Задохнувшись в его объятиях (1/3)

– А всегда ли эмоционально живой, искусный танец – это о порочной страсти, о, Звезда моя? Рослый мужчина светлых одежд галантно свил руки за своею спиной, объединяя длинные пальцы тощих рук в скромный замочек, тяжко видимый в полумраке четырех стен, освещением которых была лишь грязная, давно заброшенная людьми керосиновая лампа. Второму человеку в малоосвещённой комнате был виден лишь отвёрнутый мужской силуэт, чья тень с почтенной гордостью возвышалась над хозяином. – И почему же ты не хочешь давать мне ответ?, – взгляд блистающих во мгле помещения очей был кинут резко, через плечо, а голова его повернулась, точно у куклы: плавно, наводя машинальный испуг, – Неужели для беседы я выбрал тему, которая тебе сложна или просто не приходится по нраву?, – слова напоминали моральное издевательство истинного, ни на каплю не смущённого садиста. А особенно, когда те адресовывались с трудом живой девушке, чей рот был лишён возможности к разговору, будучи затянутым плотной, впитавшей её многочисленные слёзы и кровь, тканью, а исхудавшее тельце – обхвачено толстым ремнём, сроднившим деву с деревянным стулом.. дамские ручки сжимались канатной верёвкой, от силы затягивания которой пальцы жертвы приобретали синий цвет и ощутимо ей холодели. – Да и жаль, тебе не видно сегодняшнее прекрасное новолуние, – всякий новый, твёрдый шаг сближения Достоевского со мною подпирал моё дыхание, гасшее и тяжелевшее с каждым последующим днём, в тот момент, пока переставшее поднимать к стянутым запястьям кровь сердце восполнялось ядовитым страхом, – Вот только ты пойми меня правильно, ясная моя Звезда, я лишь опасаюсь, что если тебе так или иначе удастся освободиться самой, что, в прочем, практически невозможно, или.., – в Фёдоровских глазах загас прежний азарт, – или тебе неизвестным мне образом помогут в этом, окна заколочены исключительно за тем, чтобы ты не смогла сбежать в моё отсутствие, – одержимый остановился позади меня и с фальшивой мягкостью обвил сзади, тут же, внезапно зажимая мои щёки указательным и большим пальцем, донося этим самым до едва возникшего на призрачно-белом лице румянца зверское омерзение, призывая его слушаться, – Место за пределами дома очень опасно, дорогая, так зачем тебе убегать оттуда.., – пока тот нашёптывал на ухо, на радужках Беса виделось разгневанное безумие, – где тебя оберегают и ждут? Он никогда не умел проявлять любви. Он в жизни не учился демонстрировать здравую привязанность, ибо безжалостно взбирающемуся по головам человеку любые мягкие чувства навек перекрыты и на целую вечность чужды..- – Ммх.., – ..так и сейчас.. в нём оказалось так мало любви и так много умалишённого собственничества, что с каждым новым днём Достоевский не совершал ничего боле, кроме того, что любовался умирающей по его воле дамой, которая кошкой подвернулась под его ногами и, чего скрывать, ненароком пробралась к сердцу, глупым светом души своей мешая Демону все его козыри в розданной шестёрке карт; вялый звук шёл с моего повязанного рта, будто б давая партнёру немой, безжизненный ответ моих последних недель.. от туго связанной повязки поодаль от губ останутся посмертные красные следы. – Вынужден каяться, я стыжусь, что настолько часто обязан оставлять девушку одну посредь деревянного домишки в центре глухого леса.., – словно ненасытное животное, Фёдор не спускал с меня своих рук: сейчас те в сложных чувствах метались по лбу, что отпугивал нездоровым жаром и поднявшейся часами тому назад температурой, – но я забочусь о твоей безопасности.. ты ведь потеряешь её, если покинешь этот дом, – оскал, ощутимый спинными лопатками, вынашивал во мне гнев, что ещё пуще ухудшал состояние стремительно заболевающей меня: ночи были холодны, одеял мне не доставлялось, а организм существенно ослабивал от недостатков пищи и витаминов; но Бес не унялся, – Ты ведь не пожелаешь себе тяжело умереть в чаще леса, будучи съеденной хищниками, Т/И?, – его улыбка не имела ничего общего со здоровой и любящей, – Неужто ты думаешь, что достойная тебя смерть – это растрёпанные голодными волками внутренности и озеро окружающей тебя алой крови? А что, если это окажется моей лучшей судьбою – более быстрая смерть, чем понедельно гибнуть запертой здесь? А что, если я попробую, и мне будет посильно как-либо выкарабкаться отсюда? Что, если я сбегу в чьи-то безопасные стены подальше? А что, если этот хищный падальщик, вольно пожирающий меня каждый божий день – это никто более, как ты? – Дорогая, гнев – это порок и грех, – в одно мгновенное действие Достоевский опрянул от женского тела, что дало моей груди единственный свежий вздох; парень скрылся за мною бесконечно предвещающей страдания тенью, – так позволь мне помочь тебе отвлечься.., – лёгкие движения ног вывели его из «домика» в виде моего прожженного болью позвоночника, позволяя длинному мужскому плащу создать вокруг искусственный ветер: он встал передо мною, – ..ведь мы так давно не пускались с тобою в пляс, не так ли? И новый ход в мою полу мёртвую бездну: он вне торопливости вплотную приблизился ко мне, ужасающе уставляясь глазами в глаза.. в его очах было видно лишь презрение к моей женской беззвучности, когда, параллельно этому, в моих, вмиг пустивших по коже слегка видимые слёзные струи, засочилась искромётная, прорывающая кровеносные сосуды паника. Достоевский был страшнее самой Смерти – он был её предвестником и правой рукой, что, марая карму, уговаривал к действию. – К чему такой испуг, Звезда моя?, – его вовеки самонадеянная ухмылка вместе со сближением со мной вбивали в рёбра ещё бо́льший, дикий страх, – Неужели ты так волнуешься, что плохо станцуешь?, – неожиданное звучание его усмешки возбудило во мне мелкие судороги, дрожь, что в секунду будто оживили почти умеревшую, – уверен, движения даются тебе более, чем превосходно.. Что думаешь насчёт классического танца?, – и всё, ему казалось, было его игрой, – Как считаешь, подошёл б нам с тобою общеизвестный вальс? И как бы мы выглядели в нём по твоему мнению, дорогая?, – всё манил он слова с уст немой, ответ на что имел множество неверных вариантов и, готова снова и снова предвидеть, закончился бы наказанием впредь до красной жидкости его любимой наружу.

...

В этот миг, дождавшись моей невменяемости и бессилия ради идеального танца, Фёдор, что так умеренно уводил мою жизнь под горбатый крест, наклонился предо мною, сгибаясь вдвое, только чтоб сравняться с сидящей на стуле ростом.. дьявольское оружие – его пальцы – сжались на моей талии, после потягиваясь к изогнутому обречённым положением позвоночнику, мягко укладываясь на сковавший меня ремешок.. не торопя время, мужчина поглаживал девичью спинку, складывая ладони на один только выбранный позвонок, по его вине покрытый трещиной и чуть ли не сломанный, будто усмиряя зажатого пугливостью зверька; его нарочная, вскипающая терпение нерасторопность и ложная ласка будили во мне отвращение. – Я прошу прощения, что тогда был столь неаккуратен с дамой, – указательный палец его чутка надавливал на треснутый позвонок, корча из моего лица гримасу от физической боли, – не хотел доставлять тебе до того неприятные чувства. Следовавшее после перемещение рук Фёдора искривило тишину в комнате: область моего живота оказалась непростительно приятно освобождена с щелчком пряжки ремня, наконец позволяя мне прочувствовать относительную лёгкость, только внутренние органы перестало что-либо болезненно сжимать и насильно смещать ближе и ближе друг к другу.. Стягивание ремешка с туловища дало мне осязаемое ощущение того, как расправляются мои лёгкие, а дыхание в груди одним моментом участилось, попытавшись уловить этот редкий момент свободы; голова кружилась, будто побывав в карусели и пойдя ходуном. Но сейчас одни из десятка цепей этого рабства так долгожданно с меня упали. – Я совершаю это в качестве исключения, – концы пальцев Достоевского прошлись по моим ключицам, схватываясь за них и приподнимая почти умертвлённое тело жертвы, – ведь ты не сможешь пуститься в танец, являясь прикованной к этому кусочку дерева..-, – крепость его хватки на женских плечах была видна по бордовому следу на коже и мелким царапинкам его впитых в меня ногтей; одни только его руки удерживали меня на обессиленных ногах, – Сбежать ты будешь не в силе, слишком уж истощена, – выражение Демонического лица расплывалось в наслаждении и превосходстве от полученного тому контроля, – а также, ты же точно понимаешь, не сможешь ничего совершить, ибо как завязанные рот и утянутые руки препятствуют. Понимаю? Понимаю ли я это?!.. Да будь же ты навечно проклят, тварьё!.. – М? Верно ты хочешь что-то озвучить? Отслеживая каждое вздрагивание девичьих мускул, Демон, неизвестно для рихнувшейся и обмягшей на его руках дамы, что так страдательно потеряла толковый рассудок некогда здоровой, любимой и перспективной на жизнь девушки лишь от одних его бесчеловечных лап и заперти, вглядывался в дно женской души, считывая её вероятную мысль и злополучное вожделение в вопросе желанной свободы. – Слышала ли ты от чужаков, что танец возвращает утерянную память? Так уж поверь, милая, если это сущая правда, этот вальс, вероятно, тебя отвлечёт.