Глава первая

Утро в дворце пахло ванилью и корицей — а значит, Брина уже на кухне и печёт свои фирменные булочки с яблоком и мёдом. Ларинэль просыпалась от этого аромата лучше, чем от будильника. Она потянулась, надела исподнее платье, умылась прохладной водой, причесала длинные чёрные, как вороново крыло, волосы, собрала их в тугой пучок, натянула корсет, зашнуровалась, накинула верхнее платье, скользнула в туфли и ущипнула себя за щёчки перед зеркалом, придав им, как обычно, лёгкий персиковый румянец. Выскользнув из комнаты фрейлин, она чуть не сбила по пути вазу с сухоцветами (неуклюжесть была её личной маленькой трагедией), но в последний миг успела схватить её за край. Ваза дрогнула, сухоцветы возмущённо шевельнулись, но устояли. Ларинэль выдохнула: «Хоть что‑то сегодня не разбилось». Дальше путь лежал тайными коридорами — теми, где паркет скрипел меньше, а слуги не смотрели на неё как на «ту самую дерзкую фрейлину». Внизу, в тёплой, шумной кухне, всё было проще. Здесь не нужно было улыбаться, если не хочется. Здесь можно было быть просто Ларинэль, а не «фрейлиной Ларинэль».

— А, вот и ты, — хмыкнула Брина, вытирая руки о фартук, весь в мучных пятнах. — Опять вчера с кем‑то спорила в банях?

Ларинэль закатила глаза и плюхнулась на ящик с яблоками, чуть не промахнувшись мимо:

— Да не спорила я! Просто сказала, что нельзя занимать все тазики с горячей водой сразу. А она начала про «воспитание фрейлин» и «скромность». Как будто скромность — это когда ты молча смотришь, как тебя обливают холодной водой.

Брина фыркнула, и веснушки на её носу смешно дрогнули. Она сняла колпак, провела ладонью по кудряшкам — те пружинисто отскочили обратно, — и снова водрузила его на место.

— Ты просто не умеешь быть тихой, Лар. Совсем. Ни на минуту.

— А ты умеешь, — парировала Ларинэль, но без злости, скорее с завистью. — Ты вот стоишь тут, гремишь кастрюлями, а все вокруг как будто сами собой становятся тише. И даже если кто-то орёт в другом конце кухни, ты всё равно слышишь, когда тесто подошло.

Брина улыбнулась, и её губы снова стали не тонкой недовольной линией, а мягкими и тёплыми.

— Это потому, что я слушаю не слова, а суть. Вот ты вчера в банях не про тазики спорила. Ты про справедливость говорила. А справедливость — она всегда громко звучит.

Ларинэль опустила взгляд на свои руки, покрытые мелкими царапинами от дворцовых роз (она вечно цеплялась за кусты, когда бежала тайными тропами).

— Иногда мне кажется, что я всё порчу. Что из-за меня у людей проблемы.

Брина резко шагнула вперёд, схватила половник и ткнула им в сторону Ларинэль — не угрожающе, а как будто этим половником можно было отогнать любые глупые мысли.

— Не смей так думать. Если бы не ты, я бы до сих пор молчала, когда главный повар кричит на новеньких. А после того, как ты тогда встала и сказала: «Они учатся, дайте им время», он хоть и бурчал, но орать перестал. Ты не портишь. Ты… зажигаешь. Как искра. Только не в сухом лесу, а в тёмной комнате.

Ларинэль почувствовала, как внутри что-то расправляется, будто узел развязался.

— Спасибо, Брин.

— Пожалуйста. А теперь держи. — Брина сунула ей в руки тёплый, ещё дымящийся пирог, от которого шёл густой запах корицы и яблок. — Для храбрости. И чтобы живот не урчал, когда ты опять будешь спорить с королевой.

Ларинэль откусила кусочек, и сладость тут же смешалась с теплом, которое всегда появлялось рядом с Бриной.

В этот момент из‑за мешков с мукой выскользнул Тейн. Он был взъерошен, как воробей после дождя, и в руках у него болтался потрёпанный свиток.

— Вы не поверите! — выдохнул он, подлетая к ним. — Я подслушал у дверей канцелярии! Говорят, в этом году Академия Магии выделяет дополнительные места для кандидатов без титулов. Но только если у них есть подтверждённая связь с драконом… или хотя бы намёк на неё.

Ларинэль застыла с пирогом на полпути ко рту.

— Намёк? Какой намёк?

Тейн пожал плечами, но глаза у него горели.

— Ну, метка, или что там еще? Говорят, она может проявляться по-разному. У кого-то — как ожог, у кого-то — просто как родимое пятно, которое вдруг начинает светиться. Или болеть, когда рядом дракон.

Брина нахмурилась, но не от недоверия, а от беспокойства.

— Лар, ты же не будешь… пытаться вызвать эту метку? Это опасно. Никто толком не знает, как она работает.Ларинэль медленно положила недоеденный пирог на край стола. В груди вдруг стало горячо, будто кто‑то поднёс к коже уголёк. Она не сказала ничего, но рука сама потянулась к груди, туда, где под платьем пряталась тонкая, едва заметная линия — будто след от пера, который она всегда считала просто причудливой родинкой.

— Я не буду ничего вызывать, да и как ее вызовешь? Метка либо есть, либо ее нет, и все тут. — тихо сказала она, но голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Но если метка есть… я не стану её прятать.

Брина вздохнула, подошла и крепко, по‑медвежьи, обняла Ларинэль, прижав её голову к своему плечу, пахнувшему ванилью и мукой.

— Ладно. Если уж ты решила лететь, я буду тем, кто даст тебе пирог перед полётом. И тем, кто будет ждать внизу, если вдруг что‑то пойдёт не так.

Ларинэль уткнулась носом в её фартук и улыбнулась.

— Спасибо. Этого достаточно.

Тейн неловко переступил с ноги на ногу, потом вытащил из‑за пазухи потрёпанный жестяной свисток с выщербленной гравировкой — такой, какими пользовались гонцы в старых отрядах. Металл был тёмным от времени, а на боку виднелся полустёртый узор: изящный силуэт дракона, застывшего в пике. Его хвост плавно переходил в завиток, похожий на порыв ветра, а крошечные углубления вдоль спины будто имитировали чешуйки.

— Это я в мусоросборной нашёл, — пробормотал он, крутя свисток в пальцах, будто стеснялся самого подарка. — Он старый, наверное, ещё со времён, когда гонцов учили подавать сигналы драконам. Говорят, у них были особые частоты… ну, чтобы всадники могли позвать стаю издалека. Я не знаю, работает ли он сейчас, но… вдруг пригодится.

В его голосе звучала та самая смесь восторга и робости, которая всегда появлялась, когда Тейн говорил о чём‑то большом: он будто сам боялся поверить, что вещь может оказаться важной, но всё равно хотел, чтобы она пригодилась.

Ларинэль осторожно взяла свисток, провела пальцем по гравировке. Металл был холодным, тяжёлым, но в нём чувствовалась история — будто он хранил в себе отголоски далёких дорог и криков над горами.

— Он красивый, — тихо сказала она. — И очень нужный. Спасибо, Тейн.

Он покраснел до самых ушей, потёр нос и быстро отвёл взгляд, будто боялся, что если посмотрит на неё дольше, то совсем растеряется.

— Да ладно… Просто подумал, что у тебя должно быть что‑то своё. Не приказ, не титул, не чужое разрешение. А свой знак. Свой способ сказать: «Я здесь. Я готова».

Ларинэль улыбнулась и положила свисток в мешочек для мелочей, висящий на жгутике под основной юбкой.

— Теперь у меня есть пирог для храбрости, друг, который всё подслушает, и свисток для полёта. Пожалуй, этого хватит, чтобы сделать первый шаг.

И в этот момент кухня, с её паром, звоном кастрюль и запахом свежей выпечки, вдруг показалась Ларинэль самым надёжным местом во всём дворце. Потому что здесь её не судили за мечты. Здесь её просто принимали — вместе с её упрямством, неуклюжестью и желанием взлететь.