Лесник

      В ходе своего путешествия я пару раз встречал странных людей, как это со мной бывает, и иногда испытывал некоторые неудобства. Но то, что произошло в этот раз, несколько меня… озадачило. Я даже не мог понять произошедшего и того, что всё это значило для меня. Жизнь просто перестала быть прежней. Нет... Жизнь перестала "быть". Она зависла в воздухе, и я совсем не знал, как она поведёт себя, когда вновь "оживёт".       - “Эх, а ты ведь даже и не испугался, вижу. Совсем не понимаешь, что случилось?” – Бледный зрелый мужчина с кучерявой каштановой бородкой и мешками под глубокими глазницами, строго поглядывавший на меня, порозовел и улыбнулся, словно бы только вернулся из иного мира. После минуты задумчивого молчания он даже усмехнулся - “Конечно, ты ни черта не знаешь. Откуда ж тебе знать? Не местный, проходом – само собой, не слышал. Чёрт тебя туда занёс? Да,… было как-то дело - вроде давно, а вроде… и недавно. Эх, повезло тебе, что я остановился и ещё голос услыхал!” – Он снова усмехнулся, выпил стопку, но потом сделался почти таким же погружённым в некое забытье, как прежде, глядя в пустоту и продолжив мрачным голосом – “Эх…. Расскажу, как знаю. Чего не знаю сам – не расскажу”.       И, подливая мне ещё чаю (я, в отличие от него, водку не пил), мой спаситель начал рассказывать мне что-то вроде сказки о местной нечисти, как я тогда подумал.       - “В той части леса никто не ходит. Этот кусок земли вообще считается… бесовским, что ли? Местные туда не ходят потому, что знают, а неместные туда как-то и не забредают обычно. История сама началась с местного лесника. Как и во многие прочие дни, лесник шёл разбирать от завалов единственную дорогу от дома - снег был по колено, блестя на ярко жёлтом рассветном солнце. Он шёл молча: день был ясным, полным предчувствия счастья - ну, погрузился в мечтания. Он тогда планировал ещё месяц-два примерно там проторчать и поискать работу по душе – надоело лесником быть, да ещё в этой глуши не городом – хоть бы временным жилищем для путников - с роду не пахло. Один лесничий домик там и стоял не пойми где меж дикой безобразной тайгой. Ну, на кой чёрт оно кому надо?       Мечтаниями грезящий, он споткнулся о бревно, укутанное снежным одеялом, и свалился под мягкий слой, ловя холодные комья за шиворот. А холод тогда стоял страшенный, и легко было попросту очень сильно заболеть. Ну, он невольно громко прескверно выругался с испугу, и от холода. Поняв, что случилось и успокоившись, лесник выдохнул, стряхивая прилипший снег отовсюду и повернул в сторону своего жилища, чтобы погреться и посушить вещи. Невольно сделал круг и удивился знакомым следам. Легко в этом лесу заблудиться – много тропок, всё перепутанное такое, "витиеватое", где-то целые лабиринты прямо из зазоров между ветвями. Но он-то как мог заблудиться в знакомых местах? Подумалось ему, что, словив снега за шиворот, за добрый час блужданий успел подхватить жар и сделался беспамятным. Наверное, оттого и заплутал. Решил, мол, надо быть внимательнее. В другом месте сделал круг и снова удивился, что место то, в котором он полчаса назад был.       Не мог разобрать, что происходит, да и встал, как вкопанный, изумляясь. А дальше…” – рассказчик, ушедши в себя, приподнял бровь и смотрел сквозь меня с несколько метрономом моего сердца выбитых секунд.       - “…чертовщина полная.       - “Проси прощения у леса!” - Он услышал шёпот за самой своей спиной. Мгновенно повернувшийся лесник был готов к чему угодно, но не к этому.       Никого не было. Осматриваясь, он и зверька, и даже ничьих чужих следов на снегу не увидел. Да и не мог никто так быстро оказаться у него за спиной и исчезнуть. Верно, уж совсем со скуки дичаю – так подумалось.       Вскоре, он, в тревожной спешке искавший жилище, пришёл к бревну, с которого упал.       - "Проси прощения у леса!"       В тот момент… лесник почувствовал себя неспокойно, стало дурно – похоже было, что с ним что-то не так. В трёх соснах бродит, а выбраться не может, и голоса.       Верно, от жара это слышу. Коли не вернусь, откуда пришёл, умру на морозе – Так он думал тогда. Исход такой совсем его не радовал. Подумал – не дурак же я, чтобы помереть здесь.       Пошёл он другими тропами. Более мест, где уже был, не встречал, и встретить не мог. Пришёл к тропинке из своих следов. Солнце уже пошло к закату - а ночью холодно и не видно ни зги. Лесник лишь предельно удивлённо вздохнул, единословно расписав прогнозы на своё ближайшее будущее.       - "Не выбраться тебе!" - Казалось, что ему шепчут ожившие сосны и ели. Он не послушал и пошёл дальше.       - "Зачем потревожил ты святую тишину?!" - Он уже не мог понять, говорит ли ему это сама тайга, лешие или его собственная изнеможенная дурная голова.       - "Проси прощения у леса!"       - “Просто так прощения просить не могу - как бы не было стыдно моему отцу за это! Сгинь, чертовщина!” - он умылся снегом, отчаянно выругавшись шёпотом.       А затем встал и пошёл дальше.       Постепенно наступила ночь. В черноте теней деревьев ничего было не понятно, куда шёл – сам уже не знал. Идти стало трудно, да ничего толком и не было видно. В этой тьме, казалось, тайга недобро глядела на него и шептала себе под нос. Этот шёпот упрекал его, беспокоил его. Был ли он прав в своём решении не просить прощения? Лесник даже не понимал до конца, кто или что требует просить прощения и почему. Не зная этого, он не мог поддаваться.       Он долго ходил по чёрному пространству, не чувствуя ни времени, ни места. Вдруг пришлось остановиться.       В почти полной ночной тьме зарычали какие-то звери, тут и там скалились меж высокими стволами, окружив лесника - он и испугаться не сразу успел. Выстрелил лесник разок в воздух, а они продолжили рычать. Выстрелил второй, а они - наизготовку.       Долго он стоял так - в окружении чужаков, на чужой территории, в кромешной одинокой темноте, и не знал, что делать. Его сковали холод, слабость, ужас.       Неведомые тени то и дело ходили кругами, выжидая. Шёпот всё требовал и требовал чего-то непонятного. Вскоре повторяющиеся слова стали казаться совершенно бессмысленными. В темноте было не ясно, что это за звери со сверкающими от света луны глазами, стоящие всюду среди блестящего снега, было не ясно, чего от них следовало ожидать. Но лесник понял, что их очень много – нельзя было даже представить, сколько.       Они стояли и он стоял. Все ждали, не зная, что будет дальше, и никто не мог отступить.       И лес стал тише его бранить, и темнота словно стала прозрачнее, как будто лунному свету приоткрылся путь вниз, к тверди, укрытый облаками и сотнями ветвей. Лесник совсем не понимал, по-настоящему ли это... Да ему всё равно стало - он уже физически не мог понимать, что происходит.       - "Проси прощения, и простим мы тебя. А коли не попросишь - не выйдешь ты из леса".       - За что? За что просить?!       Лесник направил ружьё на одного из зверей и пронзительно протяжно проревел, как будто он сам дикий зверь: Уйди!       Те напряглись, чуя ужас происходящего. Лесник, по внезапно для него сработавшей привычке из прошлого, нажал на курок, заметив лёгкое движение цели. Труп.       Стало ясно - мирного решения не будет. Чувство отчаяния даровало леснику огромных сил и неведомой за мгновение до того ярости. Страшно – да делать было всё равно уже нечего. Со всех сторон на лесника были готовы прыгнуть. Скачок - и лесник в мгновение застрелил одного в воздухе, нырнув чуть под ним и пробежав мимо; тут же - второй бежит сзади, а он этому волку – На! - ружьём в челюсть! Но тот лишь колыхнулся на мгновение. Лесник от поглощавшего его отчаяния, забыв всё, стрелял и перезаряжался на бегу: на то не нужно было разумения, лишь привычка. Гнались за ним волки, появлялись - тут и там, а в ушах шёпот: "Не жить тебе больше в своём доме, раз в моём так себя ты ведёшь! Познай, какое горе ты мне сделал, убив волков моих!" Но лесник бежал дальше, не видя, куда - лишь бы вперёд. Перед ним появился волчок - молодой, но зубы есть. Так и подумал лесник, в секунду прострелив ему горло через челюсть из своего гремящего ружья. Лесника забрызгало юной кровью, и он не смог бы себе этого простить - ни за что, но он был уверен в своём деянии. И неважно ему было, кого он разил своим ружьём - волка или человека, привычка, как оказалось, на всё была одна: нападает – значит, бей на опережение; иначе лесник просто никак не мог. Не хотел он убивать волков, но сдаваться было нельзя: сдаться было бы ещё хуже, ведь переговоры с волками мучительнее и позорнее любой смерти.       Лесник не знал, куда мчался, он просто мчался от этого: может быть, домой; может быть, к людям; может быть, туда, где нет страха и зла?       Он, без памяти, не видя, куда бежит, покатился в низину. Мир закружился, словно сплошной промёрзлый ад, в котором у лесника не было почвы под ногами. Он провалился под толстый слой снега, словно под землю. Со всех сторон на него нападали волки, едва ли не ловя выстрел, подобный грому, или могучий удар прикладом.       Лесник стал подобен первобытному человеку, сражавшемуся из страха перед угрозой и неизвестностью, связанной с его беспамятством, разгорячённый, как раскаленная сталь. Волки нападали один за другим, а лесник задыхался и терял силы, его тело тяжелело и не слушалось. Казалось, что снег вокруг него тает, а от него самого идёт пар. Он держал позицию, когда волки окружили его, но в итоге не смог бороться и упал. Волки грызли его, преисполненные ярости и ужаса, это было похоже на кошмар, на торжество неразрешимой миром ненависти, непреодолимого неприятия.       - "Почему осквернил ты наш лес криками своими и словами нечистыми?! Почему не попросил прощения?! Зачем убил моих братьев на их земле?!"       Он продолжал бить своих мучителей, даже не понимая ничего, кроме боли терзаний плоти, но чувствовал, как силы покидают его, а тело попросту становится немым.       Со временем отчаянная борьба сошла на нет. Лесник не поверил тогда своим чувствам: он смог побороть ещё несколько волков, хотя его тело и было погрызено. До головы и шеи они не сумели добраться. Почему-то, они решили уйти.       …Голос в голове пропал.       Лесник смог через силу встать. Его юное красное от жара лицо было покрыто ледяным потом и ссадинами. Оно выражало мёртвое и оттого бессмертное непобедимое нечто, закалённую сталь, которая, не успев размякнуть, вновь огрубела. Он был прав и отстоял свою правоту.       Но что произошло, и зачем была эта бойня? Ведь он не желал волкам зла и даже не знал, почему они на него напали такой толпой.       Он хотел молиться, но не мог. Он не чувствовал, чему молиться. Сопереживать волкам было физически невыносимо, потому сопереживание притупилось, как притупилась боль и страх.       Что бы это ни была за чертовщина - он разберётся с ней и выберется! Ему скоро домой к родителям, к бабушке, к девушке. Самое главное, как он сам вспоминал - он задолжал товарищу из школы полтос рублей и сигарету. А долги… надобно возвращать. Волки показались вокруг и начали скалиться.       Подул пронзительный ледяной порыв ветра, от которого его раны сильнее заболели. Все разбежались.       Сверху, над низиной, в которой лежало несколько волчьих туш, а снег был цвета товаров мясницкого прилавка, еле стоял лохматый, обросший бородой и волосами по всему телу седой дедушка болезненного вида, плачущий.       Он продолжал плакать, а лесник, от слабости согнувший колени косящихся ног, приземлился, не чувствуя ничего внизу, высоко поднимая плечи всякий раз, когда глотал жадными горящими от холода ноздрями воздух, который был ему и необходимой пищей, и худшим ядом, коего он употреблял более, чем следует за короткое время. Он с трудом мог смотреть и хотел опустить голову, чтобы не потерять сознание, но продолжал дышать, стараясь успокоить дыхание, и продолжал проникать в душу чужого его восприятию незнакомца взглядом, не в силах оторвать глаз от завладевшего им безумного интереса.       Что это? Что это за нагой волосатый старик и почему он так плачет? Волки его боятся? Будто по его велению, все ушли.       Он оскалился так злобно, что леснику стало невмоготу. Тот лишь замер на месте, полный ужаса и боли. Дедушка лёгким усилием животных мышц прыгнул прямо на него и обратился огромным волком, в три раза больше самых матёрых, с ужасной огромной пастью и глазами, сковывающими всё тело неясным первобытным страхом, проходящим по позвоночнику, как будто бы недруг его был напуган чем-то чудным и невозможным.       - "Нет впредь тебе прощения, ибо вместо извинения учинил ты смертоубийство!"       Зверь с ужасной ошеломляющей силой отбил ружьё далеко вглубь леса и повалил лесника в сырую землю под снегом. Драка была страшной: зверь побеждал, ведь был гораздо сильнее безоружного ослабшего человека. Он то борол его, толкая всем весом вниз в прыжке, пытаясь добраться до шеи, то отскакивал, чтобы вновь втолкнуть в снег.       Волки собрались вокруг низины и завели хоровод под жалобный вой, терзающий уши, насквозь раскалывая всё от перепонок и висков с челюстью до самой корки мозгов. Их вою вторил кошмарный лютый ветер, коего не могло быть в той тайге, бивший лесника по лицу и мешавший открыть глаза, не дающий вдохнуть. Каждая ссадина, трещина, рана - и недавние, и те, что зажили давным-давно, коих лесник не помнил до этого, ужасно болели от разрывающего его звука, сотрясающего всё тело словно грозой.       Лесник начал терять сознание, хотя и так стоял на ногах и боролся лишь неведомым ему чудным чудом. Он стал терять последние силы, всё страшно плыло, было уже темно в глазах. Чудище повалило его на землю и стало душить лапой, грызть руки и голову. Лесник достал освободившейся рваной рукой нож и с десяток раз махнул, пытаясь вонзить тому в шею, а каждый раз, как вынимал - прокручивать для большей пользы того средства – но вскоре уже не мог пошевелиться. Волк отчаянно грыз его шею, когда лесник неведомо как сумел вонзить нож в плечо неведомому, но, поняв, что тот беспомощен, остановился и посмотрел навстречу гаснущему взгляду - и были у него глаза не волчьи, а человечьи. Молодой лесник уснул, и, как сам решил, должно быть, навсегда. Волки продолжали водить вокруг них странный хоровод, стихая в его голове вместе с ветром.       Я когда там гулял с сыном, встретил его, идущего неизвестно куда, израненного. С ног до головы в крови был и хрипел, выглядел совсем беспамятным - жуткий видок. Я сразу же взял его к себе в машину и повёз до ближайшего населённого пункта. Чудом вылечили. Тогда-то он мне об этом и рассказал. Я, конечно, удивился, - слушавший рассказчика, я выругался с парализованным видом - но вспомнил, что по округе тут и там ходили байки про что-то эдакое”.       Секунды три во мне закипала кровь - как в чайнике.       - “Как давно это произошло?!”       Я пришёл в шок и недоумение. Я совсем не понимал, как такое может быть.       - “Три года назад. В этом же месяце, кстати”.       - “Мне пора. Спасибо. Я нашёл то, что искал”.       Говоря это, я с растерянным видом подошёл к столу, поставил кружку и поторопился к выходу.       - “Стой! Ты чего? Нормально всё?”       Я молча открыл дверь и поторопился прочь.       Снаружи тогда было темно и страшно, а в оставшихся целыми избах никого не было. Я не знал, что всё это значит. Я, взрослый парень, заплакал! Что это вообще за чертовщина? Всё не могло быть так. Я соотносил в голове всё, что уже знал, пытаясь этому не верить.       Получается, ни с чем я остался...       Помню, как он с пятого класса как дурак горел идеей: "лесником стану, лесником стану", зачем оно ему надо - я так и не понял. Глупо же. Говорил, любит покой, тишину, чтобы людей поменьше. В итоге вот чего....       Я сам знаю, как оно было дальше. Может быть, тут другая связь. Но…. Когда лесник впервые очнулся, врачи воздавали хвалу Богу. Как выздоровел - решил бросить всякое опасное занятие, чтобы больше не “затвердевать сталью”, и жизнь чтоб не гробить. Не хотел даже вспоминать, что случилось – ни в какую. Была у него и жена, и сын; он вернул мне сигарету и деньги, правда я тогда уже перестал курить – надоело, скучно и дорого.       Всё бы было хорошо, но с тех пор, как он очнулся в больнице, у него случались молчаливые затмения ума: сначала - временами, лишь на миг, он лишался покоя, словно бы каясь в чём-то; в итоге - долгими часами нередко он уходил в забытье, бродя в поисках чего-то с пустым взглядом. По ночам он не мог уснуть и пил пиво, уткнувшись в телик. Как я узнал - в один день с работы выгнали, с женой поругался, родные, хоть и желали, не поняли его отстранённости. С тоски и грусти ушёл. Как будто исчез человек.       Сам искал несколько суток без сна везде, где знал – да как бы мы выследили его?       Недавно, поймав озарение, я всё-таки решил посетить его рабочее место и, кажется, мне не стоило. Не знай я, что с ним стало, было бы место для домыслов, для надежды.       ...Не уверен, правильно ли цепляться за такую надежду. Я думал, что нет, не стоит - но правда пробила мне грудь. Меня даже стошнило, пока я в подробностях вспоминал последние полтора дня, соотнося их с тем рассказом.       Приехав на поезде и изучив дальнейший маршрут, я узнал, что пешком идти далеко и попросил одного из местных подвезти меня хотя бы до окраины леса - за символический пузырь и последние бутерброды: он оказался нормальным и довёз без вопросов, но предупредил, что там якобы нечисть водится. Из еды у меня ещё были припасены на остаток пути туда и обратно до поезда пять банок тушёнки, жидкость для розжига и две пачки горчичных сухарей, но он всё равно не стал брать еду, тактично взял только водку. Я думал так: "Не очень-то и здорово, но если на обратном пути подвезут - с лихвой хватит". Ещё думал, как не заблудиться бы.       Лес был очень глухим: в нём чувствовалось отсутствие хозяйской руки - по крайней мере, последние два или три года. Пробираться по лабиринтообразным каналам чащи было занятием безрадостным, к тому же неудобным и опасным. Залёгший камнем в глубине лесов холодный воздух заставлял воображение рисовать жуткие картины - на меня так повлияли странные немецкие художники: база в голове для жутких додумываний уже сформирована, а детская фантазия делала меня тем более уязвимым к такому. Невнятные образы смущали меня, когда я остался один в неизвестном мне месте, хоть и знал - они не настоящие. Не очень хороший из меня путешественник. Но внутри ещё слабо мерцало желание найти нынешнего лесника и расспросить, не видел ли он кого похожего - я взял с собой две фотографии: на одной мы сидели впятером на моём дне рождения - я попросил знакомую одолжить фотоаппарат; на другой был он сам с женой на даче.       Оказалось, что в здешних местах очень холодно - я понял, что отморозил горло и голову, не говоря о ладонях с запястьями, хотя заблаговременно позаботился о том, чтобы тепло одеться. Вообще место было чуждым - как странный сон или бред, накатывающий на людей в горячке. И, конечно же, я уже не понимал, где нахожусь, но поделать с этим было совершенно нечего.       …Прошло, по крайней мере, два часа, может - больше…       От заснеженной земли веяло потусторонним холодом, словно подо мной была бездна небытия, близ которой физически не могло сосредоточиться достаточно тепла.       …За новым поворотом увидел большое хвойное дерево, стоявшее в одиночестве. Перешагивая границу чащи, я посмотрел вверх, увидев проблески пасмурного неба, и затем вниз... дерево, пустившее корни далеко вширь было окружено несколькими почти идеальными кольцами грибов. Я обошёл его раз. Я обошёл его два. Я начал обходить его снова. Обходя в третий раз, я начал поднимать глаза и на полпути встал, как неведомой силой вдавленный под землю.       …На ветвях висели черепа животных, а на нескольких даже были человечьи. Они выглядели, как…       …гирлянды. Меж ветвей что-то висело. Оно было не растительного происхождения.       Меня пробрал холод. Я широко раскрыл глаза и увидел весь мир. Я перестал чувствовать тело и улетел вверх, разбившись о небо. После этого я оскалился и выругался. Было тяжело устоять на ногах - меня шатало, как если бы носило страшными чёрными волнами из стороны в сторону - ничтожный человечишка не может спастись с тонущего корабля....       …Я просто не мог снова туда смотреть и прятал взгляд, плясавший вокруг этого,… как будто хотел вновь взглянуть. Зачем-то. Я не мог оставаться в этом жутком месте, пропахшем странным сырым запахом перегноя, пронзительным, как яд. Мне не нравилось это место. Я побежал, не понимая, куда и зачем.       Я бежал. Бежал, пока мог ухватить замёрзшими ноздрями хоть сколько-то воздуха, который мгновенно сжигали мои горящие лёгкие. Бежал, пока ноги могли хотя бы сколько-то нести меня прочь. Бежал, пока не упал.       Я упал на дерево, с остервенелым диким страхом обнимая его, чтобы не провалиться под землю. Всё тело горело. Мне было холодно, но всё тело горело изнутри.       Нужно было успокоиться. В пределах возможности выровняв дыхание, я старался включить разум и обдумать ситуацию. Те черепа оказались на дереве не сами по себе – это сделал человек. Мне холодно – нужно развести костёр. Чтобы вернуть ясность рассудка мне следует поесть. Нужно найти открытое место с обзором, где есть животные – по их поведению я с большей вероятностью пойму, что кто-то приближается.       Подумав об этом, я через силу встал, превозмогая тяжесть в бёдрах, и побрёл в поисках подходящего места. После многих часов настороженного блуждания, будучи окружённым пугающей непонятной тишиной, которая даже не была враждебной, а просто наблюдала, я увидел просвет. То был берег замёрзшего озера. Приближаясь к нему, я услышал угрожающий рык.       Мне на секунду стало страшно. Перед моим непонимающим взором был раненный волк, лежащий под толстым суком. Он был сильно помят и истекал кровью, но из последних сил рычал на меня, желая отогнать. Эта жестокая картина отпечаталась у меня в глазах.       Поняв, что он мне не навредит в силу плачевного состояния, я, не переставая смотреть на него, медленно подошёл и попытался взять огромный сук за край и приподнять. Мороз колол мне руки, тело медленно отключалось от бреда окружающего ледяного ада. Я знал, что это произойдёт неизбежно, если я не согреюсь. Было сложно, но у меня получилось его поднять и через отказ в плечах и обвисшие вскоре запястья с кистями, повернуть, даже слегка откинув, но я справился на грани провала. Ладони покрылись ссадинами.       Отчаявшийся зверь почти безразлично ворочался на месте, пытаясь ползти в сторону чащи, не способный сдвинуть себя ни на сантиметр. Он мог умереть в любой момент и, понимая это, я решил напоследок угостить животное тушёнкой во время будущей трапезы – беря во внимание мои навыки обращения с дикими животными и отсутствие возможности, хотя бы, поставить примерные диагнозы это – большее, что можно было бы сделать. Вытоптав некоторое подобие площадки, и положив на неё рюкзак, я пошёл собирать ветки для костра.       Торопливо насобирав их, я поспешил на своё место. Было так холодно, что в страхе замёрзнуть я сделал за десяток минут то, на что раньше бы ушёл час с моей неспешностью.       Достав из рюкзака старые альбомы, я пошёл к откинутому ранее суку и, вырвав, положил на него пару листов, а на них ветки для топки и поджёг краешек. Ненавижу свои старые черновики. Они напоминают о самых глупых ошибках, какие я мог допустить, хотя и знал о них заранее. Как-то совсем уж нелепо. А кто вообще любит вспоминать свои черновые работы?       Через неопределённую чреду напряжённых мгновений огонь разгорелся, и почудилось, будто опасности вокруг меньше. Я взял котелок и начал перекладывать туда тушёнку. Тёплое вкуснее. Когда я решил, что хватит, то выложил порцию в пластиковую тарелку. Взяв её и осторожно подходя к волку, который рычал, я поставил и, немного побаиваясь злого рыка, пододвинул её палкой. Настала пора погреть еду и себе.       Когда пришло долгожданное время – уплетал эту тушёнку и хлеб за обе щёки, и ничего больше было не надо. Ленинградский домашний мальчик из хорошей семьи никогда не ел с таким аппетитом, даже в нынешнем возрасте со всеми его проблемами как-то не испытывал голода. Можно легко понять, откуда он вдруг взялся. Постепенно отогреваясь у костра, я возвращал себе решимость. Умывшись снегом, я взглянул на волка, употреблявшего мою тушёнку.       Опасное существо. Даже с такими ранами для меня - потенциальная угроза. Но он и сам в плохом положении. Волки не могут доверять никому кроме других волков - кругом одни соперники, сражающиеся с тобой за жизнь, и ты можешь доверять только тому, кто разделяет с тобой видовые признаки или, по крайней мере, интересы. Все волки устроены одинаково - они могут понять волка, им легче довериться волку. Так ли это с людьми? Человек не может понять человека, сопереживать ему, смотреть на него, как на собрата, а значит и доверять. Мы самоподвержены странной небиологической сегрегации на группы, которые смотрят друг на друга, как на соперников или на неких других схожих млекопитающих - будто чуть ли не каждый человек рассматривается нами, как отдельный вид, а организм – как отдельное государство. Абсурдно. Это - обратная сторона дара цивилизованности, благ человеческой культуры.       Человек не может понять человека, сопереживать ему, смотреть на него, как на собрата, а значит и доверять. И волк не может понять людей. Зачем же ему принимать человека? Он перестал меня гнать только потому, что это бессмысленно и бороться, когда мы оба в таком положении, не за что.       Стало немного грустно от этой мысли.       Тем не менее, у меня был отличный аппетит. И страх пропал.       Страх пропал…! Я, ощутив пронявшее внутренности напряжение, решил перестраховаться и начал пристально оглядываться. Мне подумалось, что страх мог пропасть из-за желания развести костёр. Бывает такое, что когда хочешь поесть, погреться или поспать страх исчезает. Нельзя постоянно бояться и быть настороже – так устроена человеческая физиология. В эти моменты можно сделать с человеком что угодно, ведь он не будет готов.       Я был удивлён - никого. Если бы кто-то был рядом – я бы наверняка так же удивился. Безразличное удивление. Но я всё равно собрался – усыплять бдительность ещё хоть на секунду было слишком рискованно. Волк уныло глядел куда-то вдаль и изредка постанывал. Когда он начал выть, повернув голову, я тоже обернулся, увидев… …нависшую надо мной тёмную фигуру с ружьём. Прямо через плечо, на расстоянии шага.       - “Здравствуй, путник. Заблудился?”       - “Да. Я искал своего друга, но оказался в этом лесу, а потом заблудился и встретил этого волка. Он был прижат здоровым суком и…”.       - “Понятно. Замучался, наверное. И волчок тоже. Я вам помогу”.       Это был мужчина неопределённого возраста с густой лохматой каштановой бородой, заросший до вьющихся прядей, щуплый и усталый на вид, но бодрый, весёлый и предельно уравновешенный, гостеприимный. Кроме проявлений культурности и того, что напрямую необходимо, ничего не говорил. Как потушили костёр – сказал собрать вещи и идти вместе с ним. Он понёс волка на плече, а тот не сопротивлялся и даже прижался к нему, как к родному.       Шли долго. Но всё время пути я ощущал себя спокойно. Как будто он был моим сопровождающим в мир этого леса, посредником между людьми и этой чуждой землёй, находящимся на границе земного. Мы дошли до тёмной деревянной избы со слезшей краской.       - “Заходи”.       Он растопил печку, от огня которой стало тепло и светло, и мрачная избушка стала уютным местом, после чего лесник принялся обрабатывать волчье больное тело спиртом, что было для меня похожим на мой же собственный бред от обморожения за любой гранью фантастики. Было тяжело поверить в то, что он делал, как и в то, что волк почти не жаловался, за исключением скулежа, вызываемого болезненной обработкой раны. Мне же хозяин сказал подкидывать дров в печку.       Холод иного мира постепенно растворялся, словно бы я просыпался ото сна, которым дремал в чужой могиле.       - “Будем знакомы?” – я назвал своё имя – “Как мне звать своего спасителя?”       Он, после некоторого задумчивого молчания, не отвлекаясь от дела, назвался.       - “Вот совпадение, однако…. Так же звали моего друга, он тоже работал местным лесником раньше…”.       - “Знаю…. А потом он ушёл…. После него пришёл я”.       - “Вы ничего не слышали о нём?”       - “Я ничего не слышал о людях за пределами ближайшего посёлка”.       - “Хотя бы не знаете, куда он мог пойти? *** - мой школьный друг, он исчез без следа много лет назад. Мне нужно его найти!”       - “Я его не знаю!” – в ответ на повышенный тон моей мольбы, мужчина отчаянно выкрикнул это. Волк тихо зарычал, но затем притих, когда мужчина неизвестных лет посмотрел на него – “…Я не хочу говорить о нём”.       - “…Прошу вас… *** - мой друг, я должен найти его! Кроме вас…!”       - “Я не знаю его!” – Лесник взял ружьё и направил в мою сторону – “Убирайся!”       Я встал, как вкопанный, не зная, что делать. Он выстрелил в воздух: “Беги, коли жизнь дорога!”       Я на бегу схватил рюкзак и выбежал.       После этого я бежал по лесу, слыша за собой перешёптывания, вой, рык и лай. Стало очень темно и холодно, будто наступил глубокий вечер. Казалось, словно за мной в ветвях шептались какие-то создания, а по глубокому снегу гнались неведомые звери. Моё тело тяжелело от холода и от сонливости, как если бы из меня вытягивало кровь, мне становилось тяжело дышать. И потом…       …я выбежал на дорогу и увидел машину. Стало светло и шёпот начал затихать.       Я тихо пошёл по округе, выравнивая дыхание и вслушиваясь. Потом увидел мужчину, ходившего по лесу, и сразу же сообщил о том, что за мной “гонится лесник с ружьём, какие-то лешие и огромная стая волков”. Он посмотрел на меня не как на дурака… как на мертвеца. Мы сразу поехали прочь.       …       Вернувшись из своих мыслей, я глядел на лужу своих прежних сомнений, не в силах встать. Затем рассмеялся, радуясь, что эта лужа была чуть в стороне от жилища и не мешала дороге, хотя убрать её стоило из личных соображений приличия.       Обработав всю информацию и собрав воедино, я, наконец, смирился. Тогда я нашёл лесника….       Я нашёл друга. А он нашёл забытье.       С дрожью слабости и холодом, пронизывавшими моё естество, я улыбнулся, приняв всё как есть, расслабившись, и решил вернуться в избу.