***

      Незнакомку Мигель заприметил с первого взгляда, как вошел в бар — уж слишком она отличалась от местных забулдыг, торчащих здесь в обнимку с бутылкой с рассвета и до заката. В яркой юбке, белой свободной блузке, которую прикрывала зеленая шаль, она сидела одна за грязным столиком, без особой опаски поглядывая по сторонам — такой пташке тут не место. Девушка вскинула на него взгляд и Мигель, не удержавшись, присвистнул — у незнакомки были такие яркие зеленые глаза, что, казалось, они даже светятся в полутьме бара. Подхватив кружку, он проворно пересел к ней за стол, отпихнув уже полезшего знакомиться Хосе — тот, вздохнув, поплелся к стойке за агуардиенте, залечить душевные раны.       — Впервые вижу красавицу с такими… необыкновенными глазами, — начало беседы, может, и не было идеальным, но незнакомка мягко улыбнулась ему, и Мигель, приободрившись, выпятил тощую грудь — правда, тут же сдулся, вспомнив, что рубашку надел грязную, с пятном от тушеной говядины прямо на видном месте.       — Не видел… и не увидишь больше, — отозвалась девушка, подперев голову ладонью и разглядывая его. Мигель отхлебнул пива, и тут же пожалел о том — от следующих слов внутренности смерзлись в колючий ком. — Ты сегодня вечером умрешь.       — Ч-что? — выдавил Мигель, чувствуя, как в животе начинает бурлить.       — Будешь сидеть тут весь день и пить, а вечером ввяжешься в драку с одним бугаем, — девушка беззаботно, словно о погоде болтала, обмакнула жареную маниоку в розовый соус, бросила в рот, чуть прижмурилась от удовольствия и с легкой грустью покосилась на кружку пива. — Бровь левая рассечена надвое, волосы такие, будто коза пожевала и выплюнула. Он тебе голову вот об этот самый стол раскроит.       Девушка с улыбкой постучала кулачком по дереву, и Мигель оторопело уставился на нее. В животе бурлило все сильнее, и он отодвинул пиво в сторону — почему-то от его запаха начало мутить. Девушка молчала, не сводя с него горящих зеленью глаз, и Мигель увидел, как ее левая рука, дернувшись, вцепилась ногтями в столешницу. Пальцы скребли липкий, въевшийся в древесину жир, и Мигель понял, что видит буквы: «П о м о…». Девушка, проследив за его взглядом, прищурилась, глядя на собственную руку с явным раздражением.       — О, драгоценная. И правая рука не ведает, что творит левая, да? — прошипела она, и быстрым резким движением, словно змею, схватила себя за запястье. Ее левая рука задергалась, словно чужая, Мигель увидел, как пальцы потянулись к лицу, словно девушка хотела самой себе выцарапать глаза… Она с силой встряхнула левую руку, и та безвольно обвисла. Девушка, улыбнувшись, снова взглянула на него, и Мигель увидел, что один глаз у нее стал карим… и тут же снова загорелся жутковатой зеленью. В животе стало совсем тяжко, и Мигель, уронив стул, побежал в нужник — выпитое пиво рвалось наружу из всех отверстий. Девушка, проводив его насмешливым взглядом, вздохнула и потянулась.       — И заметь, драгоценная, ни слова неправды, — вполголоса произнесла она, постукивая пальцами по липкой столешнице. — Я же говорил, я никогда не лгу, моя милая Мирабель.       Левая рука снова слабо дернулась, переворачиваясь ладонью кверху, словно раненный и слабый зверек, и девушка равнодушно взглянула на старый ожог в форме креста, багровевший на коже. Год назад       Идти было легко, словно дорога сама стелилась ей под ноги.        «Когда увидишь камень, похожий на спящую собаку — сверни направо. Там будет небольшая деревня» — Мирабель кивнула, даже не задумываясь. Она ощущала присутствие дяди Бруно у себя в голове, но очень слабо, словно полупрозрачную тень где-то в уголке глаз.       — Мы остановимся там? — спросила она вслух, и услышала короткий смешок.        «Зачем? Чтобы эта семья тебя догнала и потащила сжигать на разрушенную площадь, как ведьму?»       — Они не могут… — Мирабель замедлила шаг и остановилась. В голосе дяди Бруно прорезалась грусть.        «Но они смогут. Я вижу будущее, моя драгоценная, не забывай. Они будут винить тебя, они будут проклинать тебя, они захотят твоей крови и смерти. Но я с тобой, Мирабель. Я никому не дам причинить тебе вреда»       — Спасибо, дядя Бруно, — Мирабель, повеселев, снова зашагала через тропический лес. Пусть для остальной семьи она теперь не просто пария, а чудовище — они сами в этом виноваты. И теперь у нее есть Бруно. Дядя Бруно, который ее защитит.       В деревушке, куда она добралась через пару часов, все было очень похоже на Энканто — разве что, цветов поменьше, да и одежда немного отличалась. На Мирабель смотрели с удивлением — как же, девушка ее возраста, и одна, идет через лес, кишащий опасностями… После недолгого отдыха она стала собираться в путь — Бруно подсказывал ей, что говорить и о чем спрашивать, чтобы не вызвать лишних подозрений и расспросов, а Мирабель по оговоркам узнала, что сейчас их страна в очередной раз переживает нелегкое время. Какая-то сердобольная женщина на прощание отдала ей старую руану своего мужа, погибшего при стычке с бандитами, и сверток с эмпанадами, и Мирабель поблагодарила ее с милой улыбкой.        Ночевать пришлось в чистом поле, и вот тут пригодилась руана — завернувшись в нее, Мирабель устроилась на земле. Подложив руку под голову, она посмотрела на сидевшую неподалеку тень — дядя Бруно с улыбкой кивнул ей, словно успокаивая: «Никто тебя не тронет» и Мирабель прикрыла глаза. Ей было так спокойно и хорошо рядом с дядей Бруно. Он был таким внимательным и добрым к ней…       жестоким к другим       Холодок, пробежавший по спине от этой мысли, почти разбудил ее, но Мирабель только крепче зажмурилась и наконец-то уснула.       Проснулась она перед рассветом — выпала роса, и лежать на голой земле, даже завернувшись в руану, было холодно. Доев последнюю эмпанаду, Мирабель поднялась на ноги.        — Думаю, тебе стоит отправиться в город. Там сейчас надежней, чем в деревнях и полях, — дядя Бруно вышел из-за раскидистых кустов, указывая на тропинку. — К полудню доберемся до парома.       — Дядя Бруно… у меня нет денег, — растерянно ответила Мирабель, и Бруно пренебрежительно дернул плечом.       — Ерунда. Иди по тропе и верь мне.       Мирабель неуверенно кивнула и отправилась в путь. Солнечные лучи скоро выпарили росу, воздух прогрелся, и она сняла руану, неся ее в руках. Позади раздался скрип колес и стук копыт, и обернувшись, Мирабель увидела запряженную ослом повозку, на которой сидели две женщины, по возрасту — мать и дочь. Заметив Мирабель, старшая натянула поводья, и ослик послушно остановился, дергая длинными ушами.       — Случилось чего? — в голосе женщины слышалась тревога, и Мирабель уже хотела ответить, что все в порядке, как ощутила ладонь Бруно у себя на плече.        «Скажи, что бандиты всю семью зарезали»       — Мою семью… зарезали, — запинаясь, сказала Мирабель, чувствуя призрачно-горячие пальцы на коже. Та, что помладше, ахнула, прижимая руку к груди, а старшая скорбно поджала губы.       — Ай, бедняжка… Не у тебя одной такая беда, — она покачала головой, глядя вниз, после чего кивнула в сторону повозки. — Садись, девочка. Садись, садись, Омбре крепкий, выдержит, а в тебе весу, что в птичке…       Осел даже ухом не повел, трогаясь с места, и Мирабель расслабилась. Она сидела между мешков фасоли, от которых шел слабый запах нагретой на солнце травы.       — Муженька моего тоже зарезали, прямо средь бела дня, вот уж полгода как, — сухо сказала женщина, глядя вперед. Ее дочь судорожно всхлипнула. — Работал на поле, я понесла ему перекусить, а он уже там лежит. И урожай пропал… А ты кто такая будешь?       — Мирабель, — она на секунду запнулась, не желая называть фамилию. К счастью, на ум пришел безвременно почивший сеньор Освальдо, и она быстро добавила. — Мирабель Ортис.       — Далеко едешь? Я Пилар, а это моя младшая, Марите, — женщина искоса глянула на нее через плечо.       — К парому, — наугад ответила Мирабель, и обе женщины кивнули.       — Это и правильно. В городе эти звери не так лютуют. Может, и мы тоже…       — Мама! — воскликнула Марите, вскинув голову, но Пилар грозно фыркнула.       — Не спорь со мной! Этот твой охламон ушел — туда ему и дорога, дожидаться ты его не станешь. Переберемся в город, там получше кого найдешь.       — Но я его люблю, — надулась дочь, и Пилар снова фыркнула.       — Как полюбила — так и разлюбишь, делов-то… — вялый спор, явно не первый и не последний, вскоре затих, и дальше уже ехали молча. Мирабель почти задремала, когда Пилар спросила: — А чем заниматься будешь, в городе-то?        «Скажи, что ты умеешь гадать» — раздался голос Бруно, и Мирабель издала невнятный звук.       — Я… немного гадаю, — наконец, выдавила она. Омбре послушно остановился, едва Пилар натянула поводья, и повернулась к ней.       — А на чем? Карты? Кофейная гуща? — живо спросила она, блестя глазами.        «По ладони»       — По ладони, — послушно повторила Мирабель, чувствуя себя странно. Она не умела гадать, абсолютно, так почему дядя Бруно велел сказать ей именно это? Марите, разом оживившись, протянула ей ладонь.       — Мне, мне погадай! Вернется мой Нико или нет?       — Тьфу на тебя, несносная девчонка, не про то спрашивать надо!..       Мирабель, натянуто улыбаясь, взяла чужую ладонь и вздрогнула — по спине мазнуло холодом. Все краски выцвели, мир стал серым и безжизненным, и только в глазах замельтешили зеленые мушки.        «Ее Нико давно уже лежит со свернутой шеей — полез не к той девчонке, и получил свое. Но этого не говори пока, — Мирабель замерла, глядя на ладонь перед глазами и видя мертвеца, валявшегося возле какого-то дома. Бруно положил руки ей на плечи, и наклонился к уху, так, что она ощущала его дыхание на своей коже. — В их деревеньке есть мужчина, хромой, держит коз. Одна — рыжая с белым пятном на лбу. Вот с ним и счастье найдет»       Дядя Бруно издал короткий смешок и ощущение его присутствия пропало.       — Ну что там, что? — Марите нетерпеливо подпрыгивала, и Мирабель, с трудом разлепив пересохшие губы, ответила:       — У вас в деревне есть мужчина… у него еще коза рыжая, с белым пятном на лбу?       — Есть, есть, — закивала Пилар. — Хромой Хорхе, а что?       — Вот с ним и будет тебе счастье, — Мирабель разжала пальцы, выпуская чужую, вспотевшую ладонь и глядя сквозь Марите, распахнувшую рот. — А Нико уже с другой гуляет, но недолго ему осталось. Умрет в пьяной драке.       Марите тоненько завыла, схватившись за голову, а Пилар звучно хлопнула себя по крепким бедрам.       — Вот сам Господь нам тебя послал, девочка! Я тебе говорила? Говорила я тебе, а, разуй глаза?! А ты все нет, Нико не такой, он верный… да кобель он блудливый! Спасибо, Мирабелита, ох, спасибо! — с этими словами Пилар протянула ей деньги, глядя на нее с восторгом и благоговением.        «Вот и плата за паром» — услышала Мирабель довольный голос и рассеянно кивнула. Пилар и Марите довезли ее до городка, и, попрощавшись — Марите, правда, только зыркала искоса, шмыгая носом, и бормоча себе под нос, что все это вранье, и ее Нико ее любит, а вот в голосе Пилар слышалось благодушие и восторг.       Мирабель немного постояла на месте, чувствуя, как внутри расцветает новое чувство. Раньше люди так смотрели на ее семью — прекрасных, одаренных Мадригалей, а по ней самой чужие взгляды скользили, не задерживаясь.        «Ты понимаешь?» — раздался негромкий голос дяди Бруно, и Мирабель качнула головой. Здесь, в этом мире — не так уютном и защищенном, каким был Энканто («Был» — со значением мысленно повторила Мирабель, усмехнувшись), даже самые дурные предсказания были на вес золота. Паром должен был прийти только через четыре дня, и Мирабель все это время гадала по ладоням — точнее, гадал дядя Бруно, а она лишь послушно, как кукла чревовещателя, повторяла все, что он говорил. Люди внимали ее словам с широко распахнутыми глазами и затаив дыхание, они щедро платили ей, отдавая добытые потом и кровью деньги, смотрели на нее, как на святую, и Мирабель упивалась этим ощущением собственного всемогущества. Теперь она была частью семьи Мадригаль… нет. К чему вспоминать их — слабых, лишенных сил? Рано или поздно в их разрушенный райский уголок придет La Violencia, сметет их, словно волной, но Мирабель, как ни старалась, не могла найти в себе ни капли жалости и сочувствия к бывшей семье.       — Тебе ведь это не трудно? — спросила она, когда паром двинулся по реке, унося ее прочь. Полупрозрачный дядя Бруно, стоявший рядом с ней у крепких перил, негромко рассмеялся, глядя на нее.       — Милая, добрая Мирабель, ты заботишься обо мне? Не волнуйся. Я уже ничего не чувствую, ни боли, ни усталости… Мой дар принадлежит тебе. Он — часть тебя… как и я.       Мирабель опустила голову, глядя на бегущую по воде рябь. От слов дяди Бруно что-то теплое шевельнулось в груди, и она неуверенно передвинула ладонь, надеясь дотронуться до его руки… но пальцы ощутили только перила.       — Мы не будем долго задерживаться на одном месте, — дядя Бруно смотрел на удалявшуюся пристань. — Я хочу, чтобы люди услышали о тебе, чтобы они узнали про тебя. Ты слишком долго была в тени, Мирабелита, самое время взять то, чего ты достойна…       Они не стали надолго задерживаться в этом городе — дядя Бруно подсказал, что лучше начинать с малого, и Мирабель была с ним согласна. Очень скоро по близлежащим деревням прошел слух о ясновидящей, что видит будущее в песке, и к Мирабель, которую приютила деревенская портниха, начали стекаться люди. Она набирала речной песок в плоскую медную чашу и люди ахали, вздрагивая и ежась, глядя, как он танцует в зеленоватом мареве, складываясь в смутно-знакомые образы. Мирабель наслаждалась этим зрелищем — то, как люди умоляли ее взглянуть в будущее, то, как они были с ней вежливы и обходительны. Ее называли святой — и местный священник, в первый раз услышав о таком, разразился проповедью, напоминая слова священного писания: что будущее находится в руках Божьих, и все попытки заглянуть туда — грех и ересь. На следующий день, портниха, пряча глаза, скомкано извинилась, сказав, что не может больше давать приюта, но Мирабель не боялась — после такой гневной, праведной речи, люди к ней стали приходить даже с соседних деревень. Она поселилась на отшибе, и совсем не удивилась, когда однажды к ней нагрянул и сам местный падре вместе с алькальдом .       — Вы нарушаете порядок! Вводите в грех этих людей! — кричал падре, брызжа слюной, и Мирабель некстати вспомнила падре Флорес. Тот хотя бы умел держать себя в руках. — Ваша ересь и… и иные занятия! В таком-то возрасте — и уже блудница вавилонская…       Мирабель с любопытством оглядела себя — ничего алого и пурпурного в ее одежде не было. Она услышала негромкий смешок дяди Бруно, и он склонился к ее левому уху.        «Скажи, что не ему осуждать блудниц, если знать, к кому он идет сегодня вечером»       — А та, к кому вы придете сегодня вечером, тоже разделяет вашу праведность? — сладким голосом поинтересовалась она, и священник заткнулся. В глазах алькальда мелькнул страх, когда Мирабель обернулась к нему.       — Падре, — забормотал он, и Мирабель увидела выступивший на его висках пот. — Да что вы… Это ж просто девочка, сиротинушка. Ну рассказывает она байки, так это не… Может, она вообще блаженная, так это даже не грешно, а воля свыше…       Падре, крестясь и ругая ее, попятился и вскрикнул — ветер, налетевший из ниоткуда, взметнул в воздух песок и мелкий сор, запорошив глаза. Мирабель с улыбкой стояла в дверях своего дома, провожая взглядом незадачливых визитеров. Несколько дней назад алькальд сам приходил к ней — под покровом ночи, по кустам, как незадачливый воришка, и спрашивал, стоит ли заключать сделку с группой повстанцев, засевших неподалеку.        «Через пару дней уйдем отсюда, — закрыв дверь, Мирабель взглянула на дядю Бруно. Он стоял возле стола, и песок танцевал над чашей, юркой змейкой вился вокруг его руки, ластясь, словно домашний пес к любимому хозяину. — Люди, которым заплатил алькальд, решат, что могут получить больше… от мертвецов»       Мирабель, благодарно кивнув ему, начала складывать вещи в удобную сумку.       — Спасибо, дядя Бруно, — сказала она, и он улыбнулся, ласково потрепав ее по голове.        «Я же обещал, драгоценная, никто не причинит тебе вреда»       Она ушла из этой деревеньки через два дня — с рассвета поднялся ветер, гоняя по воздуху клубы песка и пыли, не выпуская жителей из домов. Колокола в церкви звенели под его порывами, и Мирабель только усмехнулась, покидая это место. Ветер гнул стебли кукурузы, ломая их, выкручивал ветки деревьев… но совсем не трогал ее. Лишь слабое, еле ощутимое дуновение шевелило пряди ее отросших волос.       В другой деревне ее встретили с распростертыми объятиями: слава о Святой Провидице уже расползлась по этим краям, а когда через неделю стало известно, что повстанцы — или правительственные войска, разницы между одними и другими убийцами никто не видел — разграбили и сожгли деревушку, все зашептались, что, мол, они обидели святую, прогнали ее, и вот, кара господня пала на их головы. Мирабель ничего не отвечала на расспросы, лишь улыбалась, чувствуя теплую ладонь дяди Бруно на плече, и людская молва все решила сама. Ей отдали домик, чья бывшая хозяйка умерла, буквально за день до того, как Мирабель пришла в эту деревеньку. У женщины не осталось ни мужа, ни детей, и все решили, что это знамение свыше. ***       Мирабель иногда — с каждым днем все реже — вспоминала, как ее старшая сестра выходила из Каситы, легко улыбаясь и одаряя цветами всех вокруг. Исабеллу называли «ангелом», «Сеньоритой Совершенство», ее боготворили, ею восхищались… но все это меркло перед тем благоговением, которое местные жители испытывали к ней. Мирабель, «неособенная среди особенных» для жителей этой деревни была все равно, что сама Дева Мария, спустившаяся с небес на землю. Люди хотели знать свое будущее, каким бы мрачным оно ни было, они хотели заглянуть за грань и благодарили ее, даже если Мирабель предрекала болезни или неожиданную бурю, грозившую уничтожить урожай.       «Наша святая»       «Благословленная девой Марией»       «Спасительница наша»       Мирабель улыбалась, расцветая от этих слов — и мягкого, ласкового шепота дяди Бруно: «Ты истинный дар семьи Мадригаль, драгоценная моя Мирабелита». Был лишь единственный раз, когда они поссорились — в Рождество. Мирабель тянуло на площадь, туда, где уже выставили столы, где настраивали типле и слышалась знакомая песня аккордеонов. Ей хотелось танцевать, кружиться в свете огней, порхая, словно бабочка, но дядя Бруно впервые сказал ей «Нет».       — Но я хочу туда пойти! — Мирабель почти выкрикнула это, сжимая кулаки. Дядя Бруно покачал головой.       — Это опасно. Вино, танцы, мужчины, которые увидят тебя обычной девушкой… Они могут причинить тебе зло.       — Я все равно пойду, — Мирабель упрямо наклонила голову, сердито глядя на него. — Ты же сможешь меня защитить?       Дядя Бруно едко рассмеялся, отворачиваясь от нее.       — О, да. Я уничтожу любого, кто тебя тронет, драгоценная, но толпа увидит лишь то, что их святая провидица якшается с самим дьяволом. Они разорвут тебя, Мирабелита, забыв о том, что еще вчера носили тебя на руках. Люди — неблагодарные, эгоистичные создания. Они проклинают тех, кого прежде благословляли, тащат их на костер… Но, разумеется, я ничего не могу тебе запрещать, я ведь всего лишь тень на стене, что следует за тобой по пятам, всего лишь мертвый голос и горсть песка. Иди. Радуйся празднику, веселись, танцуй и пей. Когда тебя затащат в темный угол и попытаются задрать юбку, ты позовешь меня, и я не заставлю себя ждать.       Мирабель поджала губы, которые начали дрожать. Дядя Бруно не смотрел на нее, глядя куда-то в окно, и это было мучительно обидно. Она привыкла видеть его глаза, слышать его одобрение, чувствовать прикосновение знакомой, теплой ладони, и сейчас ощущала себя как и раньше — одинокой. Бесполезной. Забытой.       — Дядя Бруно…       — Иди. Я тебя не держу, — он по-прежнему стоял к ней спиной, и Мирабель неуверенно протянула руку… вот только она прошла сквозь его плечо.       — Я даже не могу к тебе прикоснуться, — с горечью пробормотала Мирабель. — Я так хочу пойти на этот праздник… с тобой. И танцевать с тобой. Но я даже не могу взять тебя за руку.       Бруно не шевелился, словно не слышал ее, и Мирабель заморгала, сдерживая слезы.       — Дядя Бруно. Не злись на меня, — еле слышно прошептала она. Бруно, тяжело вздохнув, обернулся к ней, глядя с укором.       — Ох, Мирабель, моя драгоценная. Разве могу я на тебя злиться? Я пошел в огонь для тебя. Я существую здесь и сейчас, благодаря тебе. Я беспокоюсь за тебя, вот и все.       Помедлив, он протянул руку и погладил ее по щеке, и Мирабель улыбнулась сквозь слезы.       — Почему так? — спросила она, шмыгнув. — Почему я не могу коснуться тебя, но чувствую, когда ты до меня дотрагиваешься?       — Я в твоей голове, Мирабелита, — ответил дядя Бруно, не убирая руки. — Ты знаешь, что меня здесь нет, но я… я знаю, что я есть. Это вопрос веры и воображения. Закрой глаза, драгоценная. Они лгут слишком часто.       Мирабель послушно зажмурилась и протянула руку, вздрагивая, когда ее ладонь коснулась его груди. Она поняла, что не чувствует биения сердца и прикусила губу — так хотелось открыть глаза, увидеть его близко-близко, но… Глаза лгут. А Бруно никогда не солжет ей. Мирабель неуверенно вела ладонью по его груди, чувствуя знакомую, привычную шероховатость ткани, и вздрогнула, когда пальцы обожгло, словно горячим угольком.       — Что это?! — она отдернула руку и подула на пальцы, распахнув глаза. Бруно чуть шевельнулся, поднимая руки к воротнику.       — Когда меня сожгли, — он неторопливо расстегнул четыре пуговицы и развел полы рубашки в стороны. — Мой крест остался на мне. Он до сих пор горит. Это единственное, что я еще чувствую.       Мирабель отшатнулась, прижав ладонь к губам и давя крик. На его груди висел крест, раскаленный докрасна, и она видела багровые ожоги на коже.       — Ты сделал это ради меня, — прошептала она, заглядывая в глаза дяде Бруно, и он кивнул. Мирабель неуверенно протянула руку, и на этот раз, даже не закрывая глаз, смогла его коснуться. Кусая губы и смаргивая выступившие слезы, она потянула крест наверх, поддев тонкую цепочку и осторожно подула на багровый след, оставшийся на коже. Бруно молчал и, рискнув ненадолго посмотреть на него, Мирабель вздрогнула: в его глазах, на дне черных зрачков, ворочалось что-то темное и жуткое. Голодное.       — Так… не больно? — сипло спросила она, зажимая раскаленный крест в кулаке — ладонь обожгло, и у нее перехватило дыхание. Бруно накрыл ее руку своей, разжимая сведенные пальцы, переплетая их со своими, зажимая крест между их ладонями.       — Не больно, — хрипло ответил он. Ее ладонь горела от боли, и Мирабель только стискивала пальцы, цепляясь ими за руку Бруно, стараясь выдержать как можно дольше. Зажмурившись, она снова подула на его грудь, почти касаясь губами обожженной кожи, почти переходя грань между «можно» и «лучше этого не делать». Кровь стучала в висках, заглушая звук дыхания и музыку, доносившуюся снаружи.       — Мирабель, — его шепот опалил не хуже, чем настоящий огонь, и Мирабель испуганно подняла взгляд. Дядя Бруно улыбался. — Ты хотела танцевать, драгоценная?       Если бы кому-то из горожан пришло в голову заглянуть в окна ее дома этой ночью, он бы увидел, как их святая пляшет в свете горящих зеленым пламенем свечей с собственной тенью. И если бы этот человек не сбежал в страхе, а присмотрелся внимательней, он бы понял, что не тень повторяет движения Мирабель, а наоборот.       После этого вечера на левой руке Мирабель теперь носила перчатку, скрывая багровый ожог от посторонних, но кто-то глазастый все-таки раскрыл секрет — вот только ее никто не попытался выгнать из деревни, напротив. Люди решили, что она и впрямь святая, а ожог… Невесть откуда поползли слухи, что к Святой невинной Мирабель являлся сам Дьявол, но она прогнала нечистого с помощью креста и заступничества Девы Марии и Младенца Иисуса, ведь перчатка у нее появилась аккурат на Рождество.       Мирабель, как раньше, не спешила с объяснениями — зачем? Люди все прекрасно додумывают сами, хватало лишь легких полунамеков, чтобы к ней зачастили не только деревенские жители. Однажды в ее дом заглянула жена одного «уважаемого сеньора» — в блестящей машине без крыши, легком светлом платье, широкополой шляпке… Мирабель с улыбкой рассказала сеньоре, что за ее мужем по пятам ходит смерть, дыша в затылок, и в глазах женщины вспыхнула искренняя, жгучая радость. А после визита «уважаемой сеньоры» к ее дому потянулись газетчики.       — Нам нужно уходить. Тебя хотят похитить, — предупредил ее Бруно, глядя в мерцающий зеленью песок, кружащий в воздухе. Мирабель, вздрогнув, подняла голову, чувствуя неприятный холодок в животе.       — Зачем?       — Ради твоих глаз, моя дорогая. Точнее, того, что они видят, — дядя Бруно щелкнул пальцами, и песок упал, засыпав и чашу, и стол. — Не бойся, Мирабель. Я тебя укрою от чужих, но идти придется долго. Очень долго.       — Ну, приятно будет увидеть что-то новое, — храбрясь, ответила Мирабель. Ей не хотелось покидать это место, но она быстро убедила себя, что так будет лучше, ведь дядя Бруно знал, что говорил. Вечером следующего дня Мирабель вышла из дома. Того, что хоть кто-то ее увидит, она не боялась — снова поднялся ветер, и ставни домов были плотно закрыты, чтобы не нанесло песка. Она шла всю ночь, жалея, что нельзя было поехать на осле, но с губ не сорвалось ни единой жалобы. Через пару дней, когда ее ноги уже болели и ныли от долгого пути, она вышла к другой деревне, и, задержавшись лишь на пару часов, чтобы перевести дух, Мирабель двинулась дальше. Дойдя до ручья она, не удержавшись, разулась и опустила пульсировавшие от усталости ступни в прохладную воду.       — Нужно еще немного потерпеть, драгоценная, — сказал дядя Бруно, обнимая ее за плечи. — Ты очень сильная, я так горжусь тобой.       — Дядя Бруно… я больше не могу, — Мирабель от одной мысли, что сейчас нужно снова вставать и идти, захотелось расплакаться. — Можно хоть пару часов отдохнуть?       — Прости, Мирабелита, нельзя. Я бы с радостью прошел этот путь за тебя, но я лишь в твоем разуме, не в теле… — дядя Бруно замолчал, глядя в сторону, и Мирабель заинтересованно вытянула шею.       — А ты можешь? Ты правда можешь так сделать? Идти вместо меня…       — Нет, нет, Мирабель, я бы никогда так с тобой не поступил, — Бруно обернулся, пораженно глядя ей в глаза. — Я бы никогда не предложил тебе такого, даже ради благого дела.       — Ну, тогда я предлагаю, — Мирабель улыбнулась и протянула ему руку, чувствуя теплое прикосновение. — Я очень, очень устала, дядя Бруно.       — Если ты этого хочешь и согласна… — Бруно чуть прищурился, и Мирабель закивала. — Тебе может быть… неприятно поначалу.        «Откуда ты знаешь?» — хотела спросить Мирабель, но поняла, что не может говорить. И дышать тоже. Она дернулась, понимая, что ее тело осталось неподвижным. Ее голова покрутилась, разглядывая окрестности, ее руки поднялись, ощупывая лицо, но Мирабель этого не чувствовала, лишь смутно знала. Вся ее сущность сжалась до размера песчинки, очутившейся в гигантских песочных часах. Она судорожно задергалась, пытаясь вернуться в свое тело, в свою жизнь, чувствуя, как ее утаскивает куда-то в темноту.        «Тише, тише, драгоценная. Я обещаю, что с тобой все будет хорошо» — услышала она голос дяди Бруно… нет, свой собственный, и темная, ледяная пустота проглотила ее с головой. ***       Мирабель, приоткрыв глаза, подняла голову и непонимающе уставилась на привычную стену детской комнаты. Единственной комнаты, которая была у нее. Она медленно села — кровать знакомо скрипнула, простыня зашуршала, сминаясь под ее телом. Мирабель вытянула руку и пошевелила пальцами: это был сон? Это была реальность?       Выбравшись из кровати, она быстро переоделась, поглядывая в окно — солнце было уже высоко в небе, озаряя привычный и знакомый до последнего камушка пейзаж, но она все еще не слышала ни голосов семьи, ни привычных звуков жизни в Энканто. Мирабель толкнула дверь, и поняла, что не может выйти.       — Касита? — неуверенно позвала дом Мирабель, но Касита осталась безмолвной и неподвижной. — Мама? Антонио? Меня кто-нибудь слышит?!       — Конечно, моя дорогая, я слышу тебя, — Мирабель вздрогнула, отшатываясь от двери — голос дяди Бруно прозвучал так близко, словно он стоял у самого порога.       — Дядя… Выпусти меня отсюда!       — Мирабель, жизнь моя, не ты ли сказала, что я могу пройти этот путь за тебя? — в его голосе, все таком же ласковом, слышалось добродушное изумление. — Ты хотела отдохнуть — и я дал тебе такую возможность.       — Ты меня обманул! Я хочу выйти отсюда! — Мирабель, справившись с собой, стукнула ладонью в дверь. — Дядя Бруно! Ты же обещал…       — Я обещал, что никто не навредит тебе. И я держу свои обещания, дорогая. Я не лгу. А сейчас, извини, мне пора.       — Не смей! Выпусти меня! Выпусти меня отсюда! Открой сейчас же! — Мирабель заколотила кулаками о теплое дерево, остервенело вцепилась в ручку, дергая на себя, но дверь осталась неподвижной. Оскалившись, Мирабель метнулась к окну и вскрикнула — оно было заложено кирпичом, а привычный пейзаж был просто нарисован мелками и красками. — Дядя Бруно! Выпусти меня!       Она кричала. Умоляла. Молчала. Ковыряла дверь вязальной спицей, пыталась выдолбить кирпичи в окне с помощью собственных туфелек, валявшихся в шкафу… Времени в этом месте не было, и Мирабель, забившись в угол, села на полу, обнимая себя за колени.       Дядя Бруно ее обманул. Он предал ее. Подвел к нужным словам, словно ослицу к ведру морковки — и она, даже не задумываясь, согласилась. Но в одном он был прав: глаза лгали слишком часто. Она видела то, что хотела видеть, что он ей говорил увидеть. Мирабель, застонав, запустила пальцы в волосы, борясь с желанием побиться головой о стену. Как же она глупа, как же она была наивна, как же много она не знала о нем! Вспомнился крик абуэлы: «Ты не знаешь, какой он!..» и Мирабель застонала еще горше. Он поймал ее в свою сеть, показав пророчество. Он… Мирабель подняла голову, глядя на зеленых бабочек, нарисованных на стене. Она ведь и сама хотела этого. Она хотела, чтобы семья ее увидела. Чтобы семья ее заметила. Она сама хотела, чтобы эта проклятая свеча, обделившая ее Чудом семьи, погасла — и чтобы все они, и мама, и тетя Пепа, и идеальная, фальшивая Исабелла, стали обычными. Такими же, как Мирабель. Пусть дядя Бруно предал ее, но и Мирабель не была невинным ягненком.       Мирабель ходила по детской кругами, как ягуар в клетке. Ей до тошноты надоела эта комната еще давно, безликая, взрастившая в своих стенах всех детей семьи Мадригаль, и вот — она снова заперта здесь. А ей… ей до безумия надоели эти зеленые обои! Мирабель подумала, что если она посмотрит на этих неподвижных бабочек еще хоть раз — то сойдет с ума.       — Не хочу бабочек, — прошипела она, с ненавистью глядя на стены. — Я хочу цветы. И облака. И солнце, и травы, небо, перья, что угодно!       Она вздрогнула, когда по стене пробежала рябь, и вместо опостылевшего узора изнутри обоев начал проступать другой: там сплетались лозы и перья, расцветали диковинные цветы, в сердцевинках которых сияли солнца, а лепестки были осколками радуг… Мирабель, попятившись, плюхнулась на кровать, не сводя глаз со стены. Это… это сделала она?! Мирабель с надеждой взглянула в окно, но, увы, пейзаж так и остался обычным рисунком. Она подошла ближе к двери и прислонилась к ней щекой. Если ее желания хватило на то, чтобы изменить обои, то, может, она и дверь сможет открыть? Мирабель на пробу покрутила ручку и разочарованно вздохнула. Все еще заперто.       — Это мой мир, — тихо сказала Мирабель, отходя от двери. — И здесь будут мои правила.       Теперь ее существование было гораздо интересней — вместо того, чтобы просто ходить кругами, сходя с ума от скуки, она меняла комнату силой своей воли. Сквозь доски на полу прорастали травы, с потолка улыбались звезды, скромно прикрываясь пушистыми облаками, по стенам прыгали нарисованные носухи и порхали колибри. И Мирабель даже не удивилась, когда в один момент дверь поддалась и приоткрылась. Это была крохотная щелочка, но она услышала голоса — свой собственный и… и еще чей-то.       — … левая рассечена надвое, волосы такие, будто коза пожевала и выплюнула. Он тебе голову вот об этот самый стол раскроит.       Мирабель попыталась протиснуться в щель, и на мгновение она увидела какого-то парня в грязной рубахе, застывшего рядом с кружкой пива, а под пальцами ощутила липкую поверхность стола. Судорожно дернув вновь обретенной собственной рукой, Мирабель попыталась нацарапать: «Помоги мне», но в лицо ударил порыв ветра и ее отшвырнуло в детскую.       — О, драгоценная. И правая рука не ведает, что творит левая, да? — услышала она голос дяди Бруно, и вскочила на ноги.       — Открой дверь! — Мирабель выпрямилась. По стенам детской заметались тени, и она вздрогнула, услышав слабое потрескивание.       — Мирабель, моя дорогая, милая Мирабель. Зачем ты пытаешься вырваться отсюда? Там, снаружи, жестокий мир, полный опасностей. Я же обещал, что сберегу тебя, — теперь ласковый голос дяди Бруно ее не обманывал.       — Я здесь с ума сойду раньше! — выкрикнула Мирабель, подскочив к двери и потянув ее на себя. Треск стал громче и, обернувшись, она увидела расползающиеся по стенам и потолку трещины, из которых тонкими струйками начал сыпаться песок.       — Я подарю тебе мир, Мирабель. Целый мир, принадлежащий только тебе. Оставь мне кровь и боль, мрачное будущее и горечь. Твой мир будет ярким и солнечным, безопасным и безмятежным…       Трещины расширялись, и песок сыпался все быстрее, постепенно заполняя комнату. Мирабель забралась на кровать, затем — на стол, но песок занял уже почти всю комнату. Она чувствовала, как он стискивает ее тело, мешая дышать, как он поднялся выше, обнимая за плечи, пока, наконец, не сомкнулся над головой. ***       Она проснулась в приподнятом настроении. Солнце светило сквозь прикрытые ставни, обещая чудесный день… Если, конечно, никто не испортит настроение тетушке Пепе. Мирабель пару минут понежилась в кровати, после чего бодро вскочила на ноги, покидая свою комнату и мельком глянув на светившееся изображение на двери: она сама стояла, держа в руках свечу. Из кухни доносились умопомрачительные запахи — значит, мама уже готовит завтрак, и самое время ей помочь.       — Ах, жизнь моя, ты просто солнечный лучик, — улыбнулась Джульетта, переворачивая арепу. Мирабель ей подмигнула, подхватывая тарелки и мотнула головой в сторону окна.       — Сегодня такой хороший день… Может, позавтракаем на свежем воздухе?       — Да, думаю, абуэла будет не против, — согласилась мама. — Оскар придет после завтрака, или мне жарить еще парочку ареп?       — Кто? — Мирабель остановилась на пороге, и мама непонимающе взглянула на нее.       — Оскар. Твой… друг. Мира, жизнь моя, вы что, поссорились?       Мирабель растерянно моргнула. Она не знала никакого…       Нет, нет, конечно же она его знала.       Воспоминания неохотно поднимались на поверхность. Оскар, ее приятель, с которым она подружилась в пять лет в приходской школе. Ее лучший друг с семи лет, с которым они украли у падре Флореса его парик. Ее официальный парень с ее киньсеаньеры, которого одобрили родители… и даже абуэла. Он нравился ее сестрам, Камило признавал, что он отличный парень, Антонио обожал «дядюшку Оскара»…       — Он… Кажется, после завтрака, — неуверенно протянула Мирабель. В глазах странно рябило — вокруг предметов появилось мерцающее зеленоватое свечение. Мама, кивнув, повернулась к печи, и Мирабель вышла во двор, расставляя тарелки. Для абуэлы, для родителей, для тети Пепы и дяди Феликса, для сестер, для кузины и кузенов, для нее самой… Она непонимающе уставилась на последнюю тарелку, оставшуюся в руках. Их ведь одиннадцать, откуда взялась двенадцатая тарелка? Может, это для Оскара… Мирабель снова нахмурилась, раздраженно потирая лоб. Наверное, она еще просто не проснулась толком, вот и все.       Оскар действительно заглянул к ним сразу после завтрака, вызывавшись сопровождать Мирабель на рынок. Худощавый, с взъерошенными черными волосами и зелеными глазами, он казался похожим на кого-то, кого Мирабель никогда не знала. Она неуверенно улыбнулась, и Оскар, уже распахнувший руки, чтобы ее обнять, растерянно опустил их       — Мирабель? Что-то случилось? Ты на меня за что-то в обиде?       — Н-нет, я просто… — Мирабель неловко рассмеялась, подпинывая коленями пустую корзинку. — Ты знаешь, я сегодня поняла, что не помню тебя. А потом сразу р-раз, и вспомнила.       — О-о-о! — к счастью, Оскар не обиделся, а, взмахнув руками, зашагал вперед спиной, обогнав ее на пару шагов. — Послушай, это ведь как в тех пьесах, которые мы делаем вместе с Антонио! Она его невеста, но не помнит этого, потому что у нее амнезия!       Мирабель рассмеялась и схватила его за руку, оттаскивая в сторону от сеньора Ортиса, который был слишком увлечен арепами.       — Так что, сегодня будешь смотреть новую пьесу? — Оскар забрал у нее корзинку, в которой уже лежали гуавы. Мирабель кивнула. Ей нравились (?) спектакли Оскара, в которых играли крысы. Она остановилась и потерла висок. Откуда она это знала? Да, верно, это был излюбленный досуг всего Энканто, смотреть крысиные спектакли и волноваться за судьбы несчастных возлюбленных, между которыми все время вставали какие-то препятствия.       — Лучшие платаны для будущей Хранительницы Чуда! — заявил Эктор, с улыбкой протянув связку бананов и Мирабель вежливо поблагодарила его. Это был ее дар, которым ее одарила свеча на пятилетие — когда абуэла станет слишком пожилой, чтобы нести свой долг, сама Мирабель возглавит семью Мадригаль. И, наверное, к тому моменту рядом с ней будет стоять Оскар, а свеча, к которой перейдет магия, будет их собственной свадебной свечой… Мирабель покраснела, поняв, что почти полминуты таращится на Оскара, представляя его в свадебном костюме.       — Что? У меня что-то в волосах? Или на руане пятно? — он нервно завертелся и Мирабель, не выдержав, рассмеялась, ловя его в объятия.       — Оскар, знаешь, наверное, у меня все-таки амнезия, — сказала она, глядя ему в глаза. — Я совсем-совсем не помню, как ты целуешься.       — Ой, нет, нет-нет-нет, сеньор Агустин мне голову оторвет! — Оскар быстро замотал головой, так, что волосы взметнулись вороньим крылом, и обхватив ее за талию, покрутил на месте. — Мы же договорились, драгоценная, до свадьбы ничего. Я не хочу, чтобы про нас распускали сплетни, или чтобы твои родители меня выгнали с позором. Мы потерпим три годика, мне будет двадцать один, тебе — девятнадцать, нас обвенчают, и мы будем жить долго и счастливо.       — Ты прав, — вздохнула Мирабель, отпуская его. Все верно, теперь она вспомнила, что они с Оскаром и правда дали друг другу слово, что их брачная ночь действительно будет первой — и все, что там произойдет, будет впервые.       День — радостный и солнечный, подошел к концу. Мирабель вместе с сестрами затаив дыхание слушала пьесу, в которой он и она были разлучены жестокой судьбой: отважный Хулио был вынужден стать капитаном корабля-призрака, а влюбленная в него Элисабет осталась на суше, беречь его сердце…       — И в следующий раз они встретятся лишь через десять лет, — закончил Оскар, и обе крысы, игравшие роли влюбленных, торжественно поклонились под шепот Антонио.       — Потрясающе! В нашей семье точно все люди — талантливые, — воскликнул Агустин, и Мирабель увидела, что Оскар смутился. Она и сама покраснела — жаль, что эти три года не могут пролететь со скоростью света.       Попрощавшись, и пожелав всем доброй ночи, Оскар пошел к себе домой, а Мирабель, вернувшись в Каситу, выслушала очередную оду всем мыслимым и немыслимым достоинствам Оскара от своих родителей.       — Вы словно пытаетесь меня уговорить выйти за него замуж, — рассмеялась Мирабель. — А я и так согласна.       — Вот и славно. Он очень достойный и благоразумный молодой человек, — улыбнулся папа, а мама добавила, хитро стрельнув глазами в сторону двери Долорес:       — И он держит данное слово.       — Ой, мама! — Мирабель, окончательно смутившись, удрала в свою чудесную комнату.       Ее жизнь была похожа на сказку. Ясные дни, наполненные смехом и танцами, спокойные, звездные ночи, когда она сидела на крыше, обнимая колени и любуясь величественной луной, плывущей в звездном небе. Прекрасная комната, заботливая семья, всеобщее уважение, и, конечно, любовь Оскара, которая будоражила кровь, а слово, данное ими, лишь подогревало их чувства.       — У тебя бывает иногда такое чувство, что жизнь настолько прекрасна, словно это на самом деле сон? — задумчиво спросила как-то раз Мирабель. Они с Оскаром сидели на берегу реки, и Мирабель, разувшись, болтала ногами в прохладной воде. Оскар с любопытством взглянул на нее.       — И ты боишься проснуться?       — Нет, — ее ноги остановились, и Мирабель уставилась на текущую воду. — Я боюсь не проснуться.       Оскар, вздохнув, обхватил ее щиколотки и, чуть развернув ее, положил начавшие мерзнуть ступни себе на колени. Набросив на них руану, он быстро растер кожу, и лишь потом ответил:       — А так ли страшно… ну, не просыпаться?       — Страшно.       Мирабель притихла — по небу плыли облака, погружая Энканто то в свет, то в тень. Когда Оскар взглянул на нее, луч солнца, отразившись от воды, подсветил его глаза яркой зеленью.       — А если реальность гораздо хуже?       — Все равно. Лучше жить в настоящем мире, чем… под стеклом, как бабочка на булавке, — Мирабель передернула плечами. Оскар, промолчав, снова принялся растирать ее ноги — и, как со вздохом заметила Мирабель, даже не пытаясь потрогать ее за коленки.       Вечером, когда она уже почти была готова заснуть, в ставню что-то стукнуло. Мгновенно сбросив дремоту, Мирабель выскочила из кровати и осторожно приоткрыла окно — внизу стоял Оскар.       — Я совсем забыл пожелать тебе сладких снов! — громким шепотом сказал он, и Мирабель приглушенно рассмеялась. Помедлив, она махнула рукой, умоляюще шепнув: «Касита, пожалуйста!» — и дом помог ему забраться в ее спальню.       — Можешь желать, — сказала она с лукавой улыбкой поправив волосы. Мирабель знала, что стоит как раз напротив горящей у двери свечи, и что мягкий рассеянный свет очерчивает ее фигуру под ночной рубашкой. Оскар, поперхнувшись, зажмурился и попятился, толкнув ее тумбочку. Блокнот с рисунками шлепнулся на пол, задев стакан с карандашами, которые с шумом рассыпались по тумбочке и полу. Послышался скрип двери, и Мирабель, задыхаясь от хохота, толкнула Оскара к своей кровати — он быстро, словно змейка, втянулся под кровать и затаился. В коридоре раздались шаги и в ее дверь коротко стукнули.       — Мирабу? Все в порядке? — спросил Агустин, и Мирабель, отдышавшись, бодро ответила:       — Конечно, папи! Я просто хотела почитать перед сном и вот, когда убирала книгу устроила настоящий разгром.       — Ну-ну, — она не знала, поверил ли папа, но в ее комнату он врываться не стал. Дождавшись, когда скрипнет мамина дверь, Мирабель плюхнулась на подушку… и замерла.       Она знала, что Оскар лежит у нее под кроватью, но что-то в ее голове назойливо шептало ей: это не он. Это чудовище, монстр из детских страшилок притаился у нее под кроватью, и если она высунется из-под одеяла, он ее схватит, утащит во тьму, где нет ничего, кроме бесконечного шелеста песка… Раздался шорох, и Мирабель пришлось укусить подушку, чтобы не завизжать. Оскар выбрался наружу, нервно хихикая.       — У тебя там такая пружина коварная — я чуть глаза не лишился, — жизнерадостным шепотом пожаловался он и смолк, взглянув на нее. — Мирабель? Ты чего?       — Ничего. Просто… наверное мне пора спать, непонятно что мерещится, — Мирабель натянуто улыбнулась, и Оскар неуверенно кивнул.       — Лад-дно, тогда я пойду. Надеюсь, не свалюсь и не переломаю себе все кости, — он шагнул к окну, и Мирабель сжалась. В лунном свете его глаза поблескивали зеленым, а сама фигура казалась смутной и неясной тенью. Ей когда-то снился такой кошмар? Или нет? Оскар выбрался из окна, и лишь тогда она смогла дышать полной грудью.       Несмотря на то, что прошло уже несколько часов, сон так и не шел к ней. В голове ворочалось что-то острое и колючее, и Мирабель жмурилась, пытаясь сбежать от собственных мыслей.       Человек, созданный из песка.       Человек, живущий в песке.       Человек, отдавший ее песку.       Не выдержав, Мирабель сползла с кровати на пол и, помедлив, сунула руку в темноту, покрываясь холодным потом от ужаса: она была уверена, что сейчас вокруг ее запястья сомкнется клыкастая пасть, разрывая плоть… Пальцы провели по шершавым доскам, не встретив никакого монстра, но… Мирабель вытащила руку, и в неверном свете от свечки, уставилась на горсть песка, лежавшую у нее в ладони.       Песка, который остался на том месте, где лежал Оскар.       Лишь перед рассветом ей удалось ненадолго задремать, и ей приснился огонь. Она горела. Огонь глодал ее ноги, поднимаясь выше, и Мирабель чувствовала жар на груди, на лице, тошнотворную вонь горящей плоти — ее собственного тела — дернулась, пытаясь вырваться из пут, стянувших руки за спиной. Дым плыл в воздухе, заставляя глаза слезиться, забиваясь в горло, убивая ее, растворяя, уничтожая… Но вместо крика боли она лишь рассмеялась, увидев саму себя — маленькую девочку, вцепившуюся в крепкую ветвь дерева и не сводившую с нее испуганного взгляда.       Утром она впервые вышла из своей комнаты без песен и улыбок, отговорившись тем, что слишком много читала перед сном. За завтраком Мирабель рассматривала свою семью, чувствуя тупую боль в сердце. Она хотела, чтобы они действительно относились к ней лучше, но теперь, оказавшись в мире, где ее мечты стали правдой, была этому не рада. Пусть лучше бы Исабелла кривила рот, глядя на нее, пусть абуэла игнорировала ее попытки помочь, — это было бы настоящим. Так и не доев арепу, Мирабель вышла из-за стола, и через весь город зашагала к дому Оскара. Ничего удивительного, что она не могла вспомнить его фамилию или родственников. Оскара ведь никогда не существовало в Энканто.       Он понял. Мирабель увидела это по его взгляду и уже набрала воздух в грудь, когда он вскинул руку, останавливая ее.       — Погоди. Я… не он.       — Не Бр…?       — Стоп. Не говори это имя. Он тебя услышит, и придет сюда… а я исчезну.       — Ты и так не существуешь, — Мирабель сложила руки на груди, холодно глядя на него, и Оскар… Бруно?.. покачал головой.       — Я тот, кем он мог быть. Каким он хотел бы стать, но не сумел. Он стал песком времени, а время жестоко. Я — это не он, но он когда-то был мной. Так я, то есть, он, выглядел, когда ему было восемнадцать, — он покрутился пред ней, раскинув руки, и Мирабель без улыбки следила за ним. — Он сделал этот мир для тебя, и я сюда пробрался тайком. Ускользнул от него, как песчинка.       Оскар неуверенно улыбнулся ей, но Мирабель лишь приподняла брови.       — Я знаю, ты мне не веришь. Я… хочу помочь тебе. Правда.       — Он тоже хотел мне помочь, — ответила Мирабель, стискивая пальцы и впиваясь ногтями в предплечья. Оскар опустил голову, разглядывая травинки у ног.       — Этот мир существует только в твоем воображении. Он его сделал для тебя, но настоящая власть здесь у тебя, — наконец, глухо сказал Оскар. — Ты можешь его менять, можешь им… управлять.       Мирабель, прищурившись, смерила его взглядом, и Оскар поежился.       — Что?       — Я себе представила козу, которая тебя бодает, но ничего не изменилось.       Оскар коротко хохотнул, а затем, посерьезнев, негромко произнес:       — Ты сможешь изменить этот мир. Учись его менять, если ты действительно хочешь проснуться. Когда ты будешь готова… просто позови его. Он придет.       Мирабель, ничего не ответив, развернулась и отправилась домой. В Энканто было до страшного тихо — присмотревшись, Мирабель поняла, что все его жители просто застыли, словно манекены в лавке портного. Да они и были манекенами — безликие, деревянные фигуры, расставленные по всему городу. Она вздрогнула и поспешила в Каситу. Ее семья — такие же манекены, разодетые в жалкие подобия одежды, — так и сидела за столом. Мирабель посмотрела на голубую тряпку, обмотанную вокруг фигуры мамы, на обвитую слегка увядшими цветочными венками безликую Исабеллу и зажмурилась. Тишина раскололась голосами и звяканьем вилок о тарелки.       — Мира, жизнь моя, ты что, заболела? — заботливо спросила Джульетта, отточенным и выверенным жестом касаясь ее лба тыльной стороной запястья. Мирабель могла почувствовать дерево под живой и теплой плотью, и покачала головой.       — Все хорошо, мама, — тихо ответила она.       Про Оскара забыли сразу — он исчез, пропал, словно его стерли из памяти и из этого мира, как неудачный набросок. Мирабель училась менять мир, в котором ее заперли — она вызывала на небе облака вместо тети Пепы, она выращивала цветы, как Исабелла. В какой-то момент она поняла, что действительно может перекраивать этот мир легким усилием воли. День мгновенно сменялся ночью, которая тут же становилась рассветом, пальмы уменьшались и вырастали вновь.        «Мой мир. И мои правила» — напомнила себе Мирабель, меняя свой наряд на яркое платье, в котором смешались все краски. Она вышла из своей чудесной комнаты, которая была ложью, и широко улыбнулась.       — Сегодня — мой день рождения! — громко сказала она, и дом преобразился. Повсюду висели флажки и праздничные ленты, из патио донеслись радостные голоса ее ненастоящей семьи.       — Мирабель! Ты уже стала такой взрослой! — родители поспешили к ней, заключая в крепкие объятия, и Мирабель поцеловав их в щеки, зашагала в столовую.       — Сегодня будет праздник для всех, — заявила Мирабель, взмахнув руками, и по стенам разбежались яркие цветы. — Для всего города!       — Это чудесная идея, дорогая, — согласилась абуэла. — Все здесь будут рады поздравить будущую Хранительницу Чуда.       — Тогда… вечером будут танцы, но сначала — большой праздничный обед, на котором соберется вся семья, — Мирабель обвела их взглядом и поставила на стол двенадцатую тарелку. — Дядя Бруно, ты слышал? Вся семья.       Ее мир дрогнул, зарябил зеленью, и Мирабель задержала дыхание.       — Ты звала меня, драгоценная?       Она обернулась, удерживая на лице искреннюю и широкую улыбку. Теперь она видела, что Оскар и Бруно были похожи — ведь, на самом деле, это был один человек, только разного возраста. Мирабель приглашающе взмахнула рукой.       — Конечно, дядя Бруно. Сегодня ведь мой день рождения, мне исполняется семнадцать…       — Он только через три месяца, — дядя Бруно не спешил занимать свое место. Мирабель чувствовала его настороженность, и беззаботно рассмеялась.       — Ну, в этом мире это ведь не важно? Пожалуйста, дядя Бруно. Я хочу, чтобы у меня был большой праздник.       Он медленно кивнул, не сводя с нее внимательного и подозрительного взгляда, и, наконец, сел за стол. Мирабель пристроилась рядом, улыбаясь и щебеча, как она счастлива здесь, как ее любят и как она всех любит.       — Я так рада, дядя Бруно, что я здесь оказалась, — Мирабель захлопала ресницами, прильнув щекой к его плечу. — У меня такое чувство, что здесь все именно так, как и должно быть.       Она видела, что Бруно так и не притронулся к еде, не отпил ни глотка из своего стакана и, решившись, осторожно погладила его по руке — он тут же обернулся, прищурившись.       — Я не злюсь, — тихо сказала Мирабель. — Я знаю, что ты просто заботишься обо мне, и что ты никогда не причинишь мне вреда.       — Конечно, драгоценная моя, — он слегка расслабился, и Мирабель, потянувшись, поцеловала его в щеку.       — Спасибо, — шепнула она, отстраняясь. Солнце за окном поползло по небу, склоняясь к закату, и весь Энканто расцветили бумажные фонарики. — Ты останешься еще немного? Потанцуешь со мной?       Бруно, помедлив, кивнул, и Мирабель подскочила с места, захлопав в ладоши.       — Идемте в город! Время праздника! — воскликнула она, и семья послушно поднялась со своих стульев, оставляя недоеденный завтрак в тарелках. Мирабель, схватив дядю Бруно за руку, потащила его за собой на площадь, где все сверкало и переливалось. В воздухе плыли ароматы цветов, негромко играла музыка, и Мирабель нырнула прямо в круг танцующих людей.       — Да здравствует Мирабель, Хранительница Чуда семьи Мадригаль! — раздались громкие, ликующие крики, и она рассмеялась, кружась на месте. Подол платья взметнулся выше колен и пестрый узор на нем слился в одно яркое пятно. Заиграло вайенато, и Мирабель шагнула к дяде Бруно, обнимая его за шею.       — Тебе не кажется, что такое не танцуют с родственниками? — насмешливо спросил он, положив руку ей на спину, и Мирабель беззаботно пожала плечами.       — Это ведь мой праздник. Я сама решу, с кем и что танцевать, — ответила она, прислоняясь к нему щекой. Она его ненавидела, она его боялась, она когда-то доверяла ему, но, что страшнее всего, она любила его. Невольно вспомнился Оскар, и Мирабель на мгновение задумалась, каким бы мог быть дядя Бруно, если бы его не поглотили пески времени. Бруно вдруг остановился, настораживаясь — словно хищник, почуявший охотника, и Мирабель резко подалась вперед, целуя его в губы. Дядя Бруно дернулся от неожиданности, и этого мгновения ей хватило. За его спиной вырос крепкий деревянный столб, тело захлестнули веревки, приматывая его к дереву, под ногами захрустели сухие ветви, и Мирабель отстранилась, все еще чувствуя легкое жжение на губах, словно отпила слишком горячий кофе.       — Твоя абуэла может тобой гордиться, драгоценная, — Бруно нехорошо улыбнулся, даже не пытаясь вырваться. Вокруг них продолжали танцевать люди, музыка играла без остановки — словно никто не видел возникшего посреди площади столба с привязанным к нему колдуном. Мирабель, не сводя с него глаз, провела ладонью по платью, роняя искры света на ветви и дрова. Огонь дрогнул, набираясь сил, расцветая, словно алые орхидеи и тигровые лилии, распустившиеся у ее ног. — Что же ты не уходишь, Мирабелита?       — Потому что я знаю, что тебе страшно, — честно ответила она, и дядя Бруно почти оскалился… но на самом дне его глаз Мирабель видела страх. — Потому что я знаю, как это больно. Потому что ты сгорел ради меня.       Она шагнула ближе, обнимая его, и чувствуя запах дыма. Огонь поднялся выше и пятки лизнуло жаром. Мирабель вздрогнула, и дядя Бруно неожиданно схватил ее за плечи, больно стискивая пальцы.       — Решила сгореть со мной, да, дорогая моя? — прошипел он и рывком отодвинул ее, не разжимая хватки. Мирабель стиснула зубы — огонь разгорелся ярче, и лицо ей дохнуло жаром. Бруно молча глядел на нее, а затем, криво ухмыльнувшись, с силой оттолкнул ее назад.       В огонь.       Через огонь.       Мирабель упала на землю, задыхаясь от дыма. Глаза слезились, превращая мир в размытое пятно, но она слышала громкий и веселый смех дяди Бруно, доносившийся из огня, пока вокруг танцевали и смеялись безликие манекены. ***       Она ползла по земле, захлебываясь кашлем. Ее ноги и руки болели, словно она действительно побывала в огне и чудом спаслась, от одежды несло дымом. Ветер с ревом хлестал землю, выворачивая деревья с корнями, ломая ветви и швыряя ее, словно клочок бумаги. Мирабель выкашляла горсть песка, пропахшую дымом и кровью и, с трудом подтянувшись на дрожащих руках, проползла еще немного вперед. В глазах все сливалось и рябило — без очков и без чудесного дара дяди Бруно, ее зрение было слабым. Она различала бешено раскачивающиеся на ветру ветви, гнущиеся деревья, и все равно упорно ползла вперед. Новый приступ кашля скрутил ее — руки подломились, и Мирабель упала на землю, задыхаясь и извиваясь, как змея под рогатиной. Хрустнула ветвь под чьими-то шагами, и она с трудом приоткрыла глаза. Дядя Бруно стоял над ней, не сводя горящего зеленью взгляда, и Мирабель видела, как ветер треплет его руану, хлопавшую, словно крылья птицы. Она закрыла глаза и уже на грани обморока услышала, как ветер взвыл еще громче. Эпилог       Агустин и Джульетта переглянулись, стоя у ворот сиротского приюта. Пять лет они искали Мирабель, лавируя между охваченными огнем насилия людьми, собирая по крупицам все слухи и сплетни. Они узнали о Святой Пророчице, чей след потерялся возле Ибаге, и лишь по счастливой случайности им удалось встретиться с тем самым барменом, который припомнил, что четыре года назад, в день жуткой драки, когда одному посетителю голову о стол раскроили, была в его баре девушка, похожая на ту, которую они ищут. А затем Мирабель словно сквозь землю провалилась. Джульетта не собиралась сдаваться и опускать руки, и лишь по ночам с нежностью смотрела на Агустина. Он, вечно попадающий в неприятности в Энканто, здесь, в этом непонятном и чуждом мире словно преобразился, став ей защитником и опорой.       В семье никто не разделял их надежды и веры. Альма, пока была жива, твердила, что Мирабель уже не спасти, Пепа и Феликс, приняв ее сторону, словно ввели новое правило: не говорить о Мирабель, и даже Антонио не хотел вспоминать про свою кузину, которая была ему роднее, чем мать, а потом разрушила их дом и забрала дары. Луиза отмалчивалась, стыдливо отводя взгляд, а Исабелла кривила совершенное лицо и шипела, что всегда знала, от ее младшей сестры одни беды. И вот тогда Агустин заявил, что Мирабель — все еще его дочь, и он скорее себе руку отрубит, чем отречется от нее. Джульетта как сейчас помнила захлестнувшую ее любовь к мужу, и решительно заявила, что они найдут Мирабель. Вдвоем, если больше никто не пожелает к ним присоединиться.       Весь их долгий путь должен был закончиться здесь. Мать-настоятельница написала им письмо, что, возможно, девушка, которую они пытаются отыскать — одна из сестер здешнего приюта, и Джульетта вместе с Агустином немедля отправились на встречу. Одна из безликих сестер-монахинь проводила их в кабинет настоятельницы, и Джульетта нервно стиснула пальцы, глядя в добрые, хоть и уставшие глаза этой пожилой женщины.       — Меня зовут сестра Тереза. Вы говорите, что пытаетесь отыскать свою дочь, пропавшую пять лет назад?       — Да. Мирабель. Ее зовут Мирабель, — Джульетта невольно сделала крохотный шаг вперед. — У нее кудрявые волосы, карие глаза, она носит очки, чудесно вышивает…       Сестра Тереза подняла руку, останавливая ее.       — Был ли у вашей дочери шрам на левой ладони, ожог в виде креста? — спросила она, и Джульетта переглянулась с Агустином.       — Нам говорили, что он у нее появился, — осторожно ответил он.       Мать-настоятельница, кивнув, поднялась с места и ненадолго выглянула в коридор, вполголоса переговорив с кем-то. Вернувшись, она снова села за стол и свела кончики пальцев под подбородком.       — Сестру Беатрис мы нашли случайно. Действительно случайно — она просто появилась у ворот нашего приюта ранним утром: без сознания, в лихорадке, ступни обожжены, на ладони — шрам. Никто не видел, откуда она пришла, словно ее принесло ветром — в ту ночь разразилась настоящая буря. Когда она очнулась, то сказала, что ее зовут Мирабель, назвала возраст, а после уже не проронила ни слова. Мы не могли ее держать, ей уже было семнадцать, но и выгнать тоже: бедняжка была почти при смерти. Как только опасность миновала, она сказала, что хочет остаться здесь, помогать нам ухаживать за сиротами — и, знаете, дети действительно ее любят. Она взяла имя сестра Беатрис, и…       Дверь в кабинет приоткрылась, пропуская девушку в монашеском одеянии, и Джульетта, охнув, порывисто шагнула к ней.       — Мирабель! — вот только ее дочь сжалась, отступая назад. — Мира? Жизнь моя?       — Мирабу? — Агустин встревоженно выпрямился. — Это же мы…       — Я знаю, — тихо ответила Мирабель, и Джульетта прижала ладонь к губам — ее голос, когда-то звучавший как звонкий колокольчик, теперь оказался сорванным и глухим. — Мама, папа…       Она осторожно пожала руку Джульетты, улыбнулась отцу, и снова опустила голову.       — Мирабель умерла, — все тем же жутким, хриплым голосом сказала Мирабель. — Она сгорела. Абуэла была права, я не знала, какой он на самом деле. Но и она тоже не знала.       — Мира, доченька, вернись домой, — Джульетта, опомнившись, снова взяла ее за руку, поглаживая пальцы. — Мы все…       — Нет, — Мирабель покачала головой. — Меня никто не ждет там. Вы… возвращайтесь. Я останусь здесь.       Несмотря на все уговоры и мольбы, ее решение не изменилось, и Джульетта вместе с Агустином с тяжелым сердцем покинули приют. Ветер, разгулявшийся за время их визита, трепал волосы, которые Джульетта безуспешно пыталась собрать в тяжелый узел.       Мирабель проводила взглядом своих родителей и вернулась в спальни, проверяя, чтобы кровати были заправлены и нигде не валялась одежда. Ветер пел за стенами приюта для нее одной, и Мирабель знала, что однажды она сможет расслышать слова этой песни — и ответить. Она взглянула на ладонь, где багровел ожог и решительно натянула на руку перчатку, скрывая след, который дядя Бруно оставил на ее жизни, от чужих глаз.       Она знала, что однажды Бруно вернется.       Он всегда возвращался.