II. Время выбирать

      Пятничное утро, наполненное душистой свежестью и угрюмой сонливостью, занесло в цветочный павильон «Розовый ветер» первого посетителя — приземистого, малость сутулившегося и с иголочки одетого. От пришедшего веяло прохладой, горячим кофе и пробуждавшимся городом.       Григорий Александрович исправно заглядывал к ним на протяжении полугода. Со второй встречи Инна узнала, что букеты покупались для дамы сердца, появившейся так «внезапно и прочно». С третьей — что дама сердца страсть как любила хризантемы, а потому другие варианты, ненавязчиво Инной предложенные, отметались в момент. Этим утром, словно наперёд чувствуя, она первым же делом выставила из холодильной камеры вазу свежайших магнумов — да так и замерла, над ними склонившись, когда звякнул колокольчик, а знакомая фигура замаячила на пороге. И лишь улыбнулась, поняв всё без слов по прояснившемуся взгляду и смущённому кивку.       Крафтовая бумага приятно шелестела от касаний пальцев. Сливочно-белые бутоны искрились в лучах пробивавшегося снаружи солнца. На противоположной стороне улицы между мясной лавкой и обувной мастерской сидел громадный пёс. В миру он был Акселем, но Инна нет-нет да звала его про себя Барбосом — право слово, так и просилось! Обитал Аксель в жерле торговых точек, считай, на птичьих правах — не единожды пытались спровадить животину местные барышники, да успехом те попытки не увенчались: встал на его защиту хозяин лавки, тучный угловатый мужчина с добрыми глазами и удивительно настырным нравом. Как он господ недовольных отвадил, для Инны осталось загадкой, да только Барбос, то бишь Аксель, с тех пор неизменно пасся под дверями мясного ряда. Холёный, с лоснящейся шерстью, неповоротливый — под стать новоиспечённому хозяину, сказала однажды Нора Аркадьевна, посмеиваясь, — и безотказный в своей любвеобильности пёс стал для Инны привычным явлением, оплотом незыблемости, которую всё реже удавалось чувствовать под собственными ногами. Тревоги обуревали её, и отмахиваться от них не было ни единого толка. Оттого утешение приходилось искать в вещах будничных и заурядных, лишённых всяких изысков, и, очевидно, поэтому крепких и правильных.       Когда Аксель широко зевнул, Инна не смогла сдержать улыбки. А день, несмотря ни на что, хороший, даже очень. Люди всё чаще проносились мимо павильона, и в движении том, вёртком и размеренном, ей чудилось нечто притягательное и безмятежное. Инна верила — с приходом весны мир перерождался, жизнь начинала очередной виток, а всё былое и закоснелое непременно оставалось там, в снежных и утомительных буднях, в безликости неба и в мёрзлом асфальте. Стоило лишь приглядеться, прислушаться, вдохнуть поглубже и…       Григорий Александрович рвано вздохнул. Инна глянула на него исподлобья. Перовский был хмур, словно туча над заливом. Он совсем не улыбался, не рассказывал с придыханием о курьёзных случаях, произошедших намедни. В ожидании букета он неловко мялся в стороне, с нарочитой заинтересованностью разглядывая окружавшее его убранство, словно оказался здесь впервые. Руки будто собственную жизнь обрели, попеременно находя себе пристанище то за спиной, то резким движением скрещиваясь на груди, и лишь изредка тянулись к переносице, чтобы поправить сползавшие круглые очки в тонкой оправе. От привычной дружелюбности, мягкости и по-детски наивной простоты не осталось и следа.       — Чудесное утро, Григорий Александрович, не правда ли? — подала Инна голос, стараясь звучать легко и непринуждённо. — Пришло тепло и сразу всё вокруг ожило и задышало. Это ли не счастье?       Перовский кинул на неё беглый взгляд и вновь поправил ещё даже толком не успевшие сползти очки.       — Да… Да, конечно, — промямлил он задумчиво, обратившись к созерцанию оживлённой улицы. — Вы, разумеется, правы, Инночка. Правы.       На лице, испещрённом возрастными морщинками, не мелькнуло и тени улыбки. Инна поджала губы. Атласная фиолетовая лента особенно ярко выделяла белизну цветов.       — Значит, Ваша дама сердца по-прежнему признаёт только хризантемы? — Градова мягко усмехнулась, потуже перевязывая стебли упругой лентой. Григорий Александрович посмотрел на неё удивлённо. — Поразительно, насколько человек бывает верен собственным предпочтениям.       Перовский наконец слабо улыбнулся — но, казалось, не столько Инне, сколько собственным мыслям.       — Если бы эти предпочтения распространялись не только на цветы…       Он не договорил. Тишина застыла между ними, и даже улица за витриной будто на мгновение притихла. Инна подняла на него глаза.       — Простите?       Григорий Александрович медленно покачал головой.       — Нет… Это я так. Бессмыслица. — Он горько усмехнулся. — Старею совсем.       — Вы? Стареете? Да будет Вам, — Инна облегчённо рассмеялась.       — Не верите?       — Нет.       — А зря, — заключил Перовский добродушно, и Инне привиделось, будто он и впрямь постарел на десяток лет у неё на глазах. Она машинально разгладила складку на крафтовой бумаге. За окном всё так же светило солнце, Аксель лениво перевернулся на другой бок, прохожие спешили по своим делам. Мир продолжал жить как ни в чём не бывало. И только человеку напротив, казалось, наступившей весны почему-то не досталось.       — Старость — это ведь не только, когда суставы ломит, — тихий задумчивый голос оторвал её от размышлений, — старость приходит, когда начинаешь чаще задумываться об оставшихся годах, а не о прожитых. С меня как обычно? — Он махнул подбородком на готовый букет, который Инна сжала в своих ладонях отчего-то излишне крепко.       Она не нашла, что ему ответить. Лишь заторможенно кивнула, разжимая затвердевшие пальцы.       Уже на пороге Григорий Александрович вдруг обернулся, встретившись с Инной взглядом.       — Скажите, Инночка… Вы верите, что можно начать всё сначала?       Инна замерла, растерянно похлопав ресницами. Вопрос сбил с панталыку. Перовский не торопился. Терпеливо стоял, прижав к сердцу букет. Взгляд его, обыкновенно живой и тёплый, был далёким и уставшим. И отчего-то вдруг показалось: спрашивал он отнюдь не из праздного любопытства.       — Думаю, можно, — прошелестела она, вдруг почувствовав жар, расползавшийся по коже, и, словно одёргивая себя, замотала головой. — Нет, я уверена, что можно. Главное, этого искренне захотеть.       Инна сжала кулаки. Перовский долго смотрел на неё, будто взвешивая услышанное. Потом кивнул:       — Спасибо.       — За что? — растерянно спросила она.       — За надежду.       Он улыбнулся — впервые за всё утро по-настоящему.       Колокольчик над дверью тихо звякнул.       Ещё несколько секунд Инна смотрела на дверь. Ей вдруг захотелось, чтобы Григорий Александрович вошёл снова и заливисто сказал: «Да не берите в голову, глупости это всё».       Не вошёл.       Колокольчик продолжал едва заметно покачиваться.       Инна шумно выдохнула, резко обернувшись. Машинально переставила вазу с диантусами на пару сантиметров левее, поправила карточки с ценниками, стряхнула со стойки невидимую пыль.       Аксель неуклюже поднялся с насиженного места и ленно потрусил к мясной лавке. Утро продолжалось.              Но вкус у него был уже совершенно иной.       К обеду тревога постепенно растворилась в рабочей суете. Покупатели сменяли друг друга, шелестел крафт, беспрерывно звенел колокольчик. Сдержанные, радостные, задумчивые лица мелькали перед глазами, точно цветные стёклышки в калейдоскопе. Дышать стало легче. Руки двигались привычно и уверенно. И лишь изредка перед ней всплывал образ Григория Александровича, его тихий голос, внимательный взгляд и простой вопрос, так неожиданно застрявший в памяти.       — Ой, дочка, мне бы что-нибудь эдакое, — прохрипела худенькая старушка, беспомощно оглядывая многочисленные букеты, — простенькое. Внучку хочу порадовать, только денег у меня — кот наплакал.       Старческая рука нырнула в карман серого плаща, и спустя несколько секунд в протянутой ладони появилась смятая купюра. Инна мягко накрыла холодные сморщенные пальцы своими.       — Об этом не переживайте. Лучше скажите, какие цветы любит ваша внучка?       Старушка округлила глаза, потерянно захлопала редкими ресницами.       — Дак эти, как их, — она нахмурилась, почесав впалую щёку. — Синенькие такие… Дай Бог памяти… Василёчки! Вот! — громко воскликнула и тут же смутилась.       — Василёчки, значит, — Инна одобрительно кивнула. — Будут вам василёчки. Самые красивые.              Павильон старушка покидала окрылённой. Напоследок всё пыталась всучить Инне надорванную купюру, но та лишь качала головой, заладив, что букет этот — небольшой подарок от их магазина, и деньги она не возьмёт. И только когда старушечьи глаза предательски заблестели, Инна заметила, что были они такими же синими, как васильки, которые эта маленькая, хрупкая женщина бережно прижимала к груди.       На этот раз дверной колокольчик звякнул очень тихо. Старушка медленно спустилась по ступенькам, обернулась, неловко перекрестила Инну дрожащей рукой и скрылась в людском потоке. Градова невольно улыбнулась.       В тот же миг за спиной раздался тяжёлый, демонстративно недовольный вздох.       — А давно так принято — работать себе в убыток?       Инна ощутила, как раздражение молниеносно разлилось по венам. Впору бы кое-кому прикусить свой длинный язык.       — Это не работа в убыток. Это — всего лишь доброе дело, — осеклась она и, обернувшись, процедила сквозь плотно сжатые зубы: — Если, конечно, тебе знакомо такое понятие.       Лера ехидно ухмыльнулась, постучав по столешнице нарощенными ногтями. На идеально гладком лице читалось всё снисходительное презрение, которое так верно выводило Инну из себя. Была бы её воля — и Лера никогда не разделила с ней одну стойку, одну маленькую подсобку и вообще бы на пушечный выстрел не приблизилась к их павильону. Но судьба распорядилась иначе.       Вернее сказать, Нора Аркадьевна. Два месяца назад хозяйка «Розового ветра» привела в павильон дочь своей старой знакомой, которой, по её словам, была обязана по гроб жизни. В чём там суть да дело, Инне, конечно, не объяснили — лишь поставили перед фактом и новенькую наказали обучить всему, что знала сама.       Лера оказалась вялой, безынициативной и, как вскоре выяснилось, удивительно равнодушной ко всему, что её окружало. К цветам она относилась чуть лучше, чем к сорняковой траве, и это подчас раздражало Инну куда сильнее, нежели колкий язык и откровенное пренебрежение к людям. Невдомёк ей было — как человек мог держать в руках свежие, благоухавшие цветы и не испытывать ровным счётом ничего?       — Доброе дело, значит, — протянула Лера с издёвкой. — Вот Нора Аркадьевна обрадуется твоей доброте, когда недостачу увидит.       — Не стоит так переживать, — Инна поморщилась, схватила секатор и принялась с нарочитой резкостью обрезать стебли тюльпанов. — Если потребуется, я сама заплачу за этот букет.       Лера громко фыркнула.       — Да мне-то что. Это ты вечно хочешь быть святее папы Римского. Думаешь, мир от этого изменится?       — Весь мир, может, и не изменится, — Инна отложила секатор и оглянулась, — но мир одного человека — вполне.       И сама подивилась тому, насколько твёрдо прозвучал собственный голос. Лера поджала губы.       — Какая же ты… — прошипела она и на мгновение замялась.       — Какая? — с вызовом спросила Инна.       Лера, впрочем, вызов приняла без раздумий: смерила Инну взглядом с головы до ног и бесцветно заявила:       — Наивная.       Инна замерла, почувствовав, как неприятно сдавило виски. Наивная… Что ж, пусть так. Она всего лишь верила в силу доброты — бескорыстную, живую и безмерную. Верила, что добро не обязано окупаться, чтобы иметь смысл. И если от одного подаренного букета кому-то становилось светлее — значит, всё это было не зря.       Для Леры же любое доброе дело непременно должно было приносить выгоду — остальное она считала пустой тратой времени. И в том был самый острый камень преткновения для обеих.       Звон колокольчика прервал затянувшуюся паузу. На пороге появилась Нора Аркадьевна.       Она всегда появлялась громко: вихрем залетала в павильон, раскатисто желая доброго дня. Следом за ней тянулся флёр терпких духов и мускусных ноток, мгновенно заполнявших всё пространство. Руки Норы Аркадьевны непременно были заняты букетами, открытками, подарочными коробками и разномастной канцелярией — перед каждым её приходом Инна гадала, что начальница принесет в их скромную обитель на этот раз, и почти всё время в догадках своих ошибалась.       Сегодня Нора Аркадьевна вошла в павильон совсем не слышно. Она молча кивнула, также тихо сняла с себя пальто и неторопливо повесила его на тремпель. Руки были совершенно пусты. В каждом излишне плавном движении чувствовалась попытка скрыть напряжение.       Инна нахмурилась, бегло переглянулась с Лерой, которая застыла в таком несвойственном ей удивлении, и прикусила губу. Что-то было не так.       Нора Аркадьевна, чуть помедлив, подошла к стойке, мимолётно коснулась её ладонью. Оглядела павильон, задержав взгляд на стеллаже с цветочными горшками, и, вздохнув, натянуто улыбнулась.       — Девочки, — начала она после оглушительного молчания. — Закройте дверь на замок. На десять минут.       — Сейчас? — недоуменно обронила Лера.       — Сейчас.       В её голосе Инна различила решительную покорность. Стоило дверному замку щёлкнуть затвором, а табличке перевернуться стороной «Перерыв» наружу, с Норы Аркадьевны словно разом сошла вся собранность. Плечи безвольно опустились, дорожки морщин на лбу проступили отчётливее, а взгляд стал донельзя усталым.       — Вы обе знаете, что значит для меня этот павильон, — Нора Аркадьевна нахмурилась, смотря в пол. На её лице больше не было и тени улыбки. — Когда-то мы вместе с мужем открыли его без особых надежд на будущее. Нам всего лишь хотелось дарить людям красоту и радость. В итоге из маленькой задумки выросло дело всей нашей жизни. После смерти Сергея я не смогла оставить этот павильон. Он стал для меня частичкой души. Но порой даже самые прочные, на первый взгляд, вещи ломаются под гнётом обстоятельств. В общем… — она застопорилась, нервно сжав пальцы. — Этот павильон больше не будет работать.       Инна почувствовала, как к горлу подкатил горький ком. Нора Аркадьевна глубоко вдохнула, словно заставляя себя произнести слова, которых избегала до последнего.       — Через две недели мы закрываемся.       Известие ударило под дых. Показалось даже, что земля на мгновение ушла из-под ног. Инна оторопело моргнула. Воздух стал вязким, царапающим внутренности.       — Но… Как? Почему? — собственный голос прозвучал чуждо.       — И что, нас на улицу вот так просто? — подхватила Лера с недовольством.       — Нет, не на улицу, — Нора Аркадьевна бросила на Леру нечитаемый взгляд. — Поэтому я и договорилась, что у нас будет две недели, чтобы вы могли что-нибудь для себя найти. Так бы уже завтра вышвырнули отсюда, — проворчала она, скрестив руки на груди. — Это здание отдали под строительство торгового комплекса. Я пыталась торговаться. Даже согласилась платить больше. Они сначала кивали, обещали подумать, а потом… Потом выставили такую аренду, будто здесь не цветочный магазин, а ювелирный салон. Мы бы не потянули. Хоть сутками напролёт цветами торгуй.       Происходящее казалось страшным сном. Инне хотелось кричать, но получалось лишь беспомощно хлопать ресницами. Не могло всё так глупо закончиться. Просто не могло.       — Неужели ничего нельзя сделать? — Градова вскинула подбородок, решительно глядя на Нору Аркадьевну. — Я готова работать сутками, если нужно. Я готова на всё.       Лера негодующе фыркнула, даже глаза закатила. В любой другой момент Инну бы этот жест привёл в ярость, но сейчас до высокомерной коллеги дела никакого не имелось. Пусть считает её кем угодно — наивной, беспечной, просто глупой. Неважно. Инна должна попытаться. Попытаться спасти часть своего дома.       — Это бесполезно, Иннуль, — Нора Аркадьевна мягко улыбнулась. — Я очень ценю твоё рвение, но работать наизнос я тебе не позволю. Так нельзя.       — Но…       — К сожалению, вопрос решен. У нас есть две недели, чтобы по-максимуму распродать букеты. Зарплату вы получите в полном объёме, это даже не обсуждается.       Лера удовлетворённо кивнула. Казалось, что эта новость привела её в чувство. Инна же неверяще заозиралась по сторонам. Цветы вокруг померкли, казалось, и вовсе перестав источать некогда сладкий аромат. Стены просторного павильона сжались, словно она оказалась в тесной и душной коробке. Невозможно. Это просто невозможно.       Когда Лера скрылась в подсобке, Нора Аркадьевна моментально приблизилась к Инне, которая всё никак не решалась сдвинуться с места, и осторожно коснулась её плеча.       — Я сделала всё, что могла, Инна, — промолвила начальница с нескрываемой досадой. — Я знаю, что значит для тебя это место. И полностью разделяю твою боль. Прости меня.       Инна сглотнула, прикрывая веки. Слёзы норовили сорваться потоком. Привычный мир рушился с небывалой скоростью, и похоже, что ей не под силу было собрать его осколки вновь.       — И как теперь?.. — едва слышно выдохнула она. — Я не хочу отсюда уходить…       Хватка на плече стала крепче.       — Я знаю, — раздалось тихо справа. — Но вообще-то… Для тебя есть одна идея. Не уверена, согласишься ли ты, но хотя бы выслушай.       Дверь подсобки со скрипом распахнулась, Лерина светловолосая голова замаячила совсем близко. Нора Аркадьевна убрала руки.       — Вечером заеду. Дождись меня, — шепнула она Инне и отстранилась.       Начальница ушла почти сразу. Скомкано попрощалась, накинув на плечи пальто, и выпорхнула торопливо на улицу, даже не обернувшись. Инна, проводив её напряжённую спину взглядом, вздохнула. В павильоне стало непривычно тоскливо. В глазах продолжало щипать.       — Ну и ладно, — хладнокровно бросила Лера, вновь устраиваясь на высоком стуле. — Наконец-то выберусь из этого болота. Заживу как нормальные люди. Тоже мне трагедия.       Инна медленно повернула голову:       — Да замолчи ты, — сказала едва слышно, не желая препираться с напарницей.       Лера, к удивлению, лишь спокойно пожала плечами.       — А что? Я неправду сказала? Болото — оно и есть болото, хоть «Розовым ветром» его назови, — припечатала она грубо и отвернулась к окну.       Остаток дня прошёл как в тумане. Колокольчик уже не казался столь звонким, а люди — такими яркими и непохожими. Лица сливались в единое полотно, мельтешили и растворялись подобно облачной дымке. Реальность обратилась зазеркальем. Осколками внутрь. Улыбаться приходилось через силу. Посетители улыбались в ответ, благодарили, уходили — и никто не догадывался, что для Инны этот день уже стал началом конца.       Лера покинула павильон ровно в шесть вечера. Она никогда не задерживалась дольше положенного — не желала отдавать «болоту» и лишней минуты. Инна болезненно ухмыльнулась. Странная штука всё-таки — жизнь. Одно и то же место для кого-то могло быть клеткой, а для кого-то — домом, покинуть который всё равно что расстаться с частичкой самого себя.       Взгляд невольно скользнул к холодильной камере. В самом углу сиротливо ютились кустовые розы, всё ещё ждавшие полива. Инна кинулась к столу, затем, чертыхнувшись, в подсобку — Лера опять бросила там её любимую лейку. Сколько бы раз ни просила возвращать вещь на место — всё как об стенку горох.       — Сейчас-сейчас, простите, милые, — пыхтя и сетуя на собственную забывчивость, пробормотала Инна, заливая в вазу свежую воду. — Совсем из головы вылетело. Вот так, мои хорошие, пейте на здоровье.       Сердце болезненно дрогнуло. Вздохнув, Инна присела на корточки, отставила лейку и осторожно коснулась розовых бутонов.       — Как же я теперь без вас…       Нежные лепестки приятно защекотали кончики пальцев. Инна всегда разговаривала с цветами перед уходом, пользуясь отсутствием посторонних — знала, что Лера привычно покрутила бы пальцем у виска, застав подобную сцену. Может, она и впрямь ненормальная. Может, любить цветы так, как любила их она, было неправильно. Ведь Инна и помыслить не могла, когда это случилось. В какой момент растения, для многих совершенно бездушные и никчёмные, перестали быть для неё простым товаром? В какой момент разномастные букеты, резные листья и мягкие бутоны стали тем, без чего она уже не представляла своей жизни?       — Иннуль?       Инна вздрогнула, вскинула голову. Нора Аркадьевна смотрела на неё сверху вниз. Уголки её губ дрогнули.       — Напугала тебя? Прости. Я звала, но ты не откликнулась.       — Нет, я… — Градова выдохнула, выпрямившись. — Не услышала, как Вы вошли. Задумалась.       Нора Аркадьевна понимающе кивнула и, не торопясь, отошла к стеллажу с цветочными горшками. Инна аккуратно прикрыла дверь холодильной камеры. На лице хозяйки читалась безмерная усталость.       — Вы хотели со мной поговорить? — начала Градова сипло.       Нора Аркадьевна взяла с полки декоративное кашпо, покрутила в руках, словно увидела его впервые, и, не оборачиваясь, сказала:       — Да. Присядь, пожалуйста.       В её голосе проскользнуло нечто странное. Инна покорно присела на краешек стула. Нора Аркадьевна продолжала перебирать керамическую утварь длинными ухоженными пальцами. Инна смотрела на её ровную спину, обтянутую льняной блузкой, и от догадки, так внезапно ударившей в голову, ей стало не по себе.       Начальница нервничала. Нервничала настолько, что не знала, как правильно начать разговор.       — Нора Аркадьевна…       Женщина беззвучно вздрогнула и застыла, сжав в ладонях подвесной вазон. Замешкавшись, Нора Аркадьевна громко вздохнула, резким движением поставив горшок обратно на полку, и обернулась.       — Инна, — произнесла она твёрдо, на мгновение умолкнув. — Пообещай, что выслушаешь меня до конца. И что обдумаешь предложение, которое я озвучу.       Градова оторопело моргнула.       — Какое предложение?       — О новой… работе, — Нора Аркадьевна обессиленно прислонилась поясницей к стойке. — Понимаешь… У меня есть хороший знакомый. Он руководит одним очень серьёзным предприятием. Сейчас им как раз нужны сотрудники.       — И что это за предприятие? — Инна смахнула с брюк невидимые соринки и подняла глаза.       Показалось, что Нора Аркадьевна на секунду растерялась, отвела взгляд. Стало ясно, ещё мгновение — и она передумает.       — Это… Городской крематорий.       Прозвучало ровно, но Инна ощутила, как волна ужаса накрыла её с головой. Мир будто качнулся.       Крематорий.       Одного этого слова оказалось достаточно, чтобы внутри всё похолодело.       — Нет. — Она нервно вскочила со стула. — Нет. Ни за что.       — Послушай меня, — Нора Аркадьевна в два шага приблизилась к ней и схватила за плечи. — Их директор — хороший человек. Не жулик, не хам. Он сам пережил многое, поэтому и место у него… человеческое. Там не давят, не торопят, не превращают горе в базар.       — Это же совсем другое, — перебила Инна, вырвавшись из крепкой хватки. Нора Аркадьевна смиренно опустила руки.       — Цветы там нужны не меньше, чем здесь, Инна. А может быть, даже больше, — в тихом голосе Градова различила нотки внезапной уверенности. — Прямо на территории комплекса построили цветочный магазинчик. Там создают букеты и венки, просто продают цветы желающим. Всё прямо на месте — удобно для посетителей. Прежний сотрудник уходит. Володя позвонил мне вчера, попросил найти хорошего человека на замену.       — И Вы сказали, что у Вас есть человек на примете? — Инна горько усмехнулась.       — Я сказала, что постараюсь найти лучшего кандидата. Героцкий мне доверяет, не могу подвести его.       За окном смеркалось. Редкие прохожие мелькали в свете фонарных огней. Аксель послушно сторожил двери мясной лавки.       — Почему, — Инна нахмурилась, медленно обернувшись, — почему именно я?       — Потому что цветы там нужны не для красоты. Цветы им нужны, чтобы почтить память и высказать свои чувства без слов. Ты умеешь почувствовать всё, что нужно. Ты всегда умела.       Услышанное смутило, заставило с досадой поникнуть. Сколько Инна себя помнила — она всегда стремилась понять собеседника, нырнуть в его шкуру, проникнуться его заботами. Чужая боль слишком легко становилась её собственной, оседая тяжёлым камнем на сердце. Как ей существовать в месте, которое насквозь пропитано слезами и нескончаемым горем?       — Я не смогу, — прошептала совсем тихо, словно самой себе. — Просто не смогу. Я привыкла, что цветы — это про жизнь. Про счастье и радость. А там только беды и страдания.       Нора Аркадьевна кивнула, словно ждала именно этих слов.       — Ты имеешь право отказаться, — начала она мягко. — Я не заставляю тебя. Я просто не хочу, чтобы ты осталась ни с чем. Сама знаешь — в нашем городишке работы с душой мало. А там… Там, как ни странно, душа нужна больше всего. Подумай об этом.       К Акселю подлетела стайка детей, и он, вскинувшись, рьяно завилял кудлатым хвостом.

***

      Вечерний воздух всегда пах по-особенному. В нём ощущался аромат зелёной травы и молодой листвы, только-только появившейся на деревьях, чудились искры костра с кислинкой тягучей смолы и флёр мягкой, прогретой дневным солнцем, сырости. С детства Инна любила долгие прогулки по утопающим в ночной подсветке улочкам и парковым тропинкам, из раза в раз ловя себя на чувстве поразительного, почти что магического умиротворения.       На сей раз вечерняя иллюминация не дарила прежнего спокойствия, не возвращала в детский, едва не позабытый восторг. Всё вокруг казалось пресным и чахлым. За один день мир растратил свои краски, обернувшись гнетущей серостью.       Отец молча шагал рядом, не торопя с расспросами. За это качество Инна всегда была ему благодарна: он умел ждать, сколько требовалось.       — Так, почему, говоришь, закрывается твой павильон?       Произнести то, что точило изнутри вот уже несколько часов, оказалось целым испытанием.       — Здание отдали под строительство торгового комплекса. Аренду задрали до небес. Хозяйка сказала, не потянем.       Отец громко цокнул.       — Понятно. Сделали так, чтобы вы сами ушли. Известная схема.       Инна поморщилась, зарывшись носом в шёлковый шарф.       — Будто бы от этого легче.       — Легче не станет, — отец пожал плечами, — просто со временем придёт осознание, что другого выхода не было.       Несколько минут они шли молча. Где-то неподалёку гремел трамвай, с детской площадки доносился визгливый смех. Над крышами медленно сгущались сумерки.       — А хозяйка что?       — Переживает. Очень. Для неё этот павильон — почти вся жизнь. Они с мужем сами его открывали… После того как он умер, она всё тянула одна.       Отец понимающе кивнул.       — Жалко женщину.       — Жалко, — эхом повторила Инна. Она засунула руки в карманы куртки. Пальцы сами собой сжались в кулаки.       — Знаешь… Мне всё кажется, будто это какая-то ошибка. Что в понедельник я приду на работу, открою дверь, включу свет… и всё окажется как прежде.       Отец усмехнулся — грустно, почти незаметно.       — Человеку свойственно надеяться, что плохое ему приснилось.       Инна опустила голову, смотря под ноги. Мимо них неуклюже промчался паренёк в смешной шапке и сахарной ватой в маленькой ладошке.       — Я даже не представляю, что буду делать дальше.       — Найдёшь другую работу, — раздалось в ответ беспристрастно.       Она резко остановилась. Внезапная ярость подкатила прямо к сердцу.       — Да дело ведь не в работе!       Встретившиеся на пути прохожие опасливо обошли их стороной. Отец внимательно вгляделся в её лицо.       — Тогда в чём?       Инна долго молчала, не зная, какие подобрать слова. Потом набрала воздуха в грудь и на выдохе произнесла:       — Я словно дом потеряла.       Эти слова вырвались сами собой. Стоило их произнести — и внутри опять неприятно защемило. Отец тяжело вздохнул.       — Понимаю.       — Нет, не понимаешь, — упрямо заявила Инна. — Там каждый цветок… Каждый уголок… Я всё своими руками делала. Я знаю, какие розы любят пить больше воды, какие орхидеи самые капризные и в каком углу солнце по утрам светит ярче всего… Это ведь глупо, да?       — Нет. — Инна удивлённо моргнула. Ответ прозвучал слишком быстро и уверенно. — Совсем не глупо.       Отец отвернулся, разглядывая освещённые окна соседних домов. Инна смотрела на его профиль и думала о том, как сильно он постарел за последние годы. Как много, оказывается, времени утекло.       — Знаешь, Инка… Дом — это не стены. И даже не работа. Дом — это место, где ты нужна. Если ты действительно умеешь делать то, что делаешь, рано или поздно найдётся другое место, которому ты тоже станешь важна.       Инна невесело улыбнулась.       — Нора Аркадьевна тоже сегодня что-то похожее сказала.       — Правда?       Она кивнула.       — Даже работу предложила.       Отец вопросительно поднял бровь. Инна шумно выдохнула.       — Только… лучше бы не предлагала.       — Настолько плохо?       Она горько усмехнулась.       — Городской крематорий.       Она ожидала чего угодно: негодования, разочарования, отрицания. Только отец, как ни странно, вовсе не изменился в лице. Лишь задумчиво потёр подбородок.       — Вот оно что…       Инна недоуменно посмотрела на него.       — Ты так спокойно реагируешь?       — А чего мне пугаться? Крематорий как крематорий.       — Пап…       — Что?       — Там же…       Она не смогла договорить. Отец медленно кивнул, поняв всё без слов.       — Смерть?       Инна отвела взгляд. Становилось прохладно.       — Да.       — И что, люди там, по-твоему, не люди?       Прозвучало хлёстко, оглушительно. Инна нахмурилась, передёрнула плечами, чувствуя расползавшийся по спине холод.       — Люди, конечно…       — Тогда почему ты говоришь так, будто они перестают нуждаться в человеческом отношении только потому, что пришли проститься с близкими?       Она ничего не ответила, слова застряли посреди горла. Отец медленно побрёл дальше, и Инна, помедлив, нагнала его, ухватив под локоть.       — Я не это имела в виду, пап, — начала она виновато. — Я вообще не об этом. Просто… Просто страшно мне. Там же… там… столько боли. Я не представляю себя в этом месте.       — И не надо представлять, — спокойно ответил отец. — Тебя ведь никто туда ещё не погнал.       — Да, только Нора Аркадьевна думает, что там как раз моё место.       — А ты сама как думаешь?       Инна прикусила губу, на мгновение задумавшись.       — Не знаю.       Она сказала это почти шёпотом и сама удивилась своему ответу. А ведь ещё полчаса назад казалось, что знает наверняка.       — Вот и хорошо.       — Что хорошего?       — Если человек говорит «не знаю», значит, он ещё думает. Гораздо хуже, если он говорит «никогда» раньше времени.       Инна посмотрела на него исподлобья.       — Ты сейчас специально пытаешься меня переубедить?       — Нет, — он мягко улыбнулся. — Просто не хочу, чтобы страх решил всё за тебя. По коктейлю?       Остаток пути они шли рука об руку, утопая в приятной тишине. Инна, нарочито важно покачав головой, согласилась разделить с отцом один молочный коктейль на двоих. Грусть, наконец, отступила на полшага, позволив на мгновение выдохнуть. Она улыбнулась, кивая на пластмассовый стаканчик.       — Прям как в детстве.       — Да, ты очень любила молочный коктейль и всегда просила его купить, где бы мы ни были, — мечтательно выдохнул отец. — И пломбир.       — Ванильный, — подхватила Инна, — и шоколадный. А ещё с орехами!       — Ага… А мама твоя всегда покупала сливочный пломбир в брикете. — Он ненадолго замолчал, словно воспоминание унесло его куда-то далеко. — Как она?       Они вышли на широкую аллею, во всю длину украшенную цветочными арками. Плетистые розы и жасмин окутывали металлический каркас, словно гирлянда. Как же великолепно, подумала про себя Инна. Отвечать на вопрос совсем не хотелось.       — Неважно, — вытолкнула она из себя, задрав голову. — Сердце, похоже, опять шалит. Таблетки пьёт украдкой. Думает, я ничего не замечаю. — Инна провела пальцами по прохладному пластику стаканчика. — Вчера сказала, что голова разболелась. А потом думала, что я уже сплю, и пошла на кухню. Я слышала, как шкафчик открывался. Утром упаковку посмотрела — таблеток меньше стало.       Отец недовольно покачал головой.       — Всё такая же.       — Думает, если молчать, то всем легче будет.       — Это она умеет. После всего случившегося, она так и не научилась просить помощи.       Отец хотел добавить что-то ещё, но осёкся.       — Ладно… Не будем об этом.       Инна лишь кивнула. Они оба прекрасно понимали, какую тему он так старательно обошёл. Вечерний ветер всколыхнул цветочные арки, и несколько белых лепестков жасмина медленно закружились в воздухе. Один из них опустился на плечо. Инна машинально стряхнула его.       — Ты бы заезжал к ней хоть иногда, — сказала она тихо.       Отец невесело усмехнулся.       — Не прогонит?       Инна фыркнула, посмотрев на него с укором.       — Она никогда тебя не прогоняла.       Он ничего не ответил. Лишь сделал маленький глоток коктейля и долго смотрел куда-то вперёд, где аллея терялась в мягком свете фонарей.       — Помнишь, как лет в семь ты решила открыть собственный цветочный магазин? — неожиданно спросил отец.       Инна тихо рассмеялась.       — Ага. С одуванчиками.       — И брала с соседей по пять рублей за букет.       — Между прочим, покупали.       — Конечно, покупали. Продавец был очень убедительный.       Она впервые за весь день рассмеялась — громко, искренне, только сейчас осознав, насколько сильно ей не хватало простого, спокойного разговора с близким человеком. Они ещё долго бродили среди цветочных арок, фонарных столбов и поющих фонтанов, разговаривая обо всём, что так долго копилось где-то в глубине души. Распрощались у подъезда — отец всегда довозил её прямо к дому, хоть Инна и упрямилась до последнего, не желая гонять родителя на другой конец города. Но отец был непреклонен. Инна знала: корни у той упрямости были толстыми, крючковатыми, уходившими в самую глубь. И потому противиться всерьёз не смела.       — Позвони, как примешь решение насчёт работы, — отец разорвал объятия и посмотрел прямо в глаза. — Я буду ждать.       — Хорошо, — Инна поджала губы. — Пока?       Он нежно погладил её по волосам, улыбнувшись.       — Пока, дочь. Спокойной ночи. Маме привет.       В подъезде уныло тлела лампочка. Обшарпанные стены были сплошь окутаны паутинками трещин. Ключ повернулся не с первого раза. Инна выругалась — опять замок барахлил. Того и гляди заклинит, что только через окно выбирайся. Наконец, дверь поддалась. В квартире было тихо. Лишь свет тусклого ночника пробивался сквозь дверной проём, рисуя на полу растёкшиеся узоры теней. Инна разулась, скинула с уставших плеч куртку, подошла к двери и легонько толкнула её. Мама лежала в кровати, спиной оперевшись на изголовье, и читала книгу. Стоило Инне замаячить на пороге, и она подняла глаза.       — Ой, дочь, привет, — мама торопливо стянула с носа очки и отложила книгу на журнальный столик. — Так тихо вошла. Я не заметила.       — Мам, — Инна слабо улыбнулась, — я так замком гремела, как ты не услышала только.       — Замком? — Мама вскинула бровь. — Надо же. Ничего не слышала. Опять заедает, что ли?       Она попыталась встать, и тут же, схватившись за поясницу, тихо застонала сквозь стиснутые зубы. Инна вмиг подлетела к кровати.       — Мам, ну что же ты!..       — Всё нормально, не переживай, — мама попыталась улыбнуться, спешно стирая капельку пота, скатившуюся по виску. — Сегодня уборку затеяла по дому… Вот и надорвала спину малость. Пройдёт.       — Мама…              Застонав, Инна обессиленно уткнулась лицом в мамины колени. Хотелось снова стать маленькой и беспомощной. Хотелось снова почувствовать родительскую защиту. Хотелось всего-навсего проснуться от этого ужасного сна, словно ничего и не происходило.       — Иннуль, — мама растеряно провела ладонью по её макушке. — Ты чего? Случилось что?       Инна шмыгнула носом, подняла голову.       — Наш павильон… Его закрывают. Через две недели.       Мама неверяще захлопала ресницами.       — Как же так? Дочь, как же ты… Дальше как? — зачастила она, вскинув руки. — А Нора Аркадьевна? Она что говорит?       — Мамочка, — Инна выпрямилась, схватила мамины ладони и крепко сжала в своих. — Только не переживай. Нора Аркадьевна сделала всё, что могла…       — Как же так…       Мама будто не слышала — продолжала причитать своё, как заведённая. Инна болезненно нахмурилась.       — Мам, не надо, — проговорила она иссохшими губами. — Я не пропаду. Мне Нора Аркадьевна даже работу предложила. В другом месте… Там начальник — её хороший знакомый. Ты слышишь?       — Работу? — мама смотрела будто сквозь неё. — Какую работу? Где?       — Давай завтра. Хорошо? Сейчас уже поздно.       — Как же это, Инночка…       Маме не спалось — Инна сразу поняла, когда услышала, как скрипнул пол в прихожей. Наверное, опять пошла искать таблетки, подумала про себя Инна с горечью. Ночь выдалась свежая, из распахнутого настежь окна доносился запах акаций. Инна перевернулась на спину. Голова гудела, перед глазами мелькали обрывки сегодняшнего дня, и — самое страшное — осколки её будущего. Ржавая печь, раскалённая до немыслимой температуры, свинцовый гроб и пламя, пожиравшее всё на своём пути.       Инна резко зажмурилась.              Нет.       Не могла она там работать.       Не могла находиться среди холода, металла и чужого горя, когда ещё утром любовалась первыми распустившимися листьями и улыбалась старушке с васильками.       Цветы были про другое. Про жизнь. Про начало. Про любовь.       А там…       Там было всё, что она так отчаянно боялась потерять.       Инна натянула одеяло до подбородка, будто пытаясь спрятаться от собственных мыслей. Но они всё равно находили дорогу обратно. Перед глазами всплыл Григорий Александрович.       «Вы верите, что можно начать всё сначала?»       В тот момент она ответила, не задумываясь. Уверенно. Почти упрямо.       Главное — этого захотеть.       Тяжело вздохнув, Инна повернулась к окну. Странно. Почему сейчас она сама не верила собственным словам? Она ведь всегда говорила, что цветы нужны людям не только в счастливые моменты. Что букет — это не просто красивые бутоны с приятным ароматом. Это способ сказать то, для чего иногда не хватает слов.       Спасибо.       Прости.       Я люблю тебя.       Прощай.       Пальцы сжали край одеяла. Но одно дело — говорить об этом. И совсем другое — каждый день видеть боль тех, кто приходит попрощаться.       Инна закрыла глаза. Она не знала, сколько прошло времени, когда из соседней комнаты донёсся тихий кашель.       Мамин.       Несколько секунд Инна лежала неподвижно, прислушиваясь.       Тишина.       Потом снова. Едва слышный, сдавленный кашель.       Она поднялась с кровати, накинула халат и бесшумно вышла в коридор. Свет на кухне горел. Мама сидела за столом, обхватив ладонями кружку. Перед ней лежала раскрытая упаковка таблеток. Увидев дочь, она вздрогнула.       — Ты чего не спишь?       Инна прислонилась плечом к дверному косяку.       — Хотела спросить то же самое.       Мама виновато отвела взгляд.       — Да ничего. Просто проснулась.       Инна посмотрела на упаковку. Мама, заметив её взгляд, и тут же прикрыла блистер ладонью. Слишком поздно.       — Мам…       — Не начинай.       — А ты не делай вид, что всё нормально.       Голос прозвучал жёстче, чем хотелось. Мама вздохнула.       — Я правда не хотела тебя расстраивать.       Инна медленно подошла к столу и села напротив.       — Ты понимаешь, что именно это меня и расстраивает больше всего?       Мама подняла глаза.       — Что?       — Что ты всё время решаешь за других. Что всем будет легче, если ты промолчишь. Что твоя боль никого не касается.       На последних словах голос дрогнул, Инна поджала губы. Мама долго смотрела на неё. А потом вдруг устало улыбнулась.       — Что?       — В кого ты такая?       Инна нахмурилась.       — В тебя.       Несколько секунд они молчали. И вдруг мама тихо рассмеялась.       — Вот именно. — Она провела пальцами по краю кружки. — Я всю жизнь думала, что должна быть сильной. Ради тебя. Ради семьи. А потом как-то привыкла. Делать вид, что ты сильная, намного проще, чем признаться в собственных страхах.              Инна опустила взгляд. За окном приглушённо завыла сигнализация. Наверное, опять запорожец дяди Севы.       — Мне тоже страшно.       Мама удивлённо посмотрела на неё.       — Из-за работы?       Инна кивнула.       — Мне предложили место.       — Где?       Она замялась. Набившее оскомину слово никак не хотело слетать с губ.       — В крематории.       Мама замерла. Но не испугалась. Не отшатнулась. Лишь осторожно поставила кружку на стол.       — Понятно.       Инна нервно усмехнулась.       — Вот и папа так сказал.       — А что твой папа ещё сказал?       — Что люди там всё равно остаются людьми.       Мама задумчиво почесала бровь. На её впалых щеках остался след от пудры, который Инна стёрла быстрым движением.       — Он прав.       — И ты тоже? — Инна фыркнула, откинувшись на спинку стула. Мама посмотрела на неё мягко.       — Инночка… А где ещё людям так сильно нужна доброта?       Вопрос повис в воздухе, набатом отдаваясь в груди. Инна хотела возразить. Хотела сказать, что это невозможно. Что она не выдержит. Но почему-то вспомнила Нору Аркадьевну.       «Цветы там нужны не меньше, чем здесь».       И Григория Александровича.       «Спасибо за надежду».       И старушку с васильками.       Она не знала ответа.       Но впервые за весь день ей стало страшно не только от мысли пойти туда. Ей стало страшно от мысли, что она может даже не попробовать.       — Я не обещаю, что соглашусь, — тихо сказала Инна.       Мама улыбнулась, протянула руку, сжав дочкину ладонь.       — А я и не прошу. Просто подумай.       Инна не ответила, только кивнула. Ночью ей снова долго не спалось. Но теперь перед глазами была уже не печь.       Не огонь.       Не смерть.       А цветы.       Белые хризантемы в руках у Григория Александровича.       Васильки в старческих пальцах.       Розы, которым она сегодня забыла поменять воду.       Цветы, которые почему-то всегда оказывались самым важным в её жизни.       Инна отвернулась к окну. Где-то далеко проехала машина. Город, словно лунатик, мимолётно просыпался и через время вновь проваливался в забытьё. А она впервые за этот день позволила себе подумать: может быть…       Может быть, Нора Аркадьевна была права.