38.7°C.

Серёжа болел редко, но метко. Зима в Амурграде - суровое время, когда снега почти не видно, но холод щиплет щеки и нос, приходится кутаться в три слоя одежды и натягивать шарфы почти до переносицы. Зима была не просто временем года, она была состоянием - впивалась в стыки между панельными домами, скрипела под ногами тонким слоем снега и инеем рисовала узоры на окнах квартир и школ. Сережа не любил зиму. Ему приходилось рано вставать на тренировки, тащиться с отцом по темноте до ледового дворца и пытаться встать на лед с грацией выпавшего из гнезда птенца. Но одну конкретную зиму он запомнил. Заболел. Не просто простуда. Слёг с температурой под сорок, которая выжигала все мысли, оставляя только смутные, плавающие образы и тихий звон в ушах. Всё неокрепшее тело лихорадит, трясет, пот стекает по вискам, а на глазах тяжесть. Мир сузился до размеров его небольшой комнаты. Потолок с трещинкой, похожий на реку на карте, плясал и уплывал, а узорчатые обои то приближались, то отдалялись. Серёжа ворочался в кровати, не мог заснуть - всю ночь он то просыпался, то снова засыпал, и этот беспокойный цикл продолжался до самого утра, когда во рту ощущалась противная горькая вата, а тело ныло, будто его переехал асфальтовый каток после тренировки с отцом. Всему виной была вчерашняя тренировка, когда невыспавшегося маленького спортсмена потянули по суровому холоду на лед. Он отыграл первую тренировочную игру, забил шайбу в ворота, а на следующий день жизнь забила его. Единственный якорь, который хоть как-то пытался удержать Серёжу на этой бренной земле, сузившейся до размеров кровати и слишком жаркого одеяла, была мама. Мама. Её нежные прохладные руки, ласково и аккуратно ложащиеся на лоб; мягкие губы, примеряющие температуру маленького Сережи; её тихий голос, успокаивающий все тревоги в один миг. — Минем тормыш... — шептала она ласково, и её голос был похож на шуршание шелка, — Всё пройдет, родной. Она бормотала что-то о его молодом неокрепшем организме, о зимних суровых морозах, о невнимательности отца и суровости его тренировок. Серёжа уже не слышал этого - он прислонился к прохладной ладони матери, прикрыв горячие глаза. Ничего сейчас не было важно. Мама пришла, а значит, всё пройдёт. Она принесла на подносе чашку с чаем, от которого парило ароматом липы и меда. Не того магазинного, а настоящего, густого, янтарного, который привозила бабушка из деревни. Мама села на край кровати, и Серёжа, превозмогая слабость, уткнулся носом в складки её домашнего халата. От неё всегда пахло чем-то уютным и чистым - печеньем, теми цветочными духами, которые она так любила, детским кремом и еще чем-то неуловимо родным, чего он не мог назвать. — Пей маленькими глотками, не спеши, маленький, — говорила она, помогая ему приподняться, пока тонкие пальцы убирали со лба мокрую от лихорадки челку. И он пил, обжигаясь, и жар внутри ненадолго отступал, уступая место тому самому материнскому теплу. Иногда она читала ему, но чаще просто сидела рядом, держа маленькую руку в своей, поглаживала и шептала что-то успокаивающее. Само её присутствие было лекарством сильнее всех микстур, панацеей от всех болезней, надеждой. Позже сквозь дрему он слышал её тихие шаги по квартире, стук кастрюль на кухне, зажигание газа в плите. Она была центром вселенной его детства, солнцем в его маленьком мирке, особенно когда наступала болезнь. Как же он скучал по ней сейчас. Он мучается от лихорадки — болеть нельзя. Сегодня предпоследняя тренировка перед игрой, отец с него шкуру сдерет, стоит не прийти. Снова Сергея посадят на скамейку запасных, и он с обидой в груди будет хмурить густые брови, отводя в сторону черные глаза. Опять будет думать о том, как плохо без мамы. Мама. Единственная мысль, крутившаяся у него в голове, размывающаяся так быстро в моменте лихорадки. У него не было сил, чтобы взять градусник, не говоря уже о том, чтобы заниматься самолечением — кипятить чайник, разводить таблетки, заваривать чай с лимоном и имбирем. Белов младший не помнит, сколько он уже так ворочается — не замечает часов, только чувствует, как ему плохо. Пытался встать, открыть окно, впустить морозный воздух в комнату, вздохнуть всей грудью — не вышло. Безвольно упал на матрас, как тряпичная кукла. Ему должно быть стыдно. Такой взрослый лоб, а не может позаботиться о себе. Отец точно сказал бы так. Когда полудрема начинает накрывать ноющий разум и дрожащее тело хоккеиста, где-то в коридоре раздается звук ключей, тихие шаги по полу прихожей, потом ближе, уже в коридоре у двери, потом в комнате. Чья-то холодная рука ложится на горячий лоб Сергея, убирая мокрую челку. Дежавю. И он тянется к этой прохладе, сведя брови к переносице, сжав губы в тонкую линию. — Мама... — бормочет невнятно, тяжело дышит. Сверху лишь хрипло вздыхают и качают головой. — Мама-мама. Лежи давай, больной. Как тебя так угораздило-то? — недовольно бормочет мужской голос, поправляя подушку Сереже, — Температуру мерил? Сейчас померим. Сейчас принесу градусник. И Сережа, продираясь сквозь жаркую пелену, приоткрыл глаза. Над ним, размыто, стояла вовсе не мама, а отец. Лицо усталое, осунувшееся, на щеках - следы от тугой шнуровки хоккейного шлема. В его движениях не было той плавной, убаюкивающей нежности. Всё было резче, угловатее: он шумно порылся в аптечке, вернулся, поставил термометр сыну, поправил сбившееся одеяло. — Тридцать восемь и семь, — пробурчал мужчина через пару минут, щурясь на ртутный столбик - с годами зрение начало падать, — На хоккей тебе, ясное дело, завтра нельзя. И послезавтра тоже. Он ушел и через минуту вернулся с таблеткой на ладони и стаканом воды. Серёжа из последних сил разгрыз таблетку, морщась от горечи, поспешно запил прохладной водой, щипавшей больное горло. Отец стоял над ним, заложив руки за спину, будто на борту. Молчал. В тишине комнаты было слышно только хриплое дыхание сына и скрип половиц. — Чего смотришь? — наконец спросил мужчина, но не сердито, а как-то устало, — Выспишься - встанешь, как новенький. Крепче укутайся, я открою окно. — Откуда... взялся? — с трудом выдавил Серёжа, даже шепот терзал его больное горло. Он думал, что отец на выездной игре и вернется только завтра вечером. — Прервали. Матч отложили из-за метелей, — коротко пояснил, — Учительница звонила, сказала, что ты сегодня не был в школе. На звонки мне не отвечал. Теперь ясно, почему. Он отвернулся, сел на краешек стула у кровати. Сидел, ссутулившись, уставившись куда-то в угол, где на полках пылились детские кубки Сережи. Его спина в простой домашней футболке казалась огромной и какой-то одинокой. Он не мог, не умел сидеть вот так, в тишине без дела. Его стихия - движение, лед, действия... — Бульон, может, сварить? — вдруг спросил он, не глядя на сына. Голос был нерешительным, отчего казался чужим. Серёжа лишь слабо мотнул головой, прикрыв глаза. Ему не хотелось ничего, кроме того самого чая с липой и медом. Хотелось прохладной ладони, которая одним движением заберет все тревоги и невзгоды, которая приласкает и пожалеет. Хотелось шепота «минем тормыш». Но было только это. Грубая, неуклюжая забота. Незыблемая, тяжелая реальность. Отец был здесь. Не умел, не знал, как правильно, но был. Серёжа снова погрузился в лихорадочный сон, и сквозь жар ему чудилось, что тяжелая рука все так же лежит на его голове, но не гладит, а просто лежит - якорь в мире, где больше нет маминых рук, но есть чьи-то другие, настолько же родные, как и чужие одновременно. И где-то на грани сна и яви он подумал: может быть, стыдиться нечего? Может, это и есть забота - неумелая, шипастая, пахнущая морозом и табаком, но настоящая? Когда под утро жар спал, Сережа открыл глаза и увидел отца, спящего в кресле, склонившего голову на грудь, с телефоном, зажатым в руке. На полу рядом стоял нетронутый стакан с водой и полупустая пачка жаропонижающего. Возможно, с папой не так уж и плохо.