Seasons unchanged

Вес Руи продавливает матрас, когда он приходит в гости – теперь он больше неё и это что-то, что они оба склонны забывать время от времени. Детская кровать Нене возмущённо скрипит, но они не обращают на это внимания. Это один из дней, когда он хочет потрогать и чтобы потрогали его; когда он краснеет от малейшего вида её кожи; когда он жаждет её всю: её прикосновения, её компанию, её голос. Это один из дней, когда он не может перестать целовать её, пока их губы не начнут болеть. Они всегда стесняются в начале, несмотря на то, что они целовались с момента, когда она робко попросила его быть её принцем, выкинутым за борт и потерявшемся в море. Губы встречают край чужих, пока это не превратилось во что-то более сильное и были задействованы языки. «Руи», говорит она, выдыхая, довольная тем, как это заставляет его вздрогнуть. Её пальцы играют с подолом его рубашки и его дрожь не прекращается, когда она гладит его спину, позволяя ему сосать свой язык, перекатывая бёдрами в её постели. Он выдыхает её имя, пока та прижимает его к себе, крепко держа, когда он проводит своими пальцами по её худым изгибам. (Нене не думает, что она сильно изменилась. Выросла, может быть, но на этом всё. Возможно это то, что ему в ней нравится. Вещи, которые изменились - неважные вещи. Она всё такая же, как и в тот день, когда они впервые встретились. Руи признаёт, что нет ничего, чего бы он не видел. Например как когда он пришёл домой с надутыми губами и жалобами на то, что его школьный учебник по биологии был заклеен блестящими наклейками по всем картинкам с анатомией. «Если учителя думали, что мы слишком маленькие, то зачем вообще надо было пытаться учить нас половому воспитанию? Как мы можем учиться, когда учителя так откровенно не хотят, чтобы мы знали о наших собственных телах?» «Тогда ты можешь посмотреть на моё», сказала Нене непонимающим голосом. Не желая видеть Руи несчастным, с тех пор, как он улыбнулся ей и сказал, что она может быть его Русалочкой, его звездой. Мама говорила ей, что никто не должен смотреть на неё там, но Руи сделал так много для неё, что по сравнению с этим, показ её тела казался таким незначительным. «Если это Руи, то он может посмотреть» Руи, кто всегда был зрелым, терпеливым и добрее взрослых, несмотря на то, что у него всё ещё были молочные зубы, повернулся так быстро и посмотрел на неё так, словно никогда раньше её не видел. Понадобилась целая неделя, чтобы его любопытство взяло над ним верх. Спустя 20 минут после этого он начал тереть её там, сказав, что он просто хотел посмотреть и заставил её извиваться, перед тем как он разволновался и проскользнул в неё пальцами) Когда они были помладше, Руи сказал ей, что она выглядела красивее между ногами, чем чёрно-белая диаграмма, которую он распечатал для сравнения. Она выглядела такой другой, у него были проблемы с нахождением её клитора. (Без волос тогда и без волос сейчас – это также не изменилось. Хотя возможно это и хорошо) Сейчас он выглядит более неопытным, чем раньше или, может, подростковый возраст делает его неряшливым. «Нене», говорит он кротко, по-детски. Тереться о её кровать не достаточно. «Ничего, если..?» Когда они были маленькими, Руи покраснел, когда она спросила, почему он всегда смотрит на неё, даже после того, как базовый курс полового воспитания был закончен в этом семестре, а более продвинутые уроки будут проводиться в следующем классе. Ему больше не нужно было, но это стало рутиной. Что делало её половые органы такими особенными? Она спрашивала его. Он рассказал ей о её теле, так что было справедливо дать ей узнать и о его. Сейчас ей кажется это забавным, вспоминая, как он вошёл в неё без спроса и заставлял её течь ему на руку снова и снова, но слишком стеснялся, чтобы показать ей свой член. Теперь он без стыда спускает свои штаны, но колеблется, когда дело касается её киски. Он не трогает её там, пока она не скажет, что можно – не пальцами, не ртом, даже не прижимается телами. «Я когда-нибудь отказывала тебе?» Она вздыхает и его руки опускаются. Теперь он очень хорошо знает её влагалище, он с лёгкостью может найти её клитор. Непонимание её нижней части тела уже давно была заменена смехотворной неспособностью расстегнуть лифчик. «Никогда», сказал он, красный и взволнованный. Его нижняя губа дрожит так, как будто его ругают. Ему совершенно нечего стыдиться, поскольку это всё всегда было так естественно между ними. «Ни разу, но, Нене, тебе не стоит–» Он замолкает, когда её пальцы скользят по его стволу, она касается его розовой головки. Раньше она могла обхватить его пальцами. Большой палец к указательному в свободном кольце, она могла бы охватить его весь своей ладонью – но сейчас она не может. Он стал длиннее и больше. Он может кончить сейчас тоже вместо того, чтобы бесконечно течь и сухо заканчивать. «Ты смущён?» говорит Нене, отмечая, как его румянец становится ярче, когда она трогает его. Её живот сжимается, дыхание учащается. «Ты хочешь, чтобы я сказала ‘нет’?» Есть что-то в его лице такое, что заставляет её хотеть быть грубой, потому что он такой красивый. И, может, она не изменилась, но он да. «Или может я тебе нравилась больше, когда я была маленькая» Его бёдра дёргаются. «Нене» «Даже если я не знала, даже если не думала, что это значит для тебя – трогать меня здесь» Она раздвигает свои ноги, ослабляя хватку, чтобы он мог толкаться как ему заблагорассудится. Она сжимает сильнее и показывает, что она достаточно влажная, считая, что нынешний Руи больше любил тогдашнюю Нене. «Или может это то, что тебе тогда нравилось? Что ты был старше и знал вещи, которые я не знала, что ты мог сунуть свои пальцы внутрь прежде, чем кто-то ещё мог бы тронуть меня» «Так ты думаешь обо мне?» говорит он, обрывками между вздохами и стонами. Но он дёргается в её хватке. Он очень сильно течёт и пульсирует. Нене думает, что могла бы перевернуть его, думает, что если бы она трахнула его вот так, то точно бы забеременела от него. «Ты всё ещё думаешь, что я красивая, Руи?» Он давится воздухом, стон застрял в его горле. Её руки, липкие от того, что они были внутри неё, от того, как сильно он хочет быть внутри неё. Её волосы закрывают его периферийное зрение и они падают на её плечи. Она знает, что её пальцы всё ещё ощущают её вкус, когда она просит его войти. Его язык пробегает по её ногтям. «Я всё ещё люблю твои шоу» Он пытается стиснуть зубы, чтобы остановить свои стоны. Её пальцы мешают, когда он раздвигает её кожу. Он легко проскальзывает в неё – когда все его постоянные зубы выросли и у них был первый раз, понадобилось немного усилий. Он не видел, куда он проталкивался, они оба были слишком малы и он продолжал выскальзывать. Он не знал, как двигать бёдрами и пол в его комнате был жёстким. «Я всегда любила твои шоу и я люблю тебя» Он облизывает её пальцы, но на этот раз не кусает, когда она подпрыгивает на нём. «Руи ни разу не причинил мне боль», говорит она, «Я никогда не сожалела ни об одном моменте, проведённом с тобой. Ты можешь делать со мной всё что угодно. Если это то, если это готовность, которая тебе нравилась во мне, то она не изменилась.» Его руки обхватывают её талию, он тянет её вниз и поддаётся на встречу – звуки ударов их тел становятся громче. Она тяжело дышит, снизу туго от удовольствия. Он задыхается, словно не может дышать. Он весь красный и такой милый, что она не может остановиться. «Может, мне стоит завязать свои волосы ради тебя? Хвостики, как в детстве» Её рот переполнен слюной, она сглатывает, чтобы ничего не вытекло. «Моя форма со средней школы тоже вероятно всё ещё подходит мне, если хочешь… Я совсем не поправилась, бьюсь об заклад, поэтому я тебе и нравлюсь.» Он тянется вверх и прикусывает её нижнюю губу, перемещая руки с её талии к её волосам, когда он трахает её жёстко и грубо. Он прижимается к её клитору и хлюпанье её влагалища такое громкое. Он не знала, что была такой мокрой. Её жидкость стекает по её внутренней поверхности бёдер, на колени Руи и на кровать. Может быть было действительно приятно говорить об этом, у неё кружится голова, может она тоже от этого отвыкла – Руи вероятно чувствовал себя виноватым за то, что ему это нравилось. Ему возможно было стыдно делать все эти грязные вещи, которые он не считал грязными тогда. Всё всегда было так, с того момента, как Нене осторожно связала их мизинцы вместе после «Русалочки». Нерешительно и экспериментально. Инстинктивно интимно. Маленькие руки запутались в рубашках друг друга. Невинные поцелуи во время игр. Он прослеживает её вульву, прежде чем познакомиться с её языком. Распущенные болты запутались в её волосах во время дневного сна. Он глубоко вонзился в неё своим членом, и она заставила его истекать кровью, когда он принёс домой набор для пирсинга и попросил её о помощи – единственные вещи, которые она могла сделать для него в благодарность за его доброту. Она кончает первая, с громким криком в его рот. Было так хорошо, что кажется, что она кончила дважды, когда кончает он – густо и горячо, наполняя её. Она покачивает бёдрами в такт его толчкам, помогая ему. Это приятно, она думает, всегда приятно после. Руи всегда знает, как долго держать её, прежде чем комфортное тепло станет липким и неприятным. Но он не отпускает её. Он вдыхает, а Нене ёрзает от дискомфорта, думая о том, не слишком ли она увлеклась. «Не говори больше такие вещи», он начинает, «это не так.» Она кивает, но тот не отпускает её. Не перестаёт делать мокрые звуки. Громко сглатывает и прерывисто дышит. «Мы потные», отмечает она. Он не выпускает её. Его сперма начинает вытекать наружу. «Когда мы были детьми, я не знал.» Его голос был хриплым. «Я забрал у тебя что-то, чего не должен был.» «Я не против.» «Ты не нравилась мне в таком плане», сказал он и Нене кивнула – она и не думала, что нравилась, в то же время она просто хотела помочь своему лучшему другу. «Но это всегда была ты. Я всегда хотел трогать лишь тебя.» Он сильнее сжимает её, его кадык двигается, когда он сглатывает, грубо и нехарактерно уязвимо. «Единственная, кого я когда-либо хотел, независимо от того как именно.» Она сказала, что, возможно, ему нравилось то, что он стал её первым. Может, потому что она была его первой, она определила его влечение и понимание людей и их тел. Может, она была той, кто поменял его, может, она сломала его – лопнула его психику, как воздушный шар, как он лопнул её вишенку. «Это отвратительно», голос дрожит, его глаза красные, «когда мы не разговаривали, я трогал себя, смотря на наши детские фотографии, потому что это была единственная версия тебя, которая у меня была. Я распечатал твои фото с труппой, когда я узнал в какую именно ты вступила и не мог ничего поделать, потому что та версия тебя не хотела меня. Её ляжки холодные – скорее всего они скоро начнут зудить, если она не помоется, но она слушает, поскольку он никогда не говорил об этом, никогда так откровенно. «Даже если бы ты выглядела совершенно по-другому, если бы я забыл твоё лицо, я бы всё равно хотел бы тебя и взял бы всё, что только мог.» После средней школы, он один раз поцеловал её и не трогал до их первой удачной репетиции в Phoenix Wonderland. И он перестал прикасаться к ней до Хэллоуина, оттягивая её в сторону, в то время как Тсукасу преследовали зомби, пока они целовались. Она думает, что она должна сказать. И решает ответить: «Я никогда не думала о тебе плохо, ты всегда был моим лучшим другом.» Его голос слаб. «Я знаю, прости.»