Два дня назад появились жандармы на улицах их небольшого городка.

Даже, можно было сказать, полтора дня как. Отец вовсе не опасался ничего, а её мать стала довольно раздражительной. Она ведь догадывалась об опасной любви к открытости и обострённой справедливости дочери. Любимой и единственный Гёзде. Их маленькой редко смеющейся Гёздеш, не цепляла эта жизнь. Часто девочка задумывалась о следующей, будто была похожа на Эшрефа из столицы мира. Далёкой от них как искренность в проявлении личных чувств, пропавшая в 1651 году. Но совсем недавно пропало и вовсе всё. Четыре дня они беспокоились о своём языке. Только бы не украли. Когда теперь под дверью стоял один жандарм, а у соседей сидел во дворе другой. Следили. Только бы забыли арабский. Лишь бы он не был использован более. Таким образом он начался. 1920.... Год свободы, не огласившей свою цену. Ещё бы не забирал столько жизней. - Гюльсерен не видно. - Убить могли, она же старше тебя. - не подбирая слов, отозвался отец. - Не могли, она научилась влиять на людей. Научилась. - настоятельно повторила девочка. - Конечно, дорогая, ты права. - спокойно проговорила мама Гюзиде, погладилв дочку по волосам. А на своего бея посмотрела слегка строго и осуждающе. Гёзде берегли от всего. Даже теперь. Правда, не были уже уверены стояли ли так думать о ней. Только о ней. Ведь сами переживали такие изменения, при которых молчать более чем непросто. - Если она права, отпусти поиграть во двор. - не сдержался отец Юнус. - Будто так плохо у окна. - кинула, закатив глаза. О той девочке и правда волновались. Все. И довольно сильно. Гюльсерен словно и не жила тут, ни следа, ни слова. Почти неделя прошла как девочка исчезла для друзей. Сначала думали, её родители решили не отпускать к возможной опасности. Но вчера начали серьёзно тревожиться за её судьбу. - Не хочу, там холодно. Даже тут холодает. - пожалелась, в то же время защищая маму перед отцом. - Мальчики играют. Пусть и намного реже. - прозвучал не самый довольный голос. Их семья почти не ела, когда всю еду назвали турецкой с целью изменить из внутри семейный язык. И его. После сотни доказательств в пользу арабского. Сменили не лишь написание, жгли не лишь книги. Люди падали в красные и фиолетовые языки пламени памяти, страдая далеко не лишь от гордости за родной язык. Родной... Близкий душе, понимающей самые тонкие смысли в силу отличия арабского от других. Далёких. Настолько, что их существование ранее казалось чем-то вроде успокаивающей истории тем, кто был тут недостаточно счастлив. Ей подсунули книгу на азербайджанском. Схожим на тот, к которому привлекали таким путём. То есть, интересном, но не тем, в котором она нуждалась. Да и нужен ли ей был язык, когда нет выбора на каком говорить. - Не пойму. - пальчиком отсунув книгу, кинула и замолчала. Надолго. Более чем. До того самого дня, когда вдруг исчезла. Так же неожиданно как и Гюльсерен, ранее жившая в четырёх домах от ихнего. Искать Гёзде стали почти сразу и все. Не из большой любви, но многим были ей обязаны. Не самой маленькой в родном крае, но всё ещё верящей в чудо девочке. Она сдерживала слишком глупые порывы других, вселяя в сердца их не умирающую надежду. Потому Гёздеш и держала городок в кучке. Родной и любимый городок, что забыть не сможет, но не сможет с лёгкостью вспомнить на людях в будущем. Чувствовала. Если достигнет целей, будет вынуждена молчать о своём детстве. А хотела она стать знаменитой, изображая других. Но не только для потехи детей. Её целью были молодые люди и даже старые. Обращала на них особое внимание, так как её собственные родители не были уже молодыми. Столь невоспитанной не являлась дабы старыми назвать, но и неправдой тешить никого не собиралась. - Она не могла исчезнуть надолго. Не могла. - чуть ли не истерично повторял мальчик, живущий по соседству. - Но пропала. - отрезал отец Гёзде, набирая книги. В последнее время так сберегал дрова. Их запретили, что уж можно было взять с арабских книг кроме большой себе беды. - Нет, её голос должен звучать, разноситься ветром. Должен ведь. - уже спокойнее продолжал соседский ребёнок. - Должен, дитя, конечно. Женщина устало посмотрела на небо, словно ожидая услышать родной голос сейчас же. Будто то было возможно. Дни проходили. Сотни мотыльков-букв новых селились в их головах. Чистый новый язык овладел всеми, но ничего не изменилось для её семьи. Маленькой небогатой семьи, живущей даже не дочерью, а надеждой на другую ей судьбу. Гёзде будто являлась одним из их творений, не будучи дочерью. Но в родстве сомневаться совсем не было причин. Иногда жалела, что так. Но так прекрасно, когда других и правда родные убивают. И не только словами, несколько из которых она тоже слышала. Но намного раньше чем решилась убежать из отцовского дома. - Правда, стоило бы вернуться и стать их голосом. - прошептала, поднимаясь по витиеватой лестнице. - Не спеши, это же смерть. - Омер, оставь меня. Много чего должно измениться. - устало ответила, все эти дни не ела, но пила более чем было нужно. Потому попыталась улизнуть от него, но не вышло. Ловкости давно не осталось и следа. Не маленькую Гёздеш он держал в руках. Сам не понимал, но чувство то изменилось. Связывающая их любовь брата и сестры будто стала чем-то совершенно другим. - Не отпущу. Не розаоляю. - Так только в империи. Понял? - нахмурилась. Мальчик не ответил, но и не отпустил. Переживал за неё, потому и был рад, что успел остановить. Но сможет ли помешать ей сбежать и сделать задуманное? Не знал, ничего не предвидел. Все понимали ведь насколько она неожиданный человек. Он лишь хотел немного позаботиться, а был воспринят угрозой. Ещё и угрожала. - Тогда отправимся туда. Так? - устала она совершенно не так, как ожидала даже сама. Сжала в своих руках его и вмиг освободилась. Но не спешила наверх. Голова немного кружилась. Десять ворон пролетело просто над головой, когда почти поднялась. Оттого чуть не упала. Правда, ему не позволила коснуться себя. - Иди, когда так спешите сдаться изменениям. Мне суждено ещё побороться. Хотя бы за призыв. - это изменение терзало душу. - Призыв к молитве... Не изменят, их наказание уже в пути. - уверенно кинул, уходя. Несколько минут ветер словно пытался её скинуть, но не был успешен. - Не изменят. - хмыкнула, обнимая саму себя. Сама не была уверена в выборе, но вместе с тем отступать вовсе не была готова. Гёзде посмотрела вниз, будто готовилась просто упасть в течении нескольких минут, когда луч солнца укрыл бы её своим светом. Правда, солнце всё не появлялось на спокойном небе. Спокойном при таких изменениях. - Солнца только и нет. - тяжело вздохнув, подытожила. Подумала о матери, прижавшись к стене. Упасть было слишком легко, но это вовсе не пугало. Девочки не падают - так должно было быть. Мама Гюзиде так учила своим примером, да и ценилась сила женщин другими. Только мужчинами - куда реже. Она устала искать других, теряя себя. Правда, из-за того не отказывалась от своей мечты. Всё ещё детской, без разбитости, но с неким уже пониманием: только чудо подарит возможность. Но на самом деле им являлось бы то, что Гёзде всегда считала глупым и беспочвенным страхом. - Мечтой дыщать стоит. Жить нужно. - Именно, жить. - услышала тот самый голос, останавливающий несколькими минутами ранее. Когда бы ушёл, спуститься поспешила бы. Но под влиянием мужчины, пускай и лучшего друга детских дней, не станет. Ничего ему не ответила, даже не сморела когда уйдёт в спину, будто вовсе того не ждала. Не стала бежать, ни от мыслей, ни от шагов, на которые толкали воспоминание о жестокости отца к уже ненужным книгам. Лишь бы его не наказали. Настолько просто оправдывал свою трусость. Настолько отчётливо сейчас поняла это Гёзде. Девочка в синем платье, ещё не тёмном, но уже и не голубом. По тропе проехала кобыла, что всегда возила мёртвых подальше от городка. Словно тут не умирали заставляли думать детей. Два больших шага ей почти хватило чтобы рукой коснуться убранства самой смерти. Ещё полшага сделала дабы почувствовать её дыхание, но тишину ничто не всколыхнуло. - أللهُ اكبر, اللهُ اكبر,  اللهُ اكبر, اللهُ اكبر, اَشْهَدُ اَنْ لآ اِلَهَ اِلا اللهُ , اَشْهَدُ اَنْ لآ اِلَهَ اِلا اللهُ, اَشْهَدُ اَن مُحَمدًا رَسُولُ اللهِ , اَشْهَدُ اَن مُحَمدًا رَسُولُ اللهِ , حَي عَلَى الصلوةِ , حَي عَلَى الصلوةِ, حَي عَلَى الْفَلاح , حَي عَلَى الْفَلاحِ, اللهُ اكبر, اللهُ اكبر لآ اِلَهَ اِلا اللهُ.Проговорила, но слышал ли кто-нибудь не знала... только понимала насколько старалась. В горле пересохло, но из боли за язык начала петь как можно громче. Жандармы начали собираться внизу, угрожая поднятыми на неё ружьями. На девочку, девушку, будущее государства, что бы там ни было. - То, что мне удалось выжить, просто случайность. И её нельзя назвать счастливой. - появится со временем в газетах, но никто не придаст особого значения этим словам. Сложные времена выпадали на долю каждого, когда бы люди не жили. Если вовсе жили, а не только существовали. В том и была проблема многих, обострившаяся в 19 веке особенно больших перемен. Три белых голубя и только одна голубка так и преследовали девушку, пускай и прошлы долгие годы, отца уже нет, а мама Гюзиде почти забыта ею. В повседневной жизни, но не поздними вечерами с вином в бокале перед глазами. Голубыми как небо, в котором отражается храбрость девочки семи лет, отстоявшей азан всем мусульманам. Ведь он и правда, поменявшись звучал как песнь петуха, к тому же Всевышний и сам мог бы сослать на другом языке, когда бы была нужда. Нежность в них не пропала и до этого дня. Нежность к знаниям, которые Гёзде не позволила себе потерять из-за глупых приказов вокруг. Того глупого 1920, что запомнился потерями многих муэдзином, которых чаще называли азанчи. Людьми, потерять которых подобным образом большой грех. Но смотрели ли тогда на последствия, даже проявляющиеся на второй день? Время словно её там и оставило, а последующие дни казались всё сказкой, которая могла оборваться в любой миг. Слишком обманывающей сказкой, которой она не опасалась. Гёзде Кая, ставшая любимицей многих, как и мечтала, не чувствовала жизни ею. Никто и не догадывался о её любви к арабскому и роли той в жизни маленькой девочки, вдруг потерявшейся и еле выжившей под пулями жандармов. Под пулями, что были приняты единственной голубкой Сувейдой на себя. Такой оказалась неровность жизни молодой и всегда радостной девушки, привлекающей многих своей любовью к жизни. Она светилась словно ею, пускай и вовсе не желала воспроизвести подобное впечатление. "Счастлива тому, на что пошла..." - прочитала про себя мама Гюзиде, поднимая глаза к небу, которое они всегда делили. Насколько бы далеко не были друг от друга. Да и были ли? Разве только в те дни волнения за пропавшую Гёздеш. Хотя даже тогда женщина будто чувствовала насколько глупое это дивной природы чувство. - Когда бы слушала, не смогла бы... - с грустью и гордость подытожила, закрывая окно, ведь начинался сильный ветер. - Тогда может и не стоило. - грубо буркнул мужчина, слова которого из-за возроста и постоянного раздражения нельзя было понять. Мама Гюзиде молчала, лишь смотря в окно, словно вновь выглядывала маленькую дочку, бегающую по двору. Пускай и наступала непогода быстрее нежели она убегала от теней угрожающих облаков. Её маленькая, но мудрая девочка. Только её радость. Или же души кусочек, за который пришлось столько всего не прожить. Ранее, как только она уехала, ссоры в доме участились. И тихие взгляды небывалой нежности не спасали. Пусть Юнус бей не касался тела слегка огрубелыми руками, душу скручивало от его настырного молчания. Касался им ран, которые должны были исчезнуть со временем. Так говорили в юности. Когда она скучала по свободе, которой не была лишена окончательно. Да и вовсе не была лишена, казалось сбоку. Только сама не понимала того, думая о возможностях, что уже ушли. И всё из-за решения старших, которое не позволит ни мужу, ни себе применить к дочери. Гнев вспыхнуть может большой ошибкой становясь, Гёзде не пострадает. Невинная и верная тому, что выучила истиной. Такая же, какой могла остаться и эта женщина. Слегка грустной, одинокой, но счастливой душой. Как не суждено, оказалось. И третья зима в напряжённой тишине давалась особо сложно маме Гюзиде, отречённой от мира. В целом, ранее не была она знакома с тишиной настолько. Ни разу судьба не позволяла осознать её до какого-то происшествия. Началась песчаная буря, за которой не будет тихого спокойствия. Как и раньше так начнётся очередная неделя избеганий больших убытков от непогоды. Грузной и тяжёлой непогоды, прячущей тысячи жизней под большими угрожающими облаками, темнота которых не сулит и проблеска надежды. Прятаться, таким образом, не остаётся за чем. В таком правильном одиночестве и суть старости, которая не лишае разума. Пускай и такая случается довольно редко. - Моя детка смогла устоять на своих ногах. Это не может вовсе не радовать. - прошептала, оставляя след руки на стекле окна. Знала, последний. Даже если эта ночь не станет той самой, больше ничего не коснётся в роднои доме. Так как пропадёт сама. Как кошка, за которой даже не станут долго побиваться из-за большего количества еды другим. Другого и не ждала от столь жестокого к книгам человека. Не ждала, но от того желание не пропадало. Желание быть понятой и принятой полностью тем, кто считался беем семьи. Единственной семьёй... Лишь и считался, правда. - Ты не можешь уйти, оставить меня. Мама. - тихо вскрикнула Гёзде, пронизав своим голосом туманный воздух Анкары, где находилась всего несколько месяцев. Ранее она была в самом Стамбуле, будто оттуда не распространилось несчастье всего детства, а то и жизни. Город не стоит винить, правда, но на душе осадок более чем неприятный. Запреты в нём были от самого основания, но начали так далеко выходить за всякие рамки только совсем недавно. Ведь годы взросления она вовсе не считала. Не осознавала их и сама, ночами забываясь в том единственном воспоминании.