И жемчужины слëз

      За всё то недолгое время жизни в этой глуши, Антон Петров абсолютно чётко и ясно понял одну вещь. Истину, за которую он вынужден зацепиться, вгрызаться зубами, точно утопающий, что отчаянно хватается за спасательный круг. Он раз и навсегда невзлюбил снег и всё связанное с ним. Вернее сказать, возненавидел всеми фибрами юной души, возненавидел пронизывающий и леденящий эту же самую душу холод. До слез отчаянья, до гнева с примесью дрожи, возненавидел проклятый Таёжный лес, который однажды, вот увидите, Антон обязательно сожжёт вместе с собой и его обитателями, демонами в масках дикого зверья, а что ещё лучше — собственными зубами разорвёт рогатую тварь.       Потому что они лишили его части души. Убили, уничтожили, растерзали то человеческое в нём, с тех пор как он надел ту злополучную маску зайца. Или это случилось немногим ранее? И если до того в «зайчике» оставалась частичка человеческой сути, капли рассудка, то ныне… Ныне и она выскользнула из его пальцев месте с последним вздохом сестры, вместе с её окоченелыми пальцами, и в конце концов, вместе с единственным лучиком света в чёрном мороке.       Они убили Олю, убили того, кто носит имя Антон, человечность которого сгинет во тьме, или же в полыхающем очищающем пламени, а пока… Пока от неё у Антона остались только эмоции и растворяющиеся, словно сахар в горячем чае, тепло. Эмоции, как следует, присущи человеку. Способен ли проявлять эмоции дикий зверь? Разве что, отчаяние — и взаправду животный страх. *** И снова белый лист, Вынашивая злобу, оплодотворяя ненависть, И мне на кисти давит циферблат, И я, может, и чудовище, но искренне стараюсь быть хорошим. И верю, знаю, что всё потяну, Я понял соль земли и принимаю в себе тьму, и преломляю свет раз за разом. И если мне приказывают звёзды — я отказываю.       А россыпь локонов Олиных волос цветом похожа на снег, будто назло. Такая же белая, как известь, как солнце, правда пахнет сладостью. Сахарная вата. Антон призадумался: от Алисы доносится лёгкий аромат конфет, а от Полины тянет ежевикой, Оля же — это живое воплощение сахарной ваты. Однажды, когда они были в парке родного города, им довелось на двоих распробовать её. Обычный сахар, что ещё сказать? Но вид её и процесс приготовления не оставит в равнодушных даже самого чёрствого взрослого! Ну конечно… Оля недавно ела сгущёнку, вон, все пальцы липкие. К тому же, с кухни всё ещё слышится карамельный запах — мама плавила всё тот же сахар, а сестра юлила рядом. Правда, чудом не сожгла кухню, много и долго чертыхалась, но всё же карамель и без того ставшая редкостью в их доме, и в особенности, хорошее расположение маминого духа привносят свои плоды.       Оля елозит ногами в цветастых носках по ковру, пританцовывает, поднимает пыль и всплескивает руками к потолку. Эмпатичная, она переняла настроение мамы, и чуть ли не светится на солнце: непривычно распущенные волосы летают по воздуху, походя своим танцем на снегопад, и Антон про себя подмечает, что такой снег ему нравится. Свет, излучаемый его младшей сестрой вовсе не холодный, а тёплый. Он помогает отвлечься, пока в дурной голове роятся домыслы и воспоминания то об Алисе, то о Полине и Ромке (мысли о Пятифане у Антона особо смешанные и несколько неприятные), словно некто пропустил его мысли через сито, отсеивая мусор, который непременно осыпается на голову Антона.       — Тоша, а знаешь, какого цвета твоя аура? — понурый, он не сообразил, чего добивается сестра, но вовремя нашёлся, спохватился и задал вопрос, дабы поддержать диалог:       — А? И какого же?       — Она всех цветов огня! — Ольга свойственной себе манере подтянула кулачки к груди и вдохнула поглубже, — и красная, и рыжая, и желтая, как солнце! — восторг… Заслышав определение «рыжая», на ум тот час же приходит образ лисицы, видимо, ещё и отразившийся на лице, потому что сестра вскинула брови в искреннем удивлении, но тот час же смахнула его, как Антон смахивает снежинки со старой дублёнки, как кошка смахивает раздражение хвостом.       — Ой-ой, отойди! А не то я расплавлю тебя! — Оля звонко смеётся: смех отскакивает от стен её комнаты, в которой они оба обосновались, изначально, чтобы пострелять уток. Сестра хитренько так щурится, прямо кошка!       — Не сахарная, не растаю! — брат забылся довольно-таки скоро, а огромный враждебный мир, таящий в себе опасность, сжался до размеров комнаты, комнаты, внутри которой мрак разбавляет свет.       — А знаешь, какой цвет у моей ауры? — прошелестела Оля, в миг становясь неожиданно близко, взобралась на кровать. Сначала Антон, вопреки всему, не желал вникать и впитывать несуразный поток слов. «Детский лепет!» — думает он, но слова превращались в предложения, а Оля чертовски заразительно смеётся, да и смотрит так выжидающе, так восхищённо, трудно удержаться, чтобы не вклиниться в разговор!       — Нет? Дай угадаю: как летнее солнце? — хотя, Оля не источает радиацию… Забавная ассоциация в голове Антона заставила его улыбнуться. Сестра будто пазл, итоговую картинку которого не знаешь наверняка; сначала думаешь, что собираешь пейзаж, а когда готово немногим меньше половины, уже перестаёшь думать о пейзаже, а картинка кажется чем-то пушистым… Какой-то зверь? Но результат, в итоге, не оправдывает ни того, ни другого.       — А вот и нет! — Оля поджала губы, но встрепенулась и хихикнула, вскинула брови, — она изумрудная! — Ишь ты, новое слово выучила и хвастается!       — Это потому что у тебя глаза изумрудные? — совсем не зло подмечает брат. Глаза у неё и впрямь такие. Огромные, словно блюдца, блестящие, всех оттенков голубого и зеленого! Они более бездонные, чем глаза Алисы и Полины вместе взятые, чище. От них ты не ждёшь подвох, от них ты ни ждёшь ничего, живя одним моментом.       — Зануда ты, Тоша! — «а ты взбалмошная девчонка». Но несказанные слова так и остаются не сказанными, чтобы не подставлять свою «уютный островок» под «удар злых сил».       — А хочешь, я тебе изумруды нарисую? — смиренно улыбается Антон, слезая с нагретого дивана.       — Давай! И динозавра! Ой, мы же хотели в уток пострелять! А тебе ещё домашку делать… — глаза, в которых не сыщешь осуждения, потускнели, и Антон поспешил подбодрить стремительно увядающую, как осенние листья, Олю.       — Уроки я позже сделаю, у меня ещё есть время, — неуверенно начал брат, — я успею.       — Честно?       — Честно-честно, — брат подавил в себе желание устало вздохнуть. Иногда (часто), Оля может быть навязчивой, но вместе с тем дотошность сестры Антон не спутает ни с чем, в то время как папа или мама считают, что Оля делает то, что делает, нарочно или чтобы привлечь к себе внимание. Антон же счёл гиперактивность сестры за искренний интерес. Всяко лучше, чем Оля слонялась бы без настроения или плакала.       — А то! Нарисую тебе… Да вот! Как динозавр ест изумруд! — Олиному восторгу нет предела, он ярким лучом прошибает крышу дома, пронзает Земную атмосферу, подобно пулям, разрывающим тела солдат из книг про войну. К чему бы такое спонтанное героичное сравнение? Вот же! Ежели так посудить, то Оля, как война. Хотя определение «война» подходит меньше, чем «борьба». Схватка между светом и тьмой, между холодом и пылким жаром, воющей пустотой внутри души Антона и детской любовью.       Антон потряс головой, гоня мысли прочь, точно встряхивают новогодний шар со снегом. Нет уж, не сегодня! Этот выходной день он посветит целиком и полностью своей сестре. ***       Холод. Выгрызающий, рвущий изнутри, воющий волком холод. Холод освобождает стыд, ярость, открывает скверну, он будто кто-то поставил на паузу кассету с музыкой. А музыка звучит как ветер, и неслышно ничего кроме него и изничтожающего зимнего холода. Холод ликует в победе над теплом. Теплом, не сравнимым с горячим паром от чашки чая, не сравнимым с вспыхнувшим румянцем, с жаром от огня. С Олиным телом. Первая влюблённость, эмоции, свойственные людям ошибки, слёзы радости и горя, переходный возраст, надежды, страхи, мечты. Всё это — сгинуло в холодном, воняющим железом и хвойном омуте. На что похожи застывшие слёзы? На то, как когда свечи плачут воском.       Чёрт, да не важно! Ничего не важно! Уже, ничего не важно.       Пепел, или, нет-нет, снег! Снег, снег, снег! Оля холоднее серой субстанции, бездыханна. Маленькое тело сестры застыло в неестественной, изогнутой позе, как кошки изгибают позвоночник в попытке найти удобную позу для сна. Горечь от слёз, привкус крови во рту, торчащая тазовая кость такой остроты, что проткнула плоть, перепачканное кровью, её кровью, пальто, вздёрнутый к безразличному небу маленький носик. Носик, что больше втянет воздух, не вдохнёт аромат маминой стряпни, не будет раздражённо фыркать когда что-то не по нраву. Глаза, устремлённые к бездне чёрных небес. Глаза, которые никогда не посмотрят искренне, с удивлением, с нежностью, с заботой. Тонкие но красивые, ранее розовые губы изогнуты в гримасе. Губы, которые теперь никогда не улыбнутся тёплой улыбкой, губы, которые больше не скажут слова поддержки, недовольства, надежды, потому что их поцеловала смерть. Это конец. Нет больше никаких «потом» и «после».       По весне это же самое равнодушное, чёрное, нефтяное небо станет оплакивать её могилу, как если бы ему было дело до Оли. Так лицемерно, так горько, так обидно. Антон злился на отца и мать, ведь это они решили сбежать сюда от вероятной гибели, по итогу своего побега потеряв более важное, обретая взамен отчаяние. Лес, хозяин леса, всегда взимает плату за существование, выживание здесь. Антон злился на лисицу, ставшую его личным проклятьем, но больше всего он ненавидел себя. За свою слабость и никчёмность в сравнении с остальными, за то, что не смог защитить сестру.       Что, что же ему делать?! Подхватить одеревенелыми руками покойную, и принести домой, протягивая за собой кровавую нить? А что потом? Что он скажет родителям? «Мама, папа, Оли больше нет…» Оставить её здесь? Отдать на растерзание диким зверям и лишить человеческих похорон? Оставить без покоя? «Кушайте, на здоровье!» На руках Антона её кровь, ещё тёплая, нет, горячая. Ах, если бы только на руках! Застывшая, черная, она повсюду: на одежде, на лице, на губах…       Антон рефлекторно рванулся с места, но не ушёл далеко, почти на ходу извергнув из себя желчь и ещё что-то. Чёрное и омерзительное. Он вытер дрожащие губы более дрожащими руками. Рукавом, на нём отпечатался след. Помедлив, мальчик поплёлся обратно к тому, что осталось от его сестры.       Её ноги… не ноги, а месиво, скользкие внутренности виднелись из-под распахнутого пальто, словно жвачка. Клеть рёбер, замершее во веки очертание сердца, лохмотья одежды, плоти, слипшиеся чёрные нити, пузыри не то легких, не то, не то… Антона помутило вправо, влево. Вместилище души вскрыли, раскурочили, разворотили как сейф с драгоценностями. Брызги повсюду, в брызги и рассудок никчемного брата.       Хрусталь. Хрусталь нужен для того, чтобы красиво стоять за стеклом и радовать глаз его хозяев, но Оля больше никого не порадует. Её больше нет. Сердце не трепещется, голос не звенит, а на казалось бы, безмятежным лице, оставлена метка леса — кровавый размазанный по щеке след от уголка губ до виска.       В своих метаниях Антон не услышал приближение зверя. Лисицы, громадной в своих размерах. ***       — Тоша, а Тоша, — сестра щурится, наспех повязывает шарф и надевает рукавички, несносная!       — Что, Оля? — Антон упрямо распутывает клубок шарфа и завязывает его по новой, на сей раз, лучше чем ранее накрутила клубок непоседливая сестра.       — Каким растением я бы была? Ну, цветок или дерево там, куст… хотя, куст — такое себе.       — Н-не знаю… — засекал Антон. Хороший вопрос: на уме вспыхнули подсолнухи, а дальше он уже фантазировал о том, каким цветком была бы Полина, Алиса… У него получилось ненадолго забыть о них, однако Антон переключался между девочками, как переключают каналы на телевизоре. Полина — лилия, аромат которой опьяняет, дурманит, а а пыльца оставляет след на руках, на одежде, в душе. Алиса же — роза, бордовая, пурпурная, и прочих-прочих оттенков красного. Банально, но так идеально! Алисины клыки схожи с шипами розы, красота её «шёрстки» похожа на красоту лепестков. А Катька точно репейник!       — Ты мне как художник скажи! — не просит, требует, и если сейчас же ей не ответить — обидится, надуется, как, как…       — Одуванчик!       — А ты шиповник, — Оля незатейливо крутанулась, а руки её по инерции заболтались будто вьются колосья пшеницы на ветру.       — Это ещё почему? — насупился брат, уставившись на Олю в недоумении.       — Не знаю, я слышала от мамы. что шиповник — символ любви, а ты влюблён.       — Пф, с чего вдруг такие выводу? — Антон вдруг напрягся всем телом.       — Ну как же, у девушек взгляд проницателен, мы более чувствительны к такому.       — Опять ты смотрела с мамой сериалы? — Антон с нескрываемым раздражением отпер щеколду, но дверь толкать не спешил.       — Ошесть, Антон, ну чего ты! — стало быть, насмотрелась.       — Иди уже, проницательная ты моя, — по глазам резануло белым, а волосы сестры слились с окружающим миром, и только глаза выделялись сильнее всего — изумруды. Вдвоём, они отошли от дома на несколько десятков метров, так, что коробка с окнами начала теряться среди лысых стволов деревьев.       — Ты слышал? На них нельзя смотреть! Они украдут твою душу!       — Оля, уймись и не висни, мне тяжело, — а во внутреннем кармане неприятно в ребро уперлась твёрдая поверхность заячьей маски. И на кой он прихватил её с собой?       — Фе, нюня! Ну так вот, — он знал, о чём говорит сестра наперёд: слышал эту байку среди местных, о летающих сферах и тёмно-рыжих треугольниках. В глубинах тайги увидеть таких — дурное предзнаменование, знак скорой смерти. Последние, говоря между делом, агрессивны, но не уводят дальше в лес как первые. Появляются по ночам, нависают над окнами, точь-в-точь как Олина сова, когда мигрируют куда-то, и вытягивают душу, стоит тебе зазеваться и посмотреть на них, или, как там было? Наоборот: ни в коем случае нельзя отворачиваться, раз уж посмотрел!       — Да, жуткие они, они, говорят, могут воспламеняться. Но, мне вот что больше интересно: зачем ты напялила этот колокольчик? — брат взглядом указал на интересующий его предмет. Круглый колокольчик болтался, прикрепленный к замку у самого воротника.       — Это чтобы если я вдруг потеряюсь, ты нашёл меня! — Оля зашла за спину Антона, и пока тот зазевался, запоздало обернулся к сестре и получил снежком в грудь.       — Куда уж ты от меня денешься? Оля! Блин! — смех сестры танцует между деревьев, она тянет его и смеётся, и Антон непозволительно забывается игрой то в догонялки, то в снежки, и совершенно не мудрено, что они заигрались и… ***       Заблудились. И как их угораздило?! Подумать только! Безрассудный поступок отправиться в лес, в середине дня, зная, что в округе пропадают дети, а в лесу темнеет гораздо быстрее, особенно зимой. Задней мыслью пришла идея о том, что, между тем, неплохо было бы повстречать Алису, однако та, скорее, заведёт глубже в лес, нежели выведет из него.       — Чёрт! — сквозь зубы цедит растерянный Антон, всеми правдами-неправдами стараясь не давать понять Оле, что он во-первых, не знает, как быть, и во-вторых, что он до дрожи в коленях и челюсти напуган. Но груз ответственности, который он, что важно, сам избрал, давит на плечи сильнее.       — Х-холодно, — сестра интуитивно жмётся к Антону в попытке позаимствовать немного тепла.       — Знаю, — сестра давно почувствовала неладное, ещё когда взгляд тошиных глаз стал растеряно блуждать между крон деревьев.       — Это я виновата! Я не послушалась убежала, отвлекла тебя, — в тонком, словно весенний лёд голоске звенели виноватые ноты, она вот-вот заплачет, но проглатывает подкатившую к горлу истерику, сильная девочка… Оля шмыгает носом и хочет добавить что-то, но Антон опередил, запротестовал, в пылу отрицания схватив сестру за руку.       — Нет, Оля. Старший здесь я, а значит… — брат прервался на середине, и в оцепенении уставился за спину Оли, с каким-то безумием дёрнув сестру за плечо, когда та намеривалась обернуться, — не оборачивайся и не смотри. — почти одними губами шепчет Антон. Он правда не желал напугать Олю сильнее, она и без того на грани, но сестра лишь округлила и так круглые, как луна, потускневшие глаза, и тихо-тихо пискнув, заплакала. Антон и сам воспротивился, невероятным усилием воли заставил себя оторваться от захватывающего, но пугающего зрелища.        — Что там, Тоша? — ноет под самое ухо Оля, дрожит, — в-волк? — да если бы, да хоть стая, кажется, на фоне рыжих огней, которые мало того, что не детские пугалки, так и находятся совсем близко, протяни руки и…       Антон моргнул, и тёмно-рыжие треугольные существа переместились ближе, быстро, рвано Их, по меньшей мере семь, и все разного размера, но объединяет их пара признаков: все дарят ядовитую тревогу, дёргано двигаются и медленно-медленно крутятся вокруг себя. Казалось, просто тусклые геометрические фигуры, блуждают, не принимают попыток напасть, но Антон уверен: они смотрят на него пусть и без видимых глаз, вселяют уверенность в опасности, отравляют рассудок как травят крыс ядом. Как же безрассудно он поступил!       Слух нежно тронул звук странной песни, такой знакомой и, в нынешней ситуации, желанный, который мог значить лишь одно: Алиса!       — Не шевелись, — но в мыслях совсем иное, и лихорадочно зудит одним словом: «бежать». Бежать со всех сил, без оглядки, и тянуть за собой Олю. А песня, между тем, шепчет и приближается, и в мгновение вспыхнула надежда, как вспыхивают огни салюта, однако гаснут они так же скоро, потому, пока не поздно, и пока огонь светит, Антон действует: он тянется ко внутреннему карману за маской, параллельно прося сестру:       — Главное, не разжимай мою руку, ничего не бойся, — «не бойся меня» — звучит чужой голос в спутанных мыслях зайчика, но говорит и обещает Антон другое, — всё будет... ***       «Всё будет хорошо, Тоша» — паразитом копошатся в мозгу слова — его слова — устало шепчет Оля окровавленными губами. Антон умоляет сестру не засыпать. Бесстрастная луна освещает представшую перед ним картину, хотя лучше бы он ослеп. Обещание так и застыло в затхлом воздухе, поселилось тошнотным спазмом внизу живота, пока сам он балансирует на грани безумия и отчаянья, ползая у корней деревьев.       — Мне не больно, — «уже нет», ведь Оля не чувствует собственного тела так, будто его и не существовало, так, как если бы она в сути своей была частью этого леса, самим снегом. Нет ни боли, ни страха, а разум расщепился и отныне вынужден осыпаться снегом, вернее лететь вверх, прямиком к луне.       — Я, я в-верю, только не засыпай! Не закрывай глаза, слышишь? — но она не слышит, не видит, не дышит… Антон судорожно сгрёб руки Оли в пригоршню, не отдавая не капли отчёта в том, что делает, пытается согреть её тёплые, но стремительно холодящие руки. А после всё как в тумане, его словно погрузили в наркоз. Расфокусированный взгляд потускневших глаз Оли смотрит куда-то в сторону, куда-то, но не на него! А грудь с чудовищным натиском сдавливают собственные рёбра. Их хочется вырвать вместе с болью, отторгнуть со слезами. Антон трёт глаза, старается сморгнуть тёмно-красную поволоку, но всё ни в какую! Приложив немало труда, чтобы рассмотреть что-нибудь сквозь пелену от слёз, нещадно затянувшую глаза, ему удалось избавиться от неё, напрасно! Стало хуже.       Оказалось, брошено замершее тело Оли разодранной будто диким животным!       Раскромсать себе горло, выдавить яблоки глаз, вот бы не видеть представшую перед неокрепшим детским умом, картину. Он отдал бы всё, чтобы забыть образ бледной кожи, брызги крови, позабыть иней на и без того белых густых ресницах, пожертвовал бы собой без колебаний ради сестры, во имя её смеха, доброй улыбки, и даже во имя её слез, будь то счастья или горя. Она не заслужила такого кошмара! Папа говорил: «дети не должны умирать», особенно такие, как она. Но не это нужно Алисе, а животное здесь — сам Антон.       Беспамятство, оно тяготит на подкорке мозга, тлеет огнём — он не помнит, как всё случилось, и с этого ужасно тошно — а мерзкая, дышащая ему в спину, тварь, настырно подливает масло в догорающий огонь. Вспыхнувший внутри с новой силой пламя сжигает разум глупого, наивного мальчишки.       В окружении деревьев, чёрных, чернее чем глазницы лисы, мелькает нечто огромное, но Антон не боится, напротив — игнорирует появление кое-кого, занятый лишь тем, чтобы изо всех сил стараться согреть ледяные пальцы.       — Глупый, что ли? — вцепиться бы в лисью морду когтями, но Антон ни с первого, да и ни со второго раза не услышал демона, или не желал слушать? — Ты же сам её и разорвал! Бедная овечка, — слова до одурения царапали слух, именно они заставили его протрезветь и сжать зубы. Дикий хохот уродливой лисы галопом промчался по густой лесной чаще. Антон вскочил на ноги, и плевать, что они сделаны из ваты, а стоять, на ровне с тем чтобы просто дышать, изнурительное испытание, да и что с того! Плевать на распирающее изнутри нечто, что неизбежно рано или поздно заполнило бы его занимающую душу, хлипкую и детскую, но ему по-прежнему не плевать на Олю.       — Заткнись! — задыхаясь, озлобленно, Антон на ходу сгрёб гость снега и обессиленно швырнул его куда-то по направлению Алисы, на угад. Промахнулся.       — Ну точно дурак! Глупый зайчик, — Алиса всюду и нигде одновременно, казалось, она заполняет собой всё пространство вокруг, — зайчик-зайчик, раз, два, три! Останки Оленьки сожри!       — Я тебя ненавижу, исчезни! — в пылу, рыча, он не заметил, как осип, срываясь на нечеловеческий хрип, и голос его был страшным. Мерзкое хихиканье лисы затерялось среди густоты деревьев. Демон возникла так же скоро, как и пропала, а слюнявая худощавая и вытянутая пасть, застыла в миллиметрах от лица Антона зайчика.       — Ты-ы-ы, ты-ы-ы! — рычит серая нечисть, утробно хрипит жарким и липким дыханием, которым, чудилось, возможно сжечь здесь всё до основания, до каждого сантиметра, до черноты, пусть и не такой тёмной как пустые лисьи глазницы, — подонок! Сволочь! Неблагодарный! Ты должен сказать «спасибо» за то, что я не позволила им разорвать тебя!       — Да лучше бы они меня разорвали, устроили бы кровавый бал, посмотрел бы я, кто вышел бы из зала! — Антон враждебно, отказывался вдыхать лисий смрад, былую сладость, сейчас куда сильнее похожую на трупную вонь, а вместе с тем, он отказался от себя. Пускай его лёгкие взорвутся, пускай он вновь упадёт в обморок, провалится под лёд, в бездну небытия! Всё, лишь бы не приносить в руках домой тело Оли, и не отдавать её тем тварям.       — Зайцы, белки, птицы, овцы, это всё — еда! Таков круговорот, а ты, Тоша, гребёшь против течения! Смотри, как бы силы тебя не покинули, прямо как Оленька, а её время иссякло, кто знает, чей черёд дальше? — значит, он обессилит в своих попытках, но добьется своего! — смирись уже, — Алиса отпрянула а в голосе её лукавая улыбка, — ты либо еда, либо ешь ты. Тебе решать, а я свой выбор сделала. Так, у тебя будет больше причин присоединиться к трапезе! Бывай, Тоша!       Захлебываясь, Антон вяло поплёлся прочь, во тьму, не найдя в себе силы вернуться домой. Только не так, только не туда. Он тянет за собой след крови, подобно лесу, который тянет вой ни то животной, ни то голосами погибших здесь людей. А чуть позднее…       Позднее, на рассвете он разроет землю когтями и оставит там маленькое изуродованное девичье тело, так, чтобы её нашли и перехоронили люди, так, чтобы её не отыскали животные, а все те демоны, осмелившиеся приблизится к её импровизированной могиле, безоговорочно будут убиты. Убиты, съедены, как и Оля.       Всё же, что напоминают застывшие и заледенелые слёзы на бледной щеке Оли?       Стекло, о которое по неосторожности вскрыли плоть, а следом и сердце, капли дождя, которые будут оплакивать её могилу, жемчужины в близи потускневшей пары изумрудов, подснежники возле могилы, пылинки кружащиеся у глубокой, чёрной-при-чёрной бездны.