Непростой союз

Тишина после шторма оказалась громче любого рёва. Она была тяжёлой, налитой свинцом подозрений и невысказанных обвинений. Главным звуком в этой новой тишине для Сетта стал тот высокий, костяной звон, что поселился в глубине его левого уха. Он был с ним всегда теперь — назойливое эхо беззвучного вопля из колодца, саундтрек к его личному страху. Их собрала здесь, в этой вонючей развилке нижних ям, не смелость, а паника, густая и липкая, как смрад вокруг. Четверо теней стояли вокруг украденной свечи Джиро. Пламя выхватывало из мрака нервный блеск стёкол его очков, влажный отблеск в широко открытых глазах Евы, гранитный оскал Райдера и собственное отражение Сетта в луже — бледное, с двумя горящими точками вместо глаз. Приют гудел. После истерики Слепого Грега Лисандра ввела ночные патрули. Воздух был наэлектризован ожиданием удара. Они были на мушке. — Вероятность нашей идентификации как источника нестабильности возросла до 73%, — заявил Джиро, его голос был монотонным, но пальцы слегка дрожали, когда он поправлял очки. — Описание тактильных галлюцинаций Грега совпадает с побочными эффектами воздействия низкочастотных акустических колебаний. Тех самых, что мы могли принести как акустический патоген. — Значит, он не спятил, — хрипло перевёл Райдер. — Он почувствовал то же, что и мы. Просто не выдержал. — Оно учится, — прошептала Ева, не глядя ни на кого, обхватив себя за плечи. — Раньше оно скреблось. Теперь… шепчет. Пробует звуки. Наш страх для него — как свет для мотылька. Оно летит на самый яркий. Сетт почувствовал, как мурашки побежали по спине. Ева лишь озвучила то, что он смутно чувствовал сам. Нечто было не просто опасно. Оно было любопытно. И оно интересовалось именно им. — Неважно, чему оно учится, — отрезал Райдер, его взгляд, острый как шило, пронзил каждого. — Важно, что оно светит на нас прожектором. А рано или поздно по лучу придут. Надо это прекратить. Закрыть. Завалить. — Уничтожить? — вырвалось у Сетта. Мысль о новом спуске в колодец сводила желудок в холодный комок, но в груди тут же вспыхивал тот самый жар — азартная, тёмная тяга бросить вызов самому ужасу. — Иррационально, — холодно парировал Джиро. — Данных для анализа угрозы недостаточно. Попытка физического воздействия с вероятностью 82% приведёт к непредсказуемой эскалации. Мы не ликвидаторы. Мы… неосторожные источники заражения. — Тогда надо понять, что мы разбудили, — не сдавался Сетт. Его рука полезла в карман, где на засаленной верёвочке лежали гладкий камень и холодная пуговица «Стрелы». Он сжал их, и знакомое ощущение твёрдой поверхности успокоило дрожь в пальцах. Это были его якоря. Доказательства того, что он может находить и хранить тайны. — У «Стрелы» были записи. Они что-то знали. Надо найти способ… не убить, а снова усыпить. Как они пытались. — «Надо, надо», — передразнил его Райдер, но в его тоне не было злобы, лишь усталая констатация безумия. — Ты предлагаешь нам, кучке щенков-красных, разобраться в том, с чем не справились Белые? Это не план. Это способ быстро оказаться на дне ближайшей выгребной ямы. — У нас есть то, чего не было у них, — вдруг тихо, но очень чётко сказала Ева. Все взгляды устремились на неё. Она подняла голову, и в её глазах, помимо всепоглощающего страха, читалась странная, болезненная ясность. — Мы знаем, где его гнездо. И… оно знает, что мы знаем. Мы уже на крючке. Оно тянется к Сетту не просто так. Он… самый громкий. Самый жаркий. Для чего-то такого холодного и тихого он — как костёр в тёмном лесу. Слова повисли в зловонном воздухе. Сетт почувствовал прилив странной гордости, смешанной с леденящим ужасом. Он — «костёр»? Приманка? — Значит, используем это, — сказал Райдер после тяжёлой паузы. В его голосе зазвучали стальные нотки, которых Сетт раньше не слышал. Нотки того, кто принимает командование не потому, что хочет, а потому, что иначе все погибнут. — Если оно тянется к жару, жару можно контролировать. Можно отвлечь. Можно заманить в ловушку. Пока оно смотрит на Сетта, другие могут искать слабое место. Не в колодце. В истории. В том, что они оставили после себя. Это был первый, грубый, отчаянный, но план. — Разделим задачи, — продолжил Райдер, чертя палкой по сырому полу условные схемы, больше для себя, чем для них. — Джиро. Ты — мозги. Копай архивы. Ищи не только про «Стрелу». Всё, что связано со стройкой, фундаментом, старыми коммуникациями. Любые аномалии. Отчёты о «шумах» или «оседаниях грунта». Если они что-то прятали, в бумагах должны быть следы. Джиро кивнул, его взгляд уже ушёл вглубь, просчитывая алгоритмы поиска в пыльных папках. — Ева. Ты — наши уши. Чувствуй. Слушай стеной. Если шепот станет громче, если появится новый след, если пропадёт ещё что-то — ты первая должна знать. Твоя задача — предупредить. Не геройствовать. Кричать. Ева молча кивнула, сжав до белизны тонкие пальцы. Её роль была самой страшной — быть живой ловушкой для страха. — Сетт. — Райдер посмотрел на него так, будто взвешивал на невидимых весах. — Ты — приманка и кулак. Веди себя как обычно. Не прячься. Но и не лезь на рожон. Если что-то пойдёт не так… — он сделал паузу, и Сетту показалось, что в его глазах мелькнуло что-то, почти похожее на беспокойство, — …тебе придётся быть тем, кто прикроет отход. И тем, кто будет драться, если драться будет некому. Понял? Сетт почувствовал, как его пальцы в кармане сжали камень и пуговицу так, что они впились в ладонь. Не сталь, а камень. Не оружие, а обет. Он кивнул, не разжимая губ. «Я найду. Я пойму. Я защищу». Он был Красным свистком, щенком, но в эту минуту он чувствовал себя старше всех стен приюта. — А ты? — спросил он Райдера. — Я — связь и прикрытие, — отчеканил тот. — Буду следить, чтобы вас не сожрали свои. Отвлекать Бруков и патрули. Искать, что может пригодиться. И… — он бросил взгляд в чёрный зев туннеля, — …продумывать, куда бежать. Если всё полетит в тартарары. Это не было похоже на детскую игру в разведчиков. Это была военная операция выживания. Впервые между ними не было иерархии приюта, лишь холодное, безжалостное распределение ролей по их сути: Учёный. Сенсор. Вожак. Стратег. Каркас будущей команды «Покорителей» родился не в мечтах о славе, а здесь, в смраде и ужасе, из необходимости не дать себя уничтожить. План начал работать на следующий же день. Джиро исчез в архивной тюрьме, заваленный разрешениями на «историко-картографическое исследование». Ева стала призраком, растворяющимся в углах, её лицо — маской напряжённого вслушивания в тишину. Райдер, используя свой авторитет будущего Чёрного, вклинился в график патрулей, корректируя маршруты в нужную сторону. А Сетт пытался «вести себя как обычно». Это оказалось пыткой. Каждый взгляд, брошенный в его сторону, казался обвинением. Каждый шорох за спиной — приближающимся скребущим шагом. Но он дрался на тренировках с яростью загнанного зверя, ел, сжав зубы, и по ночам лежал без сна, слушая звон в ухе и воображая, как что-то холодное и безликое медленно, методично ощупывает стены приюта, ища щель к нему. Через три дня Ева нашла его, когда он в одиночку драил котлы на кухне. — Сегодня, в старом углу за пекарней, где сушат дрова, — прошептала она, не глядя, — там пахло не деревом. Пахло… пустотой. Как в открытом погребе, из которого сто лет назад вынесли все банки. И холодом. Таким же, как тогда. — Оно было там? — Сетт не удержался, схватил её за запястье. Она дёрнулась, но на этот раз не вырвалась. Лишь затрясла головой. — Нет. Не оно. Его… тень. Отпечаток. Как будто что-то большое и влажное прислонилось к стене и отодвинулось. Оно… изучает границы. Пробует пространство на вкус. — Она наконец подняла на него глаза, и в них была не только жалость, но и нечто вроде профессиональной констатации. — И оно всё так же ищет тебя, Сетт. Не торопясь. Не злясь. Как вода ищет трещину, чтобы просочиться. В ту же ночь пропал кот, старый полосатый крысолов, хозяйничавший на складе. Не сбежал. Исчез. Не осталось ни клочка шерсти, ни следов борьбы. Будто тень растворила его в себе. Мыши, обычно осторожные, в панике метались по углам на следующий день, будто чувствуя, что их старый враг стал меньшей из бед. Лисандра, объявив о краже, ходила по приюту с лицом, высеченным из льда. Её свинцовый взгляд выискивал не нарушителей, а симптом. Она чуяла болезнь. И болезнь эта пахла не немытой посудой, а древним, каменным холодом. Их непростой, вымученный союз выдержал первое испытание — не нападение, а тихое, ползучее давление, которое сжимало приют как тиски. Они были щепкой в этих тисках, но щепкой, которая решила не ломаться, а вонзиться в металл. Союз был заключён. Осада — началась. И теперь всё было готово для того, чтобы в их заброшенную крепость явился посол из другого мира. Потому что на следующий день, когда утренний гонг ещё не отзвучал, чёрные ворота «Гнезда Провалившихся» с протяжным скрипом распахнулись, впуская не привычную телегу с провизией, а нечто иное. По мощёному двору, раздвигая утренний туман и взгляды ошеломлённых воспитанников, медленно проехала закрытая карета из тёмного, отполированного дерева, запряжённая парой невероятно спокойных, почти недвижимых лошадей. На дверце кареты красовалась эмблема, которую Сетт видел лишь на самых дорогих книгах в архиве: стилизованное восходящее солнце над разломом — герб Гильдии Искателей высшего эшелона. Карета остановилась. Кучер, человек в глухой ливрее, спрыгнул и откинул подножку. Из тёмного нутра кареты вышел Он.