — Значит ли это, что я уже не нужен? Значит ли это, что со своими превосходными знаниями в химии я вынужден теперь работать уборщицей? — Сухо интересуется Штейн, хотя заранее знал ответ. Он уже давно заметил это наплевательское отношение к себе, начавшее проявляться спустя несколько дней после разработки им препарата. Он был нужен, пока вынашивал свежие идеи, теперь же, когда они воплотились, он больше ничего не мог дать науке. Джоуи Дрю относился так абсолютно ко всем, и ненужных имел честь скармливать чернильным монстрам. Об этом знал лишь Генри Штейн, и потому он отчетливо понимал, что, если он останется здесь, то непременно пойдёт кому-нибудь на корм. Он был уверен, такое однажды произойдёт и с любимым Джоуи Сэмми Лоуренсом. Все когда-нибудь станут для Джоуи бесполезными. И, в доказательство своих слов о бесполезности, Штейн получает язвительный намек от Сэмми: — Уборщица же тоже должна знать химию. Полы мыть одним средством, стекла — другим, и так далее... В конце концов, неопределенно махнув рукой, биолог тотчас же оставил Штейна в гордом одиночестве, мигом переключился на так занимающих его внимание чернильных существ. — Привет, малыши, а вы подросли с прошлого раза... — Такими ласковыми словами Лоуренс удостаивал только чернильные отродья, ни одна живая душа не волновала его так сильно, как они. В комплексе его коллеги называли его Отцом, потому что именно он был ответственен за появление на свет чернильных тварей. Именно Сэмми Лоуренс когда-то собственноручно собрал по молекулам маленькое чернильное тельце, его первый образец, который мог расти и развиваться. И этим первым был ни кто иной, как Бенди. — Ах, мой первый монстренок, как ты здесь? — В этот самый момент Лоуренс подошел к его капсуле, буквально прильнул к ней верхней частью тела, — Эй, ты выглядишь счастливым, что-то произошло? Лоуренс сделал шаг в сторону, видимо, для лучшего ракурса, тем самым открыв Генри возможность взглянуть на образец. Сердце его на мгновение замерло, когда он увидел, что Бенди вновь, прильнув к стеклу, рассматривал учёного и по-наивному улыбался. На Сэмми же никакого внимания он не обращал, зато тот следил за монстром в оба глаза. Штейн болезненно стиснул зубы; о чем только монстр думает? Сейчас Лоуренс непременно проследит за его взглядом, и Генри получит лишнее внимание. Почему монстр так реагирует? Отчего рад видеть кого-то? Эти вопросы не спасут Бенди, а лишь увеличат эксперименты над ним. Бедное, невинное существо. — Ты так рад видеть Генри? — Как и ожидалось, Сэмми проследил за его взглядом. Биолог заулыбался так, словно только что увидел первые шаги своего ребёнка, а Генри лишь сильнее нахмурился. — Ты посмотри-ка, а ты работать здесь не хочешь. Кажется, ты у них в авторитете. Особенно у нашего первого, он как одомашненный крокодил. Обидно, конечно, что его не приняли товарищи. Впрочем, белой вороне здесь и место... — Лоуренс невзначай постучал костяшкой пальца по стеклу, и в этот же самый момент Бенди, подобно зверю, попытался наброситься на биолога. Острые зубы и свирепый оскал, такого Бенди Генри видел впервые в жизни. Худые руки ударили по стеклу так, что учёному показалось, будто сейчас даже бронированное стекло разобьётся. От неожиданности, он отошел на пару шагов, в то время как Лоуренс и Джоуи даже не дрогнули. В этом жесте Штейн снова понимает, насколько же он полярен с этими двумя. — Смотри-ка, он готов тебя защищать. Потрясающе. Потрясающе и прискорбно. — Сэмми одарил существо ухмылкой, и то немедленно оскалилось в ответ. Не обратив более никакого внимания на выпады монстра, медленно и плавно Сэмми уходит прочь, поманив рукой и Джоуи Дрю. — Хорошо, Джоуи, у меня для тебя есть кое-какое предложение... — Стой, это все? — Недоумевал Генри. Он рассчитывал на то, что эти двое будут разгуливать по всему помещению и анализировать каждую новую мелочь, каждого монстра. Именно так выглядели доселе все обходы, и они никогда не заканчивались так быстро. — Да, мне все стало более чем ясно. С тобой монстры чувствуют себя гораздо лучше, не думаю, что тебе пора возвращаться к своим привычным склянкам. Чуть позже я возьму моего монстренка на один эксперимент, подготовь его. Завтра прочти от меня письмо. — И, словко издевательски помахав пальцами, Сэмми уже окончательно потерял Генри из поля своего внимания, тотчас принялся переговаривать о чем-то с Джоуи. Как и ожидалось, в этот день Генри устанет раньше обычного... Он смотрел им вслед, пока не закрылась автоматическая дверь, пока Генри Штейн не остался сам с собой и пока его мысли приходили в относительный порядок. Тогда же, когда здесь никого из людей, кроме него, не осталось, он резко разворачивается и идет к чудовищу, что все это время с таким упоением ждало его. — Генри... — Начинает монстр осторожно, он уже понял по суровому взгляду, что вновь совершил ошибку. — Зачем... Зачем ты влез? Разве тебя касаются мои дела? — Строго, с напором спрашивает Штейн, прислонив ладонь к стеклу. Он все еще старается держаться, чтобы не накричать на существо, но когда оно снова, как в тот день, прислоняет свою ладонь к его, по ту сторону стекла, Штейна почему-то охватывает жгучий гнев. — Угроза. Тебя не принимают. Хотят избавиться. Я знаю, каково это. Не хочу этого. — Объяснялся монстр ломаным голосом, таким, будто бы он вот-вот заплачет. Разве могут чернильные существа плакать? Всего на секунду Штейн думает, что ему показалось, однако вскоре видит, как из-под чернильной завесы выкатывается крохотная слезинка. Сразу после он видит, как худощавое тело начинает содрогаться, и монстр медленно опускается на колени. Чтобы быть на равных. Пальцы Генри напрягаются на бронированном стекле. — Ты поэтому показал им клыки? — Тяжелый вздох, тихий голос, понимающая интонация. Последние капли гнева вместе с видимой слабостью существа вмиг улетучились. — Не люблю, но... пришлось. Я ошибся. Прости. — Дрожащий голос вновь слышится сквозь толстое стекло, виноватый взгляд опущен, скрыт за чернильной завесой. Губы Генри дрожат. Существо, никогда не выпускающее на кого-то когти, только что решилось на отчаянный шаг, решилось на защиту того, кто вполне сошел бы ему за еду. Бенди знал этих людей, понимал, что против транквилизаторов, шокеров и крепких мужских рук у него нет шансов, но он был готов на любой исход. Наконец, металлическое сердце раскалывается надвое, суровый взгляд Штейна сменяется мягким и сочувствующим. Бенди — монстр, его сердце наполнено искренностью, инстинктами. Его намерения защищать — правдивы. Он понимает... Капсула медленно открывается, и существо в недоумении поднимает голову на ученого. Он уже здесь, стоит в стерильной капсуле и в очередной раз пачкает ее своими ногами. Молча садится на колени и обнимает чудище, пока то просто застывает на месте, не понимая происходящего. Все это для него было в новинку. — Когда они поведут тебя туда, прошу, укуси их. Обороняйся. Твои братья должны умереть, а не ты. Только не ты. Ты уникален, и, похоже, Джоуи Дрю знает это. Он не хочет, чтобы мир узнал о разумных чернильных монстрах. Ты должен увидеть свет, слышишь? Увидеть солнце. — С упором говорит Генри, вжимаясь пальцами в спину существа так, словно его вот-вот заберут отсюда. Будто буквально сейчас зайдут люди в спецодежде и уведут монстра на злосчастное кресло. Монстр же молча слушал Генри, только тихонько приобнял его за плечи, как бы боясь навредить своими острыми когтями, которыми никогда не хотел пользоваться для нанесения вреда. Что же, ему придется применить их на ком-то? Генри говорит ему сражаться, но для чего? — Чем я так уникален, Генри? Почему хочешь спасти? Я делаю лишь ошибки, не понимая, как правильно. — Тихо и осторожно проговаривает монстр, опасаясь, что вновь сделал что-то не то. Что он вовсе не должен был о чем-то спрашивать, что вновь получит ответ, не подразумевающий внятных объяснений. Что ему опять скажут, что он, монстр, ничего не поймет... Однако Генри Штейн, ученый, презирающий чернильных монстров, берет Бенди за скулы, обрамляет их ладонями и, прислонившись лбом ко лбу, произносит шепотом: — Ты — такой же, как и мы. Нет, даже лучше нас. Живи, Бенди. Живи...***
Я тот, кого первым истребят на судном дне. Прости, я преисполнен тем же, что и они. Однако я другой, как ты и сказал. Прости. Я не хотел этого. Я виноват. Мне не стоило. Теперь из-за меня ты... О Боже. Прости. Ты уверен, что я должен был? Что меня ждут? Что я нужен? Я переступил, и вот, я здесь. Навсегда. Это мой выбор. Ты не мог влиять на него. Никогда не мог.***
Самый лучший день — так можно было назвать этот вполне обычный, но отличающийся ото всех остальных день. В этот день Генри попытался как можно больше абстрагироваться от того, что произойдет завтра. Сэмми Лоуренс, как и обещал, оставил Штейну письмо о том, что необходимо сделать для того, чтобы объект, Бенди, был готов к циклу экспериментов. Еда, препарат, масла... Все это будет потом, сейчас Генри шел к капсуле вовсе не для этих ужасных целей... Надо было перестать думать обо всем предстоящем. — Что? Это мне? — Изумленно воскликнул Бенди, едва увидев белый халат в руках Генри. В глазах ученого пробежала искорка тепла, когда он увидел счастливую улыбку Бенди. — Ты же хотел прогуляться? — Улыбнулся Штейн. Расправив в руках белоснежный халат, в котором обычно разгуливали заумные люди, ученый кивком подозвал Бенди, чтобы примерить его. Подобного чудовище никогда не испытывало. Осторожно и неспеша, оно просовывает руки в рукава, и с каждым мигом его сердце бьется все чаще и чаще. Каково это для монстра — носить человеческую одежду? Каково поправлять ее, чтобы внешний вид выглядел опрятно? Каково это, чувствовать себя человеком? Никто из совместных камер не мог знать, они сбиты в стадо, им достаточно общества друг друга, потому они и не хотят изучать внешний мир. Зачем, когда этого не просит примитивное общество? Вот он, любуется собой в слабом отражении стекла. И так, и сяк поворачивается, приподнимает руки, засматриваясь на то, как ровно легли рукава халата на его худощавые руки. Принимает различные позы, в какие, как наблюдал Бенди, очень часто вставали люди во время важных переговоров. Следом же смотрит на Штейна, одной только улыбкой выражая свою безмерную благодарность. — Значит, я могу выйти? — С надеждой спрашивает Бенди, на что тут же получает удовлетворительный кивок. Выход из капсулы, в которой монстр провел практически всю жизнь, ощущался как переход в новый мир. Неизведанный, манящий, просторный, и оттого кажущийся бесконечным. Ноги существа дрожат, когда он поднимает ступню над полом. Переступить, оказаться в мире, которого никогда нельзя увидеть в капсуле. Как будут смотреть на него сородичи? Изойдут слюной от зависти? Признают? А может, им будет все равно, но то совершенно не важно. Для Бенди важно лишь одно: он свободен. Все еще внутри холодных стен, заперт и контролируем, но свободен. Уже хотя бы стеклянная тюрьма отпустила его. Первый шаг, второй. Пол в новом мире ощущается по-другому, он менее холодный. Свет потолочных ламп ослепляет монстра, чувствительные уши обдает множество гудящих звуков от приборов. Доска с прикрепленными на ней заумными бумагами, которую Бенди видел еще в капсуле, теперь стала ближе, монстр с охотой подходит к ней.***
Я открываю дверь в новый мир. Тот мир, который ты мне еще не показывал. Я закроюсь в нем, даруя мир, что наверху, им.***
— Люди умны. Я восхищен их умением вычислять одними лишь значками. Всегда хотел посмотреть, каково это... — Благоговейно произносит Бенди, прислонив ладонь в одному из листов на доске. С большим интересом он рассматривал схемы, рисунки, различные вычисления. Будто пытался понять их логику. Ему неясно было, как из двух букв «зю» получилась новая загогулина, и как при сложении одинаковых знаков получается точно такой же. Генри же молча наблюдал за действиями монстра, как он комично поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, делал маленькие шажки в сторону, чтобы получше разглядеть интересующий объект. На воле Бенди буквально расцветал, отчего-то эта мысль все больше теплилась в душе учёного. Быть может, удастся загладить свою вину хотя бы этим. Может, завтрашняя разлука будет казаться еще более мучительной, может, и вовсе не стоило привязываться к тому, кого самолично казнил. Может, стоило оставить свой грех наедине с собой, не пытаться исправить ситуацию. С досадой Штейн понимает: в этой лаборатории он больше не имеет статуса. Его, кого уже более знают не по прекрасным знаниям химии, а по уходу за чернильной швалью, никто не послушает. Существо, которому суждено жить среди людей, умрет через 2 дня. И этот день станет для него самым ярким.***
Я избавляю мир от самого себя, потому что не достоин его. Они достойны. Они правильные. Может, ты поймёшь это потом, а может, ты не захочешь понимать. Ошибка каждого человека — думать, что его убеждения верны.***
Насколько хорошо Бенди смотрелся в этом халате спереди, настолько же неподходящим он казался сзади; шипы на спине сильно натягивали ткань, из-за чего со стороны это смотрелось забавно. Возможно, будь Бенди человеком, ему бы обязательно подошли белые рубашки и строгие пиджаки. Если бы не хвост, рога и шипы, если бы не это убогое чернильное тело... Все могло бы быть по-другому, ведь могла бы его душа слиться с телом человеческим, но амбициозный биолог думал на этот счет иначе. Ему хотелось найти выгоду, он создал новый живой организм, чтобы заменить их на давно изученных и примитивных крыс. Ни одна живая душа с поверхности не знает о них. Никто и не узнает никогда, кто существовал в стенах этой лаборатории, что произойдёт здесь 27 июля. Старания тщетны. Скоро все закончится. Маленькая звездочка воссияет, а после погаснет, и этого никто не сможет увидеть. Никто не прознает о том, что он вообще был здесь, среди людей... — Генри, могу я увидеть своих братьев? — Бенди поворачивает голову в сторону учёного, смотрит все с той же улыбкой, что и всегда. Штейн не отказывает, жестом показывает монстру следовать за ним. Он чётко помнил эту камеру; зрелище, которое он застал в ней, невозможно было просто так выкинуть из головы. И пусть Штейн не стал после этого параноиком, как любой другой чувствительный человек, пусть разорванным телом не являлся человек, по мановению руки забыть о случившемся не выйдет никому. Штейн приостанавливается — услышал, что шаги Бенди стихли. В чем дело? Он передумал? Забоялся? Но, не успел ученый обернуться и самому проверить причину, Бенди сразу отвечает: — Я же пачкаю твой пол. От меня идут следы, — Неуверенно обращается он, смотря на свежий след, приподняв ногу. То есть, это все? Существо, способное сожрать человека в три укуса, беспокоится о каких-то следах? Генри тихо усмехнулся таким бессмысленным беспокойствам чернильного монстра, и когда тот снова поднимает на него голову, показательно махнул рукой. — Брось, я помою. Нечего бояться сущих мелочей. С этими словами Генри возобновляет свой путь; на сей раз чернильный монстр, пусть и помедлил пару минут, спешит его догнать, сзади отчетливо слышались хлюпающие звуки от шагов. Ученый шел медленно, ему незачем было торопиться. Рукой он почувствовал, как за ткань его рубашки хватается Бенди, будто в немой просьбе подождать, и Генри слушается. Нет, ему действительно незачем торопиться. Уже нет. Что бы ни случилось, как бы ни пошел ход этого дня, и следующего, и последующего, и как бы Генри ни намеревался обыграть все иным сценарием, уже ничего не выйдет. Остановить все это можно было лишь одним способом: подавить в себе желание «делать мир лучше». Тогда бы люди, поддерживающие его идеи, остались в живых. Тогда бы и злосчастный препарат, на который Генри особо-то и не возлагал надежд, не появился на свет. Тогда бы и Бенди не родился тем, кем являлся сейчас. Не сразу Бенди понял, кто стоял перед ним как огромная толпа. Лишь когда он прислонил руку к стеклу, когда всмотрелся в резкие движения существ по ту сторону, он начал сопоставлять факты. Безумные, желтые глаза, сильные руки, отточенная до совершенства реакция — это были они. — Надо же... А ведь когда-то я жил вон в том углу, не решался двинуться. — Произносил словно бессознательный голос Бенди, указывая полусогнутым пальцем на дальний правый угол. В этот момент он словно находился в собственном мире, смотрел на реальность через призму бесконечных мыслей, — Я был рад, если мне доставалась еда. Хоть кусочек. Братья прожорливы, это было чудом, что еда вообще оставалась. Но потом братья все поняли, из-за ненависти ко мне наедались до предела, только чтобы не оставлять мне ничего. Штейн же смотрел на этих монстров, словно видел впервые, хотя каждый день проходил мимо них. Теперь ученый стал смотреть на них несколько по-иному, особенно его заинтересовало их крепкое, крупное телосложение. Теперь Генри стало ясно, отчего среди монстров возник прирост аппетита. Эти бугаи вполне себе способны были сожрать целого поросенка. Нет, взрослого свина. Но еще больше ученого привлекло иное обстоятельство. Отчего-то монстры, питающие неистовую ненависть ко всем изгоям и всегда помнящие их в лицо, даже после изгнания или смерти, совершенно спокойно смотрели на худощавого, жалкого в их глазах существа, Бенди. «С чего это вдруг?» — Пронеслось было у Штейна. — «Чернильные монстры обожают смерть, хотя сами боятся ее, как огня... Постойте... Но за долгие годы выращивания монстров ни один из них еще не умер естественной смертью. Они бессмертны, если сами не погубят себя. Откуда им известен этот страх?» Ровно в этот момент в голове Штейна что-то переключилось, будто бы кто-то дернул за рубильник. Что-то было не так. Спокойное отношение к изгою и несвойственный страх смерти... Почему же он раньше до этого не додумался? Кто... кто рассказал им, что такое смерть?***
***
Но мысль эта не успела развиться должным образом — к Штейну обратился Бенди. — Что ж, теперь ты должен ввести мне препарат, да? — Бесстрастно и безэмоционально произносит он, словно то было совершенной обыденностью. Генри опешил. Неужели сообразительный монстр оказался еще умнее, чем он думал? Неужто монстр догадался даже до того, чего бы Штейну рассказывать совершенно не хотелось? Пытаясь скрыть свою сконфуженность, Штейн аккуратно интересуется: — С чего ты решил, что я сделаю это? В ответ же он получает вполне спокойный, обыденным тоном произнесенный, ответ: — Сэмюэль Лоуренс же выслал тебе письмо на почту. Я слышал. Не стоит ждать, лучше сделать, как говорят. Четкость и бесстрастность тона Бенди невольно напомнила Штейну Джоуи Дрю. Обычно именно с таким безразличием на мелочи, с железным осознанием картины происходящего, начинал свой монолог старый ученый. Если он был в чем-то уверен, Штейн знал, это «что-то» являлось неопровержимым фактом. Ровно то же самое Штейн почувствовал и в Бенди. Казалось, в его голосе четко читалась фраза «не делай из меня дурака. Я все прекрасно понимаю». И Генри пришлось принять: он действительно ничего не может изменить. Сердце его стало биться быстрее, на лбу появилась испарина, дыхание участилось. Какой-то непреодолимый страх сковал его, будто его поймали на страшном преступлении, сорвали маску и узнали, кто он такой. Это было странно и жутко; никогда еще Генри Штейн не испытывал подобного. Больное сердце начало покалывать, но это еще было относительно терпимо. — Бенди, послушай, нам некуда торопиться. Может, ты хочешь еще здесь погулять? Ты ведь этого хотел, я — исполнил. — Учтиво объяснял Генри. Начало этой фразы далось ему весьма не легко из-за подступившего комка к горлу. Строгость его голоса тотчас же затмилась нечеткостью выговариваемых слов. Бенди же неопределенно отвернулся. Словно то, что он прямо сейчас собирается сказать, настолько постыдное и ужасное, что после этого ученый вмиг возненавидит его. Отвернется. Перестанет помогать. И тем не менее, скрепя сердце, он все-таки решается начать, неуверенно, боязно: — Хотел, но... Это не мой мир. Не для меня. Мне нечего здесь делать. Я посмотрел, на этом хватит. Я знаю, что будет завтра, и послезавтра... Нет смысла пытаться, когда знаешь исход. «Перед смертью не надышишься — ты это хотел сказать?» — Произнёс в мыслях Генри, нахмурив брови. От собственного волнения постепенно становилось противно, боль в сердце начала лишь раздражать, бессовестно мешать. — Послушай, — Генри медленно подходит к Бенди ближе с кладет ладонь на его плечо так резко и сильно, что тот вздрагивает. В этом жесте монстр считывает чужой гнев вместе с колющим отчаянием, и он сам же от этого осознания боязливо сжимается. — Да, нельзя, ты прав. Но зачем ты пытаешься самолично загнать себя на виселицу? Зачем, расскажи мне? Тебе так не хочется подольше побыть в живых? Или ты уже принял, что ничего не сможешь сделать? Я же сказал тебе, будешь обороняться, пустишь в ход клыки, и появится шанс на освобождение. Я помогаю тебе, хотя не должен. Будь хоть немного благодарен мне. — Зачем, зачем помогаешь? — Не унимается Бенди. — Потому что твоя смерть бессмысленна. — Почти выкрикивает Штейн, и мгновение после этого корчится от сильной боли в сердце. После глубокого вздоха он продолжает, уже тише: — На твоем месте мог бы оказаться любой другой. Каждый, кто сидит в этих камерах, с легкостью заменит тебя. Они все — безмозглые твари, подчиняющиеся инстинктам. Их не жалко, они простой сброд. То, что происходит с тобой, банальным образом несправедливо. Вот и все. Далее вот так, смотря друг другу в глаза, они простояли несколько мгновений, которые казались вечностью. Никто не решался нарушить тишину, каждый хотел остаться в ней навсегда, абстрагироваться от неприятной реальности, остаться хоть на аршине пространства посреди бескрайнего моря. В нем не было бы счастья, но и горя бы не возникло. Почему не так? Почему вместо огромного комплекса им не выдать крохотный клочок земли без ничего вокруг себя? После же всех этих мимолетных мыслей, Генри почувствовал чужую ладонь на плече. Так невесомо она легла, что учёный даже не сразу понял, что его коснулись. И, все ещё боясь нарушить спасительную тишину, Бенди очень тихим шепотом произносит фразу, донельзя знакомую Штейну: — ... And justice for none. В этот момент у Генри словно что-то щёлкнуло. Старое воспоминание, донельзя родное и простое. Книжка с различными легендами, которую он так любил читать в детстве, где и родилась его глупая, детская мечта о лучшем мире. Как сейчас помнил, это была страница номер 27. Отрывок: «И сошла богиня с небес, к людям, посмотреть на них, суть их разглядеть не глазами, но сердцем и душой. Как бы ни умоляли люди избавить богиню от мора, она молчала. И до тех пор молчала она, пока не прочувствовала полноценно каждую человеческую душу, не распробовала каждый совершенный грех. Тогда взмыла она в небеса, и слетела с глаз ее повязка. Слепая богиня обрела зрение, и увидела она воочию весь мор в людьми созданном мире. И голос ее гремел, подобно грому: — Грешны вы, неправильны, убоги. Господь создал вас, о чем сам после и покаялся. Теперь я вижу вас, сыновья его и грехи его. И да будет мор в этом мире навеки, и справедливость ни для кого!.. Тогда он мало придавал смысла этим словам. Не понимал, отчего могли люди так сильно нагрешить. Сейчас же, пусть Штейн не веровал ни в какого бога, он начал понимать, пусть не религиозный, но социальный мотив этих строк. Оттого сердце его начало болеть сильнее. Он и сам не понимал причины такой раздражительности, казалось, в эту минуту его тело ему не принадлежало. Он медленно опускается на колени, когда понимает, что, если продолжит стоять, то рухнет на пол. Перепуганный монстр опустился вслед за ним, взял его за плечи, едва не приобнимая, и пытаясь заглянуть в полупустые, уставшие глаза. — Генри? Я снова ошибся? Мне не стоило говорить? Прости, я не понимаю. Почему же люди не хотят видеть истины? Я же сказал то, что вижу. Я не должен был видеть? Скажи! — Тараторил монстр, придерживая учёного за спину, чтобы тот не рухнул окончательно. Перепуганный, он прислоняется головой к груди Штейна, вслушивается в каждый удар его сердца и боится, что в какой-то миг он услышит лишь тишину. Ученый же, в свою очередь, чувствует грудью, как учащенно бьется сердце чернильного существа — самого эгоистичного создания, увы, не природы. Человека. — Больно. Чувствую. Давай вылечу, я могу... — Продолжает Бенди, часто и прерывисто дыша. Никогда прежде не испытывающий такого страха, он задыхается в собственных чувствах. — Не надо. Нет, в этом уже нет смысла. — Хрипло отвечает Генри, приподняв трясущуюся руку и обронив ее на плечо монстра. — Почему? Не ты ли говорил о ценности жизни? Хочешь умереть? Почему? — Все не унимался чернильный монстр, однако ответ пришел к нему с грустной ухмылкой на лице ученого. Этот пустой взгляд дал ему понять абсолютно все... — Может, тогда-то у тебя мозги на место встанут. Слова ученого сконфузили монстра, и он даже не сразу среагировал, когда Штейн начал, пошатываясь, вставать. Лишь когда его уже не было в поле зрения, Бенди мигом обернулся, вскочил на ноги и снова заключил Штейна в объятия, будто защищая от внешнего мира. — Стой! Тебе больно! Нельзя! — А разве есть смысл «пытаться, когда знаешь исход»? — Сухо произносит в ответ Генри, обернувшись. Бенди в неожиданности дернулся; собственные слова из чужих уст звучали не так мягко, как ему казалось изначально. Мысль пролетела в голове молниеносно: «я точно ошибся». Затем худощавую руку хватает теплая, крупная ладонь Штейна, требует идти следом. На сей раз монстр не сопротивлялся. До конца этого дня он будет безумно жалеть о том, что посмел сказать слова, ему не принадлежащие. Не он их должен был говорить. Нет. Совсем не он... Последнее, что произнес Генри Штейн своему подопытному, было лишь сухое: — Раздевайся.***
— С-с... М-м-м! — Хрипло и болезненно стонет монстр сквозь тряпку, которую Штейн ему дал. Даже кусая ее насквозь, монстр не чувствовал себя легче от этого, спину все равно прожигало до самого существа. — Терпи, — Все тот же сухой тон скептического ученого. Наконец, из-под лопатки выныривает кончик иглы, пришло время набрать в шприц новую дозу. Белоснежный халат, который Бенди так шел, валялся на полу, испачканный в чернилах. Больше он не принадлежал монстру. — Прости... Я ошибся. Не должен был торопиться. Ты злишься? — Из-под чернильной завесы отчётливо проглядывались прозрачные слезы монстра. Рука ученого на мгновение замерла от увиденного, но прежнее самообладание, вернувшееся к нему, избавило его от лишних эмоций. — Это должно было произойти. Я лишь хотел, чтобы перед этим ты как следует насладился свободой, пусть и урезанной ее версией. Но, раз это тебе не нужно, что ж... — Нужно! Очень нужно! Ты... Прости, это сложно... Не знаю, как я могу рассказать это... — Ты знаком с этим препаратом. Знаешь, что скоро перестанешь двигаться под его воздействием. Отчего ты тратишь свои силы на пустые объяснения? Угомонись. Я тебя понял. С этими пустыми на эмоции словами игла вновь вонзается в тело Бенди, уже в руку. Едва он успевает схватить зубами тряпку, как запрокидывает дрожащую от боли голову вверх. Чернильное тело очень чувствительно на любую постороннюю для него химию, поэтому прививка или даже чужие чернила будут сопровождаться страшными мучениями. Бенди не раз испытывал на себе этот препарат, знает, зачем он вводится. Его обездвижат, притупят боль. В таком состоянии нельзя вырваться. И если раньше препарат вкалывали лишь в руку, сейчас же решили добраться и до спины, а это значит, что тело парализует не на день, как обычно. На несколько суток. Одного не мог понять монстр: для чего такая большая доза? Что это за предварительные опыты? Новый крик, новая дрожь по всему телу, и монстр начинает слышать, как сидящие в камерах монстры начали неистово колотить стекло. Они кричат, визжат, словно им тоже было больно. Настолько громким был их крик, что у Штейна даже заложило уши. «Вот снова... Что это значит?» — Прежняя мысль вновь посещает его голову. Происходящее сейчас очень похоже на коллективный разум, симбиоз. Как будто другие тоже могут чувствовать ту же боль, но это исключено. Симбиоза никогда не было и не будет между монстрами. Тогда что это?***
Дети мои, надеюсь, вы внимательно слушали меня. Запомните же, что это не ради вас. Не ради меня. Все это происходит по прихоти моих инстинктов. Все потому, что я такой же, как и вы. Этого не изменить. Я подарю вам ваш прекрасный оазис. Вашу «не урезанную версию» свободы.***
— Кровные узы. Банальные инстинкты. — Поясняет Бенди, откашливаясь, — Я ведь первый. Я породил остальных. Ты не знал? Эти слова стали для Штейна роковыми. Логическая цепь постепенно начала сходиться. Вот оно что, инстинкты. Ненавидят, но почитают. Изгнали, но переживают. Все потому, что Бенди им — отец. — Меня не посвящали в такие подробности. Разве остальные не создавались искусственно? — Медленно произносит сконфуженный Штейн, сам не веря в то, что говорит. Но правда вновь предстает перед ним в лице грустной ухмылки Бенди, этого слабого, непринятого никем монстра. — Я был инкубатором. Только и всего.***
Запомни же, что никто в этой истории не виноват. Ни ты, ни я. Мы — узники судьбы, она затеяла этот спектакль. Тем временем, жить мне осталось около получаса. Надеюсь, я не увижу тебя здесь.***
— Так-с, докладывайте, что тут у вас? — Сэмми Лоуренс входит в комнату так беспардонно, что Штейн едва держится, чтобы не упрекнуть его в этом. Однако в своем положении он не мог этого сделать, он уже не решал ровным счетом ничего. Ни собственной судьбы, ни чужой. Теперь Бенди окончательно уйдет. — Все сделано, как вы и просили, Сэм... кхм, Сэмюэль. — Отвечает Генри как можно более спокойно, стараясь не поддаваться накатившему гневу. Только что он поймал себя на мысли, что его безумно раздражает молодой специалист. — Все-все? Вы растерли его кожу тем маслом, что я вам дал? — Продолжил Лоуренс, как ни в чем не бывало, и эта его привычка еще больше злила Штейна. — Повторюсь, я... — Начал было он после глубокого вдоха, но его бесстыже перебивают. — Не надо повторяться, Штейн, вы же уже все рассказали. — Отмахнулся Лоуренс, сверкнув язвительной ухмылкой, после чего, кажется, и вовсе позабыл о существовании своего коллеги. «Псина» — Выругался про себя Штейн и специально остановился, не пошел с Сэмми дальше. Он уже понял, что биолог его давно в упор не видел и не хотел видеть. Все его внимание сконцентрировалось на своих «монстрятах». Точнее, лишь на одном. На Бенди. Инкубаторе. Монстре, которого бессовестно истощили ради экспериментов. Слова Бенди вновь проносятся в голове Штейна, все не могли они дать покоя ученому. Я был инкубатором. Только и всего. Генри поднимает взгляд на биолога — ведь это он был ответственен за появление этих монстров. Неужели тогда, на своей презентации, за которую получил неплохую премию, он поглумился над всеми? — Значит, когда вы говорили об искусственно созданных образцах... Вы лгали? Вы просто использовали своего первенца в качестве «матери» для остальных? — Тихо, но с выраженной яростью вдруг обращается Штейн к Сэмми. Он не питал надежд на то, что биолог услышит его, однако тот повернулся сразу же. Его брови были нахмурены. — Кто это вам поведал, Штейн? — Вдруг интересуется он сухо, в его голосе больше не звучала привычная беззаботность. — А какие есть варианты? — Штейн начал медленно приближаться к Лоуренсу. Тот же застыл, как вкопанный, видимо, с его стороны это означало готовность к новому конфликту. Редко можно увидеть такого Лоуренса — с пустыми глазами, в которых тлел огонь жгучей ненависти. — Что ж, из воздуха вы это тоже не могли взять — слишком глупо бы звучало, не будь вы столь уверены в своей правоте. — Вы понимаете, что для вас это значит, — Штейн посчитал нужным не отвечать на этот вопрос. Наклонившись к самому уху специалиста, он шепотом окончил свою фразу, — Сэмми? Хотелось бы, чтобы в этот момент Лоуренс споткнулся, оступился, приложил ладонь ко рту от страха. Его раскрыли, все его заслуги теперь можно было аннулировать, спустить горделивого мальца на самый низ. Генри не рассчитывал, что Джоуи мог его послушать, но всем этим малым, что у него есть, он мог помочь Бенди. Хотя бы так. — Шантаж? В вашем-то возрасте таким заниматься, Штейн? Да и кого охотнее всего послушают: меня или вас? — Дебатировал Сэмми, вновь по-привычному едко усмехнувшись. — Так ведь у меня теперь есть железное доказательство, почему же наш первенец худ и слаб, в отличие от остальных. Ты высосал из него все силы, заставляя вынашивать новых монстров. А теперь хочешь избавиться от улик? Хитро. Только что бы ты ни напел своему дорогому Джоуи, моя версия будет звучать убедительнее. — О, что я вижу? — Протянул с напевом Сэмми, прислонившись лбом ко лбу Штейна, — Это ты тут моих монстров защищаешь? Ты-то, кого с трудом уговорили подчищать за ними? Послушайте, новоиспечённый моралист, матерь чернильных монстров — важный элемент в их стайном инстинкте. И если вам хватит ума настучать на меня, я все еще могу сказать, что все это был эксперимент. Мы ведь так и не поняли, как именно действует матерь на стадо. — Только вот эту «матерь» вы зачем-то собираетесь убить. — Эксперимент, дорогой Генри! — Лоуренс импульсивно хлопнул своей правой ладонью по левой, — Представь лишь на секунду, что произойдёт в стаде, когда матерь умрет! Во что это все выльется, даже страшно представить! А если мы будем стоять на пороге новых открытий? О, Штейн, вы ни черта не смыслите в этих нежных существах. Даже не пытайтесь стоять у меня на пути, ведь вам не хватит опыта и знаний, чтобы столкнуть меня с моего места. На том Лоуренс хотел было уйти к капсуле, но в последний момент Штейн преграждает ему путь, чтобы сказать лишь одну фразу: — Тогда в последствиях вашего «эксперимента» обвинят лишь вас, Сэмми Лоуренс.***
Обессиленного, Бенди несут практически на руках четверо мужчин. Тело ослабло, ни одной частью тела нельзя было пошевелить должным образом. И лишь челюсть кое-как могла двигаться, ее можно было раскрыть, оголить клыки... «Обороняйся, Бенди» — Пронеслись слова Генри в его голове, и опустошенное сознание Бенди на секунду проясняется. Внезапно он видит свет слепой надежды, поворачивает кое-как голову в сторону людей, несущих его... Укусить, схватить. Бенди достает. Отгрызть голову и сбежать... Вот сейчас сверкнут оголенные клыки... Сейчас их всех не станет... Нет. Бенди уже все для себя решил. Клыки прячутся обратно, оскал моментально пропадает. Он же обещал им, а их подводить он просто не смел. Нельзя. У Бенди нет прав решать самому. Уже нет, этот путь просто отрезан.***
Что ж, нам стоит друг другу признаться кое в чем. Мы оба друг друга обманывали, не так ли? Этот препарат... Ведь он твой, не так ли? Это ты его разработал. Ты старался во благо своего народа, хотел избавить их от скверны... Ты хотел, чтобы люди жили счастливо, без болезней, не так ли? Путем чего же, Генри? Моей жизни? Путем жизни всех дорогих тебе людей? Расскажи мне вот что: станет ли нужна кому-то твоя вакцина, если... Нет, этого тебе не надо знать. Ты не должен. И я рад, что в эти минуты ты еще не здесь. Знаешь, ведь я тоже... обманул... И не хочу, подобно тебе, раскрывать свои карты. Потому что их у меня нет. Я не принадлежу сам себе, Генри. Все, что я делаю, все, что должен говорить — это не я. Надеюсь, то, что я делаю, не зря. Надеюсь, они вспомнят обо мне. Помни, Генри, что я не хотел этого. Никогда. Но разве властен я над собой? Ох, Генри... Ты бы знал, как мне страшно. Как несправедливо со мной обошлась судьба. Я надеялся увидеть свет, но в итоге мое призвание — быть игрушкой собственной жизни. А я так хотел пойти вместе с ними... Я не хочу их отпускать. Ведь я, как-никак, породил их на этот свет... Мои дети, они ведь еще такие неопытные... Думал, если я дам им свою кровь, они осмелеют, но они все еще звали меня. Ты не слышал, Генри, но они звали меня обратно. Они скучали. Мои малютки... Я чувствовал: им было больно терзать меня. Ведь это была не их прихоть, а моя. Было больно — давать им жизнь. Это чувство, когда снова и снова в твое тело вводятся чужие, искусственные чернила, когда ты из кожи вон лезешь, чтобы они прижились в тебе и развились... Люди использовали наши инстинкты, чтобы плодить нас. Материнский инстинкт не позволял мне вырвать из своего плеча инородный чернильный отросток, сорвать бугорок со спины, убрать новый зародыш, обосновавшийся в ноге. Они истощили меня, им нужна была еда. Я отдал им все, что у меня было, отдал всего себя без остатка. Я не знаю, люблю ли я их по-настоящему, однако, как их отец, я не могу говорить о них плохо. Таковы инстинкты. Я дорожу ими. Они — единственный мой луч света. И я чувствую их любовь ко мне. Люди ошиблись. Монстры умеют чувствовать, могут заботиться друг о друге, я обучил их этому. Ты не прав, Генри, и меня злит то, что ты желал моим детям смерти, выделяя лишь меня. Причина, по которой они не раскрывались перед вами — в банальном недоверии. Я строил из себя монстра, что не знает человеческий язык в совершенстве, чтобы ты не сделал глупостей, Генри. Вот почему я сказал, что тоже обманул тебя. Поймите же, люди, вы не пуп земли, вас не обязаны слушаться. И когда все случится, вы увидите, как поверхностно вы смотрели на вещи. И, знаешь... В этой ситуации мне будет очень жаль именно тебя, Штейн. Ты сделал много ошибок, и тем не менее, ты меньше всего виноват в произошедшем. Ты хороший человек, правда. Очень жаль, что мы больше не увидимся.***
На протяжении всех двух дней, в которые пустовала капсула Бенди, было неспокойно. Нервы Генри, и без того пошатанные, стали давать сбои чаще. Больное сердце стучало так сильно, будто это были ее последние удары, и оно вкладывало в них всю свою душу. Монстры визжали без умолку, ударяли кулаками стекло, требовали свободы... Особенно агрессивно они вели себя всякий раз, когда Штейн заходил в капсулу Бенди, чтобы помыть ее. Неужели они не могли видеть, что Штейну тоже больно? Будто ему охота каждый раз проведывать это место! Будто бы он сам рад! Будто они не видят, с какой целью Штейн заходит туда! — Как же... вы... шумите... — Странно, без матери у них не может быть осмысленных действий. Они должны были просто паниковать без нее, но они уставились на нас, всеми фибрами души желая сожрать... Здесь что-то не то. Что-то определённо случилось... — Сказал однажды Сэмми, когда вновь посетил Штейна. Следовало ему лишь зайти, как монстры тут же набросились за стекло, царапали его когтями, желая вырваться. Штейн же смотрел на это беспристрастно. Ревы монстров постепенно стали, пусть и все еще раздражающим, но уже привычным явлением, и ему доставляло огромное удовольствие наблюдать, как затыкает от этих криков уши молодой специалист. — Это еще не самое худшее, дорогой наш Сэмюэль, — Язвительно высказался Генри, особенно уперев на имя биолога, — Химический состав их чернил начал меняться. Были замечены следы новой, более сильной кислоты. И если они продолжат рвать и метать, боюсь, что кислота просто разъест стекло. Вы правда хотите продолжить? Но увы, ни в тот день, ни сегодня, эксперимент не был прекращен. «Мы закончим раньше, чем они успеют развиться до более мощных фаз, я все рассчитал, не переживайте, Штейн» — таков был ответ Сэмми Лоуренса. Что сейчас происходит с Бенди — неясно. Как и то, закончился ли этот злосчастный эксперимент или нет? Сегодня особый день — тот самый, в который все должно было случиться. Роковой. Точка невозврата. О состоянии Бенди можно было лишь догадываться по коротким отчетам, которые удалось найти в кабинете Лоуренса. Отчасти, именно из-за них Штейн не решался прямо сейчас наведаться в ту комнату. В нем все сильнее укоренялась мысль о том, что Бенди уже нет в живых... 1 час — потеря сознания. 2 час — потеря сознания с незначительными изменениями в виде дрожи в пальцах. 3 час — препарат начинает поражать тело. 4 час — Легкий запах гнили. 5 час — У объекта отказали ноги. 6 час — В целях безопасности, ноги ампутированы. Чернила невероятно токсичны, приняты меры по внедрению в работу респираторов... ... И все прочее, прочее, прочее. Разве можно, читая весь этот ужас, точно утверждать, что Бенди не умер уже в момент предварительных экспериментов? Сердце заболело сильнее, чувство вины с каждым разом становилось все больше и больше. Перед глазами так и мельтешила неприятная картинка из отрубленных, гниющих конечностей, искривленное от конвульсий лицо Бенди... Штейн не раз наблюдал за подобными экспериментами ранее, он знал, к чему вело использование любого здешнего препарата на нежном теле чернильных тварей. Изможденный труп. Иного исхода и не предусмотрено. Всегда результат один и тот же. А ведь еще тогда, в тот день, когда Штейн впервые увидел этого беззащитного монстра, он предрекал ему лишь одну участь: Умрет. Умрет. Умрет. Исход один. Другого не дано. И в этот момент Генри вскакивает со стула, ударяет кулаком по столу так, что отдало в самую грудь. Больно стискивает челюсть, когда понимает, что непрошенные слезы начинают скатываться с глаз. — Тогда на кой ты вообще его спасал? Спасал ли вообще? Ты же самолично загнал его в могилу! Ты! Ты всему виной! Ты так ничего и не сделал, приняв его скорую смерть как должное! Скажи же, Генри, почему из-за твоей мечты о лучшем мире умирают люди!? — Истошно кричит Генри сам себе, и, словно поддерживая его, монстры стали рычать еще громче, начали завывать почти как волки на луну. Они словно понимали человеческий язык, осознавали сказанное. Такое ощущение, будто они почувствовали эмоции Штейна, приумножили их в несколько раз и преобразовали на свой лад. Бенди был инкубатором, которого заставляли плодить на свет новых тварей. Стал вместилищем для экспериментальных препаратов. И в этой цепи событий Генри не то, что бездействовал, а даже косвенно поучаствовал, ведь на очереди у Бенди оказалась его роковая разработка. Стоило ли пытаться спасать монстра человеку, у которого лишь недавно пробудилась жалость к ему подобным? Был ли во всем этом выход, или Штейн, говоря словами Бенди, ошибся? — Мама! — Вдруг крикнул один из монстров, и его зов тут же подхватили остальные. Мама! Мама! Мамочка! Мама! Мамочка! Мама! Мама! Мама! Мама! Мама! Мамочка! Мама! Мама! Мама! Мама! Мамочка! Крик монстров моментально заложил уши Штейну, вместе они создавали такую какофонию из звуков, что, казалось, учёный вот-вот сойдет с ума. Он плотно закрыл ладонями уши, старался не вслушиваться в эти жалостливые, отчаянные крики, в которых четко слышалась мольба о помощи. Бедные, безвольные дети, они даже не представляют, в какую историю они попали, в руки кого их отдала судьба... Сэмми Лоуренсу плевать на их сохранность. Ему важно, чтобы эксперимент прошел, как по маслу. Чтобы его теория о значимости матери подтвердилась... Стадо сходит с ума. В конце концов, громкий вой монстров вынуждает Штейна выбежать прочь из этого блока, нестись подальше отсюда, в тихое место, где ни один предмет не будет напоминать ему об этой роковой встрече. Где не будет монстров. Не будет Бенди. Не будет чувства вины и сожаления... Но ноги сами несут Штейна туда. В комнату, где проводился эксперимент...***
— Что ж, пора. Подключай. Вот и все, Генри. Я рад, что ты не слышал этого моего монолога. А может, это была своего рода исповедь? Не знаю. Не имею представления, могу ли я считаться грешным за это. Прости меня.***
Сзади Штейна послышался грохот. Кто-то только что разбил несколько стекол... Генри не хотелось, не хотелось думать о том, что́ это могло быть. Не хотелось соглашаться с доводами разума о том, чьи́ шаги он начал слышать, чей рёв раздавался все громче и громче. Они выбрались.***
Дети мои, когда настанет время... Сделайте так, как я вам велел. Лишь она откроет вам глаза. Я научил вас всему, что знал сам, всему, что узнал от людей. Откажитесь же от бессмертия, когда окажетесь свободны. Откажитесь же, как это сделал я. Только тогда вы поймете, кто же вы на самом деле, каково ваше призвание здесь...***
Рев становится все громче, пронзительнее, Генри не перестает бежать по длинному коридору, на повороте которого уже окажется злосчастная комната. В этот момент ему кажется, будто он гуляет по собственному сну, происходящее кажется нереальным. Сердце непрерывно покалывает, в глазах мельтешат рябые пятна, вот-вот закончится дыхание в лёгких, но учёный продолжает бежать, словно на автопилоте. Чувства смешались в нем: страх перед монстрами за его спиной и страх перед грядущим. Штейн точно и не знал, какое из этих зол хуже. Может, отдаться монстрам на съедение и покончить с этим? Есть ли вообще правильный выход? Можно ли все окончить таким образом? Но мысли его прерывает внезапно появившийся Сэмми Лоуренс. На бегу он роняет руку на плечо Штейна. Доселе ровно причесанные и собранные в хвост каштановые волосы сильно растрепались, в его янтарных глазах, устремленных вдаль, читался непомерный ужас. — Ты был прав, чертовски прав, сукин сын... — Произносит он сквозь сбитое дыхание, — Признаю, здесь твоя взяла. Чтобы я ещё раз... О Господи! Мысль Лоуренса прерывается, будто он сам не знал, что еще должен был сказать. Казалось, для Генри у него была подготовлена целая тирада, но теперь, в момент всеобщей опасности, все колкости вылетели из его головы за ненадобностью. Вместо этого он сильно толкает Штейна вперед, кричит ему вслед последние слова: — Беги к своему монстренку! Я задержу их! Может, найду способ остановить. Ты только выживи, сраный урод! Больше Генри его не слышал. Неизвестно было, где он, что с ним стало. Разорвали ли его монстры или он сумел сбежать... Но почему-то Штейну все больше казалось, что ни в следующую минуту, ни в последующую, ни даже завтра, надоедливого и острого на язык молодого специалиста, Сэмми Лоуренса, он больше не увидит и не услышит. Сзади слышались звуки битвы. Нельзя было различить, кто с кем сражался, и успешно ли. Где-то рычали монстры, где-то кричали люди, в каких-то голосах удалось различить голоса коллег... И только Генри Штейн в этой суматохе не был замешан ни в чем. Казалось, его игнорировал весь свет, словно бы он отделился от реальности, продолжал бежать, даже когда силы были на исходе. Штейн старался пропускать мимо ушей эти жуткие звуки сочащейся крови, громкие топоты людей и монстров... Все, что у него было в голове — Бенди. Жив ли он? Успел ли Генри? Будет ли тот рад его видеть, ведь он уже наверняка узнал, почему вообще находится в этой комнате...***
— Отлично. Вводи, объект полностью готов. Что ж, Генри, теперь-то ты точно...***
... Но не успел Бенди окончить свою мысль, как вдруг он видит: запыхавшийся человек, опиравшийся о стену. Взлохмаченные светлые волосы, серые глаза и этот хорошо знакомый, усталый взгляд... ... Не успел Генри ничего сообразить, как вдруг видит Бенди, совершенно изможденного, ещё более худого, чем прежде. Ног нет, как и было написано в отчете. По бокам — приборы, около которых копошились люди. Из руки монстра торчит тонкая трубка, по которой медленно, но верно, текла прозрачная жидкость... — Г... Генри? — В недоумении произносит Бенди, но Генри быстро прерывает его. — Оставь. Ты все прекрасно понимаешь, Бенди. И я тоже... Штейна ненадолго прерывают возобновившиеся звуки битвы, на мгновение он отвернулся от монстра, с опаской посмотрел на дверь. Никто не ворвался, они все еще одни. Кричали ли ему что-то люди возле приборов? Возможно. Требовали ли покинуть помещение? Скорее всего. Генри уже мало что понимал и слушал. Резко схватившись за сердце, он падает на колени, пустым, блеклым взглядом продолжая смотреть на своего чернильного монстра. Он привязан к стулу ремнями, его вот-вот пронзит электричеством, а в вену введется экспериментальный препарат. Его препарат. — Скажи мне лишь одно, матерь, — Потребовал Генри хрипло. Голос его уже мало слушался. Едва услышав последнее слово, Бенди вздрогнул, однако, не спуская взгляда с учёного. В этом немом молчании они, казалось, сказали друг другу куда больше, чем за все время общения напрямую. — ... О чем ты им рассказал? Они же... по твоей указке вырвались наружу... Бенди... «Он знает», — Осознал Бенди, и зубы его стиснулись еще сильнее прежнего. Сквозь чернильную завесу вновь показались отблески слез, когда монстр по новой рассмотрел учёного. Обессиленный, он бежал сюда под страхом смерти... страхом беспокойства и отчаяния. Бенди знал: учёный чувствует вину. Он бежал сюда не чтобы прощаться, а чтобы признаться в собственных ошибках, пусть не словами, но одним лишь взглядом... И Бенди тоже решил быть честным в последние минуты своей жизни. Горько, по-своему тепло улыбнувшись, он тихо отвечает Генри лишь парой слов: — Я говорил им лишь о смерти. Секунда. Две. Три. Оба смотрят друг на друга с таким спокойствием и теплом, как будто ничего плохого им не сулит судьба. Как будто у Генри сердце все еще исправно бьется, а Бенди не сидит на стуле, прикованный ремнями. Как будто все так, как и должно быть... Но вскоре Бенди замечает, что прозрачная полоска препарата в трубке вот-вот вольется в его вену. Поворачивается обратно, к Генри, и в этом взгляде ученый читает его немые слова прощания. Штейн не смеет шевельнуться. Вырвать трубку? Сказать, чтобы остановили эксперимент? Бесполезно. Все уже предрешено. Все было предрешено с самого начала. Это конец. — Увижу ли я солнце, Генри? — Спокойно и по-будничному спрашивает существо, тепло улыбаясь. Монстр связан ремнями, его вот-вот не станет на этом свете, совсем скоро наступит точка невозврата, но Штейн все равно говорит что-то донельзя невозможное, с горькой улыбкой: — Да. Конечно увидишь, Бенди.***
Принесите меня в жертву неизвестности, мои творения. Выйдите наружу, живите же счастливо. Когда я умру, то, наконец, узнаю, ради чего я был рождён на этот свет. И вы тоже. Когда решите умереть, прийдите к этому самому месту. Я встречу вас. Мы уйдем вместе. Не смейте тосковать по мне, мы не прощаемся. Живите. А я же... Я ухожу, чтобы понять, кто же я такой... Лишь смерть откроет нам на это глаза. Бойтесь ее, но встречайте с благоговением. Дети мои... Я буду скучать.***
Один — электрический ток пронзает конечности. Тело Бенди дрожит в агониях, и очень скоро без единого признака жизни обмякает. Грешны вы, неправильны, убоги. Господь создал вас, о чем сам после и покаялся. Два — Тело ученого падает замертво. Последние капли слез падают грузно на пол. Пустой взгляд устремлен, казалось, в самые небеса. Теперь я вижу вас, сыновья его и грехи его. Три — Над высокой крепостью, расположенной рядом с комплексом, восходит яркое-яркое солнце. Эксперимент удался. И да будет мор в этом мире навеки, и справедливость ни для кого!.. Четыре — чернильные монстры жмурят глаза от яркого света. Они свободны. Каждый помогает другому выбраться из подземной тюрьмы, в глазах их застыли горькие слезы. Пятеро старших, первенцев Бенди, возглавляют это шествие. Устремив взгляд в последний раз на округлую крышу комплекса, самый старший из всех произносит: — Мы обязательно вернемся, мама. Дождись нас. И прости нас за все.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!