***

грозовая вода по жаре с человеческих кож течёт, и ожоги тревог твоих медленно облезают. ты такой беззаботный, купаешься в этом дождичке, что тебе невдомёк — ты весь в ма́териных слезах. ты хотел больше всех, чтоб тебя пожалели, приветили, грезил в чреве земли отоспаться, червями обласканный. ты пришёл и нудишь: «забери, мы же дети», — а дети ли? ты пришёл по земле, что тобою самим же истаскана. ты травил её газом, пластмассой и электричеством, а теперь я тебя с удовольствием буду потчевать: проходи, разувайся, гнилое твоё величество. ты совсем не подумал, что вот она — твоя очередь, твоё время расплаты, как умной и честной особи. поползёшь в телеграм, будешь жаловаться — «обидели!», и я на хуй пойду, твоей ёбанной стаей посланный. что ж, ты — в землю пойдёшь, как ребёнок в своих родителей. грозность твоя разгоняет пожаром сумерки, пышет бессилием, булькает пустотой: что-то внутри тебя тихо и грустно умерло, только ты даже не понял, когда и что. все твои мысли, бессмысленная кириллица, всё, что народ тебе с опытом передал, — всё сейчас корчится, злится и мне противится. ты расхрабрился и крикнул «тебе пизда!» — но и солнце, сынок, превосходно умеет пиздиться: ты головой получаешь его удар. захотел задушить меня — и порезался о ключицы. я давал тебе фору — я выделил тебе ночь. я до последней крóви с тобой собираюсь биться, и мне так наплевать, что противник-то ты не очень. кровь не водица, ей не умыться, в ней захлебнуться и утонуть. угрожай, или плачь, или жалкие делай лица — я как палку каждую кость твою перегну, и, пока ты конечностями немеешь, начну объясняться с тобой, развалина: у вас летом белеют, зимой чернеют, у вас в городе всё неправильно, И ТЫ НЕПРАВИЛЬНЫЙ и пока ты душою искренне не захочешь заварить себе чернозём из кофейной банки, я конфискую твою жилплощадь и тебя, бестолкового уебана. пусть слова мои в тебя спустятся по спирали: твоя мать не знает, но это за твою мать. я тебя заворачиваю и забираю. как думаешь, кто-нибудь будет тебя искать?