Бок о бок

Как бы хорошо они ни общались, никто из них не знает другого достаточно, чтобы поскорее добраться до разгадки. Эллиот и Лея общаются чуть больше года, оба — влюблённые в искусство творцы, которые могут легко поддержать задумки друг друга и быть друг для друга единственными, кто поймёт все их творческие переживания, не кидая при этом косых осуждающих взглядов в ответ на изложенные мысли. Лея любила слушать, как Эллиот читал ей свои поэмы, выразительно и чувственно, она любила проваливаться в этот мир вместе с ним. Эллиот любил наблюдать за тем, как она трудилась над тем, чтобы обуздать фигуру неотёсанного дерева, придать ей форму, сделать его частью её понятия искусства. Лея любила танцевать с ним под тихое жужжание граммофона, пока на улице шёл ливень, и они двое кружились по её спальне, счастливые, вопреки непогоде. Они наслаждались компанией друг друга, они могли поклясться, что понимали, казалось бы, неуловимый творческий внутренний мир друг друга лучше всех на свете. Но понимать «лучше всех» — ещё не значит «понимать полностью, знать каждый потаённый уголок». А ведь именно в потаённых уголках скрывается порой самое сокровенное, самое близкое сердцу творца, то, что он ещё не готов открыть даже самому близкому человеку. Каждый портрет Леи последние пару месяцев подозрительно походит на Эллиота. Утончённые черты лица, выразительные скулы, острый взгляд. У изображённого могла быть любая причёска, совершенно любая история, скрывающаяся за холстом, но Лея видела Эллиота во всех своих последних творениях, что уж говорить об их особых «сеансах», когда Эллиот представал натурщиком Леи по её же скромным просьбам, представал даже обнажённым, и то, чья идея это была изначально уже затерялось далеко-далеко, когда это ещё было впервые предложено — никто из них не помнит — впрочем и и значения этому не придаёт. Что главное — так это то, что ситуация предстаёт тем, чем и является. Обнажённый Эллиот во всей его красе, небрежные мазки маслом по холсту, дрожь в умелых руках художника, незаметные попытки стереть румянец с щёк тыльной, когда-то прохладной стороной ладони… Порой они, как сейчас, говорят друг с другом без напыщенности Эллиота и привычной вежливой улыбки Леи. Совершенно обнажённые как личности, без своих панцирей из знакомых друзьям образов. Они говорят интимно, прижимаясь бок о бок друг к другу, сидя у Леи на кровати и думая каждый о своём. Нить разговора ускользает от обоих всё дальше, а сам диалог всё больше походит на оправдания. — Это было глупо с моей стороны. Я действительно впервые не подумал, что несу и тут же за это поплатился… Мне очень жаль. Мы ведь можем оставить всё как прежде? Мои глупые шутки не повлияют на нашу дружбу в негативном ключе? Лея поджимает губы. Ей всё сложнее выжать из себя это треклятое «Я всё понимаю, не беспокойся. Если бы я так не смутилась, я бы обязательно посмеялась, просто меня застигло это врасплох…» Эллиот безрадостно — что однако было видно лишь ему — улыбается младшей и обнимает её за плечи. — Я очень дорожу нашей дружбой, Лея. Я бы не хотел терять то, что мы выстраивали так долго… — Эллиот, прекращай, я ведь сказала, что всё в порядке. Лея всё ближе к грани. Каждое слово делает ей лишь больнее, в груди что-то сжимается и умирает. Когда отношения с Эллиотом из лёгких и искренних перетекли в это? Порой ей трудно даже выдумать ответ для поддержания обречённого с самого начала разговора, в то время как раньше диалог лился без запинок, без того, чтобы кто-то из них даже задумывался над тем, о чём говорить далее. С появлением неоднозначной тяжести в груди пришло и осознание, что без неё, как и без этих чувств, всё было гораздо проще. Лея винит себя в этом. Её подонок-бывший дал ей понять, что лее не стоит ввязываться в «чувства» более. Ей хотелось бы верить, что её первый опыт в таких делах был немного неудачным, не всегда же всему быть таковым, ведь люди счастливы в отношениях, но с приходом этих затруднений в ведении разговора ей всё чаще казалось, что всё медленно рушится. Интересно, ощущает ли ли это Эллиот? Видит ли он, что с Леи опадают её нежные лепестки каждый раз, когда разговоры заходят в тупик? Что он вообще чувствует в такой ситуации? А Эллиот чувствует очень много. Он наблюдает, как Лея расцветает под весенними лучами солнца, будто райский цветок невиданной красоты, но и то, как она всё чаще зажимается тоже наблюдает. Он чувствует, что готов вспорхнуть, невесомый от счастья, каждый раз, когда она касается его, но и то, как от страха сосёт под ложечкой, когда она отстраняется, разбитая, тоже чувствует. Порой Эллиоту кажется, что он вообще чувствует слишком много, как писатель, творец, привыкший подмечать малейшие изменения в своём или чужом состоянии, находить названия для этих чувств, охарактеризовывать… Порой это действительно слишком тяжело. И когда Лея тихо плачет ночью, думая, что он уже давно спит и не слышит, ему всё хуже. Они обязаны поговорить. Но Эллиот — самый настоящий трус, а Лея — цветок, который боится распускаться. Эллиот прижимает её к своей груди, а она жмётся к ней крепко, как испуганный зверёк, ощущающий явную опасность извне. Он успокаивающе гладит её по спине и молчит. Он не уверен, хочет ли вообще Лея, чтобы он говорил сейчас. Но она не издаёт ни звука, и он решает помолчать тоже. Это не длится долго. Лея не в силах даже плакать, поэтому просто тихо просит его говорить с ней, говорить о чём-то хорошем и лёгком, пока она придёт в себя. Эллиот не скупится на разговоры о красивом, он медленно и постепенно отвлекает её от переживаний. Разумеется, они никуда не уходят, просто на время утихают, оставляя Лее после себя лишь усталость. —…и в какой-то момент я обнаруживаю у себя в кармане рубашки маленького красного крабика. Ты можешь себе представить? Малыш решил, что это его новый дом… Надо же! — Эллиот всё щебечет, а Лея даже начинает улыбаться его рассказам. Всё-таки её чувства далеко не всегда представляют собой что-то тяжёлое, сложное и непонятное. Порой это просто желание говорить «я люблю тебя» на любую ерунду, которая вырвется из его уст и целовать их же. Возможно, это будет продолжаться ещё некоторое время. У них обязательно будет возможность разобраться с тем, что они ощущают, разумеется. Но пока что им приходится лишь мириться с чем-то непонятным и переменчивым, поселившимся в груди у обоих. И это «что-то», хоть и может порой очень насолить, при прикосновениях возлюбленного очень забавно щекочется. И Эллиот с Леей готовы за моменты этой маленькой нежной радости где-то внутри ещё какое-то время потерпеть невзгоды, которые им встречаются. В конце концов они вместе. Пока они могут прижаться к груди друг друга, бояться им нечего.