Сегодня для вас выступает...

      Маленький, полностью пропитавшийся запахом пота и крепкого алкоголя ресторан. Нельзя даже сказать, что ресторан. Скорее бар, потерявший былое величие. Светильники с засаленными плафонами светили тускло, и иногда даже казалось, что лучше было бы и без них. Лица людей в таком полумраке были неразличимы, больше напоминали мазки тёмной гуаши на холсте жизни. Громкий хохот в одном углу пытался перекричать ругань в другом конце зала. И робко, как путник, попавший в заросли колючего терновника, пробивалась мелодия фортепиано. Звенела, как ангельский колокольчик, и совершенно не вписывалась в картину этого уснувшего летаргическим сном заведения.       Девушка играла на пианино произведения известных авторов. Имя её потерялось в этом шуме ещё очень давно, и больше пианистка даже не представлялась. Каждый раз она приходила ровно в шесть часов вечера, ставила перед собой ноты и играла. Никто не занимался её музыкальным образованием: девушка сама изучала гармонию и сама училась ставить пальцы, чтобы извлекать звуки из этого скалящегося чёрно-белыми клавишами инструмента. Мечтала стать таким же известным композитором, как Бетховен, Моцарт или ещё кто из этой же компании. Но, чтобы поступить в музыкальную школу, нужно было неустанно практиковаться в исполнении. Дома заниматься возможности не было: мать постоянно ныла от мигрени, как скрипка в руках неумелого музыканта. Да потом и отец, обедневший дворянин, продал фортепиано, чтобы выручить хоть какие-то деньги. Что касалось наставника, который учил пианистку ещё ребёнком играть простенькие гаммы, судьба его была смыта со страниц истории, словно кто-то пролил на письмо забытый чай.       Хозяин заведения, недоверчиво нахмурив брови, взял девушку на работу, но платил сущие копейки. Сомневался, что его гостям ещё не чужда классическая музыка. Большинство посетителей были разорившимися дворянами да помещиками, проигравшими своё состояние в карты в этих же стенах. Некогда представлявшие собой самый сок общества, брезгливо морщившийся при виде бедняков, теперь они сами стали теми, кого так яро презирали. Но водка затуманила их светлый разум, и они уже не видели, во что превратились.       Девушка перед каждым выходом на сцену скрещивала пальцы. Молилась всем богам, чтобы вечер прошёл хорошо. От того, насколько будет довольна публика, зависел её заработок. Денег едва хватало, чтобы заткнуть ноющий от голода желудок. Если в баре появлялся человек, ещё не совсем спившийся, можно было получить чаевые. И позволить себе дешёвый кофе вместо воды. Мечты о том, чтобы стать великим композитором, отошли на второй план. Теперь самой яркой мечтой было поесть что-то посытнее хлеба. Твои пальчики красивы Они созданы играть фортепиано На полный зал       Иногда пьяницы отрывались от бесконечного распития рюмки-другой. Стеклянными глазами смотрели, как худощавая девушка бегает тонкими пальцами по клавишам. Причитали, что она такая светлая пропадает в таком грязном месте. Вслушивались в мелодии, которыми пыталась их завлечь пианистка. Узнавали в них свою былую жизнь и беззвучно рыдали.       Неважно, какая была погода за окном и какое было самочувствие. Каждый день в шесть вечера пианистка несла с собой ноты и надежды быть услышанной в этот мрачный бар. Последние деньги она потратила на настройщика фортепиано, чтобы не издеваться над своим нежным слухом и не бить по нервам и так помотанных жизнью слушателей. Нынешняя зима, грязная, серая и сырая, подкосила здоровье простудой. Морозы обветрили губы и руки. Раскрасневшиеся пальцы еле шевелились и сопротивлялись согреваться в побитых молью варежках. Но девушка отважно шла в бар зарабатывать копейку на ужин. Ты изнутри грызи себя, грызи, хоть всю сгрызи Но коль ей такое горе суждено быть композитором Чтобы страдать для всех       Сегодня играть получалось крайне плохо. Руки дрожали и цепляли за собой ненужные клавиши. Публика даже не вслушивалась в музыку. Воспринимала пианистку как предмет интерьера. Девушка проклинала себя за каждую лишнюю ноту, но продолжала играть. Пальцы болели, поеденные морозами. Но вынужденно выбивали из инструмента мелодию. Бетховен перестал походить на самого себя, приобрёл мрачную окраску трагичного положения исполнительницы. Не этого ли ей хотелось всю жизнь? Сегодняшний вечер больше походил на импровизацию, чем на исполнение программы.       Последний аккорд пианистка сыграла, лихорадочно ударив по клавишам. Старенькое фортепиано не выдержало таких душевных порывов и хлопнуло крышкой по пальцам. Тут же девушка стиснула зубы от боли. Не слышала никаких аплодисментов от проснувшегося из своей комы зала. Еле подняла крышку и с ужасом смотрела, как по одному из пальцев расползается синяк. Руки и так еле шевелились, а боль уж точно сковала их намертво.       Но это совсем не значило, что на следующий день не будет никакой музыки. Девушка снова пришла с нотами. И перебинтованной кое-как рукой. Снова взялась играть классиков. Но всё уходила в импровизацию, тут же делая пером пометки с новыми нотами. Всё равно никто не слушает. Никто не упрекнёт. Чужой разум утонул в водке и потому не в силах высказать своё недовольство ненадлежащим исполнением. Да и это был просто бар, а не консерватория. Мажет пианист, за ним сбивается оркестр весь...       Однако недолго девушка наслаждалась своим талантом, играя новое прочтение классики полуглухой публике. Одним вечером нашёлся среди них эстет, ещё не утерявший остатки гордости. Бросился ругаться, что пианистка развращает чужой музыкальный вкус своим неумелым исполнением. Убеждал, что он видал исполнение и получше. Но его голос потерялся в шумной ссоре. А пианистка продолжала играть. Криво улыбнулась от новой подступившей к рукам боли. Уже пять пальцев было в синяках. Девушка каждый день пересиливала в себе эту боль, чтобы протянуть ещё один день.       Простуда, а с ней и чахотка, выкосили добрую часть населения и так не особо большого города. В баре сидело гораздо меньше людей. Ссориться им было уже не с кем. Вполуха они слушали игру на фортепиано и вздыхали об ушедшей жизни. А девушка всё перебирала клавиши своими тощими пальцами. Криво сросшиеся хрупкие пальцы продолжали наполнять трагедией минора этот небольшой зал. Гости то охали, жалея бедную артистку, то снова возвращались к роптанию на свою нелёгкую жизнь. «Её надо вам подвести к награде, как косточки виноградинки Пальчики хрустят, батеньки, божечки, как играть тебе?»       Никто не знал, сколько ей лет. Анемия от постоянного голода сделала блёклыми её некогда тёмные волосы. И сделала хрупкими её кости. Голод превратил её в подобие призрака. Но она продолжала играть. И еле шевелящимися губами благодарить свою немую публику, всё чаще отзывающуюся аплодисментами. Аплодисменты вызывали улыбку на её лице, которое давно уже не выражало никаких эмоций. Ах, какое счастье всё ж быть композитором!