Глава 1

Черноволосая девушка была потеряна, ведь её просто выбросили в этот мир без всякого предупреждения.

Она могла бы умереть в одиночестве, если бы не жители небольшой деревни, которые нашли её, когда она упала без сил у их ворот.

Они дали ей еду, тепло и кров над головой. За это она была благодарна так, что не могла выразить словами.

И всё же... она узнала этот взгляд.

Эти взгляды были полны жалости — такое же выражение она видела на лицах своих друзей в том мире, откуда она пришла. Хрупкое сочувствие, предназначенное для того, кто никогда не был своим.

Она знала, что происходит после таких взглядов.

— — — — — — — — — — — — —

Луч солнца, острый как лезвие, ударил мне прямо в глаза, пробившись сквозь крошечное, покрытое инеем, окошко. Я проморгался, пытаясь сообразить где я нахожусь. В груди было неожиданно тепло.

Потом до меня дошло, я лежал на краю кровати, почти не двигаясь всю ночь, зато неожиданно для себя, я осознал два факта.

Первый — моя спина, хоть и одеревеневшая от непривычной позы, не ныла так, как если бы я провел ночь на полу.

Второй - у моего левого бока было значительно теплее, чем у правого.

Я осторожно, миллиметр за миллиметром, повернул голову.

Аня спала лицом ко мне, ее тёмные волосы растрепались по подушке и частично прикрыли щеку. Один ее кулак был поджат к подбородку, второй лежал между нами, почти касаясь моего локтя.

Она дышала глубоко и ровно, а на ресницах, длинных и темных играли солнечные зайчики.

В этом солнечном свете, она казалась обычной уставшей девушкой.

Мне вдруг стало неловко от такого пристального наблюдения. Я ответ взгляд на потолок, покрытый паутиной трещин. В комнате было прохладно, но тепло все ещё сохранялось под одеялом.

Нужно было вставать. Проверить коня, узнать утихла ли буря, может поторговаться с хозяйкой насчёт завтрака, провести расчеты... Ряд практичных мыслей накрыли мою голову, но тело отказывалось шевелиться.

Я закрыл глаза, дав себе ещё пять минут. Всего пять минут.

— Ты уже проснулся? – Хрипловатый голос прозвучал прямо рядом.

Я вздрогнул и открыл глаза. Аня смотрела на меня, ее карие глаза смотрели прямо на меня.

— Да, – пробормотал я. — Только что.

А лежишь как истукан, – она потянулась и кровать жалостно проскрипела. — Спина болит?

— Нет, вроде.. Нормально.

— Вот и хорошо. – Она села откинув волосы со лба. — А то я не хочу слышать всю дорогу как ты стонешь. – Она говорила привычно резко, впрочем, я к этому уже привык.

Мы поднялись и привели себя в порядок в молчании. Аня надела свою странную куртку, Я - свой поношенный кафтан. Когда я надевал сапоги, она стояла у окна, разглядывая заиндевевшие стёкла.

— Буря утихла, – констатировала она, — Но снега по колено, твоя лошадь вытащить повозку?

— Гнеда вытащит, – Я уверенно кивнул, говоря о своем жеребце. — Дорогу замело снегом, поэтому придется ехать медленнее.

— Значит в столицу позже доберёмся, – заключила она.

—Ладно. Тогда идем завтракать, я проголодалась, — Аня направилась к двери, но на пороге обернулась. — И, Оттон… Спасибо. За то, что вчера послушался. Глупо, конечно, спать на полу, когда есть кровать.

Она вышла,не дожидаясь ответа. Я на секунду задержался, глядя на смятую постель, где еще хранилось остаточное тепло. Потом вздохнул и последовал за ней.

В общем зале пахло дымом, жареным мясом и пивом. Хозяйка, снова стояла за стойкой.

—Пережили ночь? — спросила она, вытирая кружку тряпкой.

—Благополучно, — коротко сказал я, избегая ее взгляда.

—Буря прошла, но дорогу замело, — добавила Аня, подходя к стойке. — Что у вас на завтрак?

Мы съели похлебку с куском черного хлеба и выпили по кружке слабого эля.За едой Аня была задумчива.

—Ты в столице часто бывал? — спросила она вдруг, отламывая кусок хлеба.

—Раз пять, не больше, — ответил я. — Возил товары. Почти все знаю, где что найти.

—А этот дворянин… к которому мы едем. Он какой?

Я пожал плечами.

—Не знаю. Никогда с ним дела не имел. Письмо от старого торговца из Веркштада, Сигмайера. Он сказал, что это очень важно, и что доверяет только мне. Заплатил вперед.

На этом наш короткий диалог завершился и мы молча трапезничали.

Когда мы вышли во двор, чтобы запрячь Гнеду, воздух был холодным и колким, но ветра почти не было. Солнце слепило, отражаясь от белого, нетронутого снега. Деревья сгорбились под давлением тяжёлой шапки.

Аня наблюдала, как я проверяю упряжь и смазываю оси повозки дёгтем.

— Ну что, тронулись?

Я кивнул, забрался на облучок и протянул ей руку, чтобы помочь подняться.

Гнеда фыркая, выпустил клубы пара и повозка тронулась с места, оставляя за собой след на белом снегу.

— — — — — — — —

Дорога до столицы заняла два с половиной дня тяжелого пути по занесенным снегом трактам. Первый день они боролись с сугробами, второй — ехали уже по накатанной, но грязной и скользкой дороге. Оттон молчаливо заботился о лошади и повозке, Аня большую часть времени наблюдала за меняющимся пейзажем, изредка задавая короткие, практичные вопросы.

Наконец, впереди показались стены и башни Элена.

— — — — — — — —

Гул города встретил нас раньше, чем мы миновали главные ворота. Он накатывался тяжелой, плотной волной. Лязг железа, скрип дерева, рёв скота, перекрывающие друг друга голоса, смешанные на десятке наречий.

Воздух, холодный ещё на выезде из леса, здесь стал теплее. Дым очагов, запах жаренного мяса и пряностей с жаровен уличных торговцев, все это накрыло нас.

Я вёл Гнеду шагом, вжимаясь в нескончаемый поток, что тёк через главные ворота. Моя спутница, сидевшая рядом, не говорила ни слова. Я видел как ее глаза бегают с одной детали к другой, широко раскрытые, будто она пыталась переварить все это разом.

Столица Элении была именно такой, какой я ее помнил. Тесный, шумный и невероятно живой город.

Фахверковые дома в три-четыре этажа нависали над узкой улицей, почти смыкаясь крышами. С верхних этажей были перекинуты жерди с разведанным бельём, знамёнами гильдий и даже коврами. Под ногами Гнеды, хлюпала не то грязь, не то растаявший снег, смешанный с нечистотами, слякотью.

И повсюду народ. Не просто люди. Народ. Вот два рослых, бородатых кузнеца-человека, несущих на плече громадную балку, громко переругиваясь.

Рядом, ловко лавируя между ног прохожих, снуёт пара полуросликов – низкорослых и крепко сложенных.

— Смотри, – ткнула меня Аня локтем в бок и кивнула в сторону лавки со сбруей.

У стойки, разговаривая с торговцем стоял зверолюд. Не оборотень, а именно что зверочеловек. Морда рыси, острые ушки с кисточками, жёлтые, вертикальные зрачки и пятнистая шерсть на открытых предплечьях. Он был одет в добротную кожаную куртку, а на поясе болталась не дубина, а вполне себе изящная шпага. Торговец, обычный человек, о чем-то оживлённо торговался с ним, не проявляя особого страха или удивления.

— В столице их немало, – пояснил я, сворачивая на чуть более широкую улицу, которая вела к конному рынку. — В основном наемники, охранники караванов или стражники. Эльфы ведут более спокойный образ жизни.

Как будто в подтверждение моих слов, из дверей аптекарской лавки вышел Эльф. Высокий, стройный, с лицом неземной, холодной красоты и длинными, серебристыми волосами, Заплетёнными в сложную косу. Его одежда – простой серый плащ поверх зелёного кафтана – была скромной, но сшита с таким изяществом, что на её фоне вся наша дорожная одежда выглядела как мешки.

— А гибриды? – Спросила Аня, и в её голосе прозвучало не праздное любопытство, а что-то вроде профессионального интереса.

— Встречаются. Чаще всего полуэльфы. Их можно узнать по заострённым ушам, но они короче чем у чистых кровей.

Я сам таких встречал несколько раз в жизни. Они обычно держались особняком, не вливаясь ни в эльфийские общины(которые их не жаловали), ни в полностью человеческие компании. Нелёгкая доля.

Мы добрались до конного ряда – большого грязного площадка, окружённого длинными сараями-конюшнами. Воздух здесь был густым, от знакомого, почти домашнего запаха навоза, сена и лошадиного пота. Я направился к знакомой табличке с изображением подковы и сломанного колеса – вывеске дяди Филиппа, который держал и постоялый двор для скота, и простую ремонтную.

Сам Филипп, круглолицый, красный от постоянного нахождения у жаровни человек, выкатился из темного проема сарая, вытирая руки о фартук.

— Оттон? Чтоб тебя! – он хрипло рассмеялся, открывая беззубый рот. – Опять по миру колесишь, парень?

— Здравствуйте, дядя Филипп, – я слез с облучки, чувствуя как затекли ноги. — На неделю, не больше. Гнеду и повозку пристроите?

— Для тебя – всегда место найдется, – он похлопал гнедого по крупу и тот выгнал. — И для твоей... спутницы тоже.

Он кивнул в сторону Ани, которая молча стояла рядом, озирая хозяйство Филиппа оценивающим взглядом. В его тоне не было неприязни, лишь ленивое любопытство.

— Спутницы, коротко подтвердил я, избегая подробностей. — И две койки в твоём заднем доме, если свободны.

— Свободны, Свободны, – закивал Филлип. – Только шума по ночам не учиняйте. – протянув это, он расхохотался.

— — — — — — — — — — — — —

Мы устроились быстро. Я расплатился за Гнеду и ремонт оси, которая действительно грозила развалиться. Наша комната в «заднем доме» — двухэтажном, покосившемся здании позади конюшен — оказалась крошечной, с двумя узкими кроватями у противоположных стен и одним окошком, выходящим в грязный переулок. Но она была чистой, а за стенами слышался привычный, успокаивающий ропот большого города.

Выйдя на улицу, чтобы найти поесть, мы окунулись в вечернюю жизнь столицы. Факелы и масляные фонари уже зажигались в железных скобах на стенах, отбрасывая дрожащие тени на каменную кладку. Толпа не редела, а лишь меняла характер: исчезали дневные торговцы, появлялись разносчики горячих пирожков и сбитня, зазывалы из таверн, звонкоголосые девушки с цветами. Мимо нас прошла группа гномов в кольчугах и кожаных фартуках, с секирами за спиной, громко споря на своём гортанном языке. Где-то на втором этаже, из открытого окна, лилась грустная, мелодичная песня на эльфийском.

Мы купили у уличного торговца два горячих пирога с мясом и луком и съели их, стоя в нише между домами, наблюдая за жизнью, текущей мимо, как река.

—Итак, — сказала Аня, смахнув крошки с куртки. — Завтра — к дворянину. А сегодня?

—Сегодня, — я вздохнул, чувствуя усталость, которая накрывала меня теперь, когда основные хлопоты были позади, — сегодня я хочу просто выспаться. А ты?

Она посмотрела на факельное пламя,отражавшееся в её тёмных глазах. — Завтра рано вставать, а голова без того болит от этой какофонии. – сказала она, как бы ответив на мой вопрос.

— — — — — — — — — — — — —

Мы легли, погасив единственную сальную свечу. В темноте сквозь тонкие стены доносились обрывки чужих жизней: чей-то храп, сдержанный кашель, далёкий смех с улицы. Я лежал и думал о письме. Оно лежало в моём кафтане, накинутом на табурет, и, казалось, излучало тихое, настойчивое тепло. Что мог написать старый Сигмайер дворянину из столицы? И почему доверил это мне, простому разносчику?

— — — — — — — — — — — — —

Утро в столице начиналось с гула, который как казалось, никогда не прекращался – лишь менял свою тональность. Сквозь запыленное оконное стекло нашего убого пристанища доносился перезвон колоколов многочисленных часовен. Воздух в комнате был холодным и наше дыхание стелилось лёгким туманом.

Аня уже была на ногах. Она стояла у окна, спиной ко мне, одетая в свою странную, черную одежду. Она смотрела на просыпающийся город. Плечи расправлены, подбородок чуть приподнять.

Я потянулся, чувствуя, как кости ноют от непривычной мягкой, после дороги, постели. Сегодня был день. День когда все могло изменится. Я встал и принялся за свой утренний уход с особой тщательностью.

Вытащил из походного мешка свою единственную парадную рубаху, тут же натянув ее на себя. Поверх – короткий, коричневый кафтан, который был уже маловат мне в плечах(бабушка шила его два года назад). Подошёл к зеркалу, висевшему на стене.

В отражении смотрел на меня парень, который всё ещё казался подростком. Мне шёл девятнадцатый год, но мягкий овал лица, гладкие щёки, на которых лишь кое-где пробивался пушок, выдавали юность. Светлые, почти белые от солнца волосы спадали мне на лоб и шею прямыми, непослушными прядями — я вечно забывал их убрать. Я резко откинул их назад, пытаясь выглядеть солиднее. И глаза. Мои глаза, цвета тёмного мёда, янтарные, как говорила бабушка, смотрели на меня с привычной нерешительностью. «Взрослый мужчина, торговец Оттон», — попробовал я убедить себя. Не вышло.

— Ну что, ты готов, великий коммерсант? — раздался голос Ани.

Она обернулась от окна. Ее лицо в утреннем свете казалось бледным и усталым, но взгляд был острым, как всегда. Она не стала переодеваться(да и не во что ей было).

— Давай уже сходить и отделаться, — сказала она, ее тон был ровным, но в нем сквозило напряжение. — Чем быстрее мы отдадим это письмо, тем быстрее решим, что делать дальше.

— — — — — — — — — — — — —

Особняк с зелёными ставнями, оказался именно таким, каким его и описывали. Неброским. Два этажа из светло-серого тесаного известняка, темная дубовая дверь с железными накладками, черепичная крыша, которую уже начал заваливать снег.

Я перевел дух, взял тяжёлый дверной молоток ввиде головы грифона и постучал трижды. Звук получился громче, чем я ожидал, от чего и заставил меня вздрогнуть.

Дверь открылась бесшумно. На пороге стояла женщина — высокая, прямая, как палка. Лет пятидесяти, не меньше. Лицо худое, аскетичное, с тонкими, плотно сжатыми губами и глазами цвета чистого неба. Её седые волосы были убраны под безукоризненно белый чепец, а тёмно-серое платье с фартуком сидело на ней, как парадный мундир. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по моей поношенной одежде, задержался на странном облике Ани, и в нём не промелькнуло ни удивления, ни любопытства — лишь мгновенная, безжалостная классификация: «попрощайки, вероятно, грязные».

—Ваше дело? — голос был ровным, холодным и вежливым, как лезвие ножа.

—Меня зовут Оттон, — выпалил я, снова чувствуя себя мальчишкой. — Я привез письмо для господина фон Бренненбурга от Сигмайера из Врекштада.

Женщина(Эльза, как я узнал позже) кивнула разом, коротко и четко.

—Ожидайте в прихожей.

Внутри было прохладно, чисто и очень тихо. Прихожая была небольшой, вымощенной гладким камнем. Пахло воском, старым деревом и чем-то травяным, возможно, мятой, рассыпанной в шкафу против моли. Мебели почти не было: дубовый сундук, скамья у стены, кованая вешалка для плащей. Ни картин, ни ковров. Простота, граничащая с аскетизмом.

Шаги послышались быстро — легкие, уверенные. В дверном проеме появился хозяин дома.

Йохан фон Бренненбург выглядел молодым — я бы дал ему лет двадцать семь, от силы тридцать. Он был высок, строен, с той гибкой силой, что видна в хороших клинках. Его лицо запоминалось сразу: резкие, словно вырубленные из дуба черты — высокий лоб, прямые темные брови, прямой нос с небольшой горбинкой, упрямый подбородок. Но больше всего поражали глаза — светло-серые, почти стального цвета, пронзительные и невероятно сосредоточенные. Его темные волосы, коротко остриженные у висков и чуть длиннее на макушке, лежали волнами без единой непослушной пряди. Одет он был просто: темно-серый дублет поверх белой рубахи, черные штаны и мягкие сапоги до середины икры. Ни вышивки, ни кружев, ни перстней. Только на шее — тонкая серебряная цепочка, почти скрытая воротом рубахи.

Он остановился, и его взгляд скользнул по мне, а затем по Ане, будто снимая мерки.

— Йохан фон Брененнбург, – Представился он. Голос был лёгким, низким, с лёгкой хрипотцой. — У вас есть что-то для меня от Сигмайера?

— Да, господин, — я шагнул вперёд, вытащил из-за пазухи конверт. Мои пальцы чуть дрожали, и я надеялся, что это незаметно. — Письмо.

Он взял конверт, и его длинные пальцы легко сломали печать. Развернул лист и начал читать. Читал молча, не шевелясь, лишь глаза быстро бегали по строчкам. На лице была каменная маска, он оставался совершенно бесстрастным. Прошла минута, другая. Тишина в прихожей стала звенящей. Я слышал как Аня за моей спиной ровно и глубоко дышит.

Наконец он дочитал. Поднял глаза. Сначала на меня, долгим, оценивающим взглядом, который заставил меня внутренне сжаться. Потом — на Аню. В его взгляде не было ни дружелюбия, ни враждебности.

— Сигмайер пишет, что вы человек исключительно честный и дотошный, Оттон. – наконец произнес Фон Брененнбург, складывая письмо, — А также что в пути вы обрели необычную спутницу.

Я почувствовал как замираб.

— Анна, она помогла мне в дороге. – выдавил я из себя.

— Не объясняйтесь – он махнул рукой. — Сигмайер мой старый друг и доверенное лицо. Если он говорит что вам можно доверять, значит, так и есть. Более того, письмо пришло как нельзя кстати. У меня к вам обоим есть деловое предложение.

Он сделал небольшую паузу, изучая нашу реакцию.

— Мне сейчас требуется человек, способный навести порядок в цифрах. Мой прежний счетовод... исчез, оставив книги в состоянии, мягко говоря, беспорядка. Я предлагаю вам, Оттон, занять эту должность. Семь серебряных крон в месяц, комната во флигеле, питание от кухни. Надо привести в порядок бухгалтерию, вести учёт по доходам и расходам моих городских владений и небольшой мануфактуры.

Семь крон. Для девятнадцатилетного парня из глухой деревни, это было целое состояние. Но вместе с предложением, на меня накатывала волна паники. Я-то справлюсь? А если нет? Я лишь торговал вразнос, а тут – целое хозяйство! Единственный шанс в жизни.

— Я.. Я согласен, господин! – выпалил я, и мой голос прозвучал чуть выше, чем я хотел. — Я справлюсь! Я очень постараюсь!

Уголок губ фон Брененнбурга дрогнул, но улыбки не последовало.

Затем он повернул свой взгляд на Аню. — Что касается вас Фройляйн Анна... Сигмайер упоминает, что вы оказались в наших краях недавно и ищете возможность устроиться. У меня есть для вас работа попроще. Место горничной в общем штате. Уборка, помощь по кухне, мелкие поручения. Две кроны в месяц, проживание в общей девичьей во флигеле, питание.

Он произнёс это ровно, без уничижения, но и без особого интереса. Просто констатация факта: есть вакансия для непритязательной девушки.

Я видел, как Аня замерла. Всё её тело, казалось, на мгновение окаменело. Потом она медленно подняла голову и встретилась взглядом с фон Бренненбургом. На её лице не было ни обиды, ни гнева. Там было что-то худшее — полное, ледяное отсутствие эмоций. Пустота.

Она молчала так долго, что я уже приготовился что-то сказать, извиниться, вытащить её отсюда. Но она вдруг резко, почти по-солдатски кивнула.

—Хорошо, — сказала она, и её голос прозвучал хрипло, будто ей пришлось протолкнуть это слово сквозь горло. — Горничная. Я согласна.

—Прекрасно, — фон Бренненбург отложил письмо на дубовую консоль. — Эльза покажет вам комнаты и объяснит обязанности. Оттон, завтра утром я жду вас в кабинете для ввода в курс дел. Анна — с завтрашнего утра вы приступите к работе под началом Эльзы. Всё понятно?

Когда мы вышли вслед за бесстрастной Эльзой в сырой внутренний дворик, я украдкой взглянул на Аню. Она шла, уставившись в каменную кладку стены флигеля. Её лицо было пустым, как чистый лист бумаги, но плечи были неестественно прямыми, а кулаки сжаты так, что костяшки побелели.

И в этот момент я понял, что предложение, которое для меня стало спасительным якорем, для неё было падением в какую-то иную, невидимую мне бездну. И мы оба, такие разные, теперь были связаны этим холодным, упорядоченным домом. Что из этого выйдет — я не мог даже вообразить.

— — — — — — — —

Мой первый рабочий день начался с того, что я чуть не опоздал. Я проспал. Не от лени, а от нервного истощения. Я всю ночь ворочался, представляя горы пергаментов и свитков, в которых я обязательно должен был запутаться и опозориться.

Солнце уже было в окно моей новы комнаты во флигеле (небольшой, но своей! С кроватью, столом и даже табуреткой!), Когда я в панике вскочил и начал натягивать одежду.

Кабинет фон Бренненбурга находился на втором этаже главного дома. Я поднялся по узкой лестнице для прислуги, чувствуя как сердце колотиться о ребра. Постучал в массивную дубовую дверь.

— Войдите, – раздался из-за нее ровный голос.

Кабинет оказался не таким, как я представлял. Никакой позолоты, бархата и охотничьих трофеев. Простая комната с большим, заваленным бумагами столом у окна, стеллажами, доверху набитых книгами и свитками, и тяжёлым шкафом в углу. Сам фор Бренненбург сидел за столом, без верхнего дублета, в одной рубахе с закатанными рукавами. Перед ним лежали распечатанные письма и разрозненные листы с колонками цифр.

— Садитесь, Оттон, – кивнул он на стул напротив. Его взгляд был деловым, без приветливой улыбки, но и без капли осуждения. — Вот он, ваш новый мир.

Он пододвинул ко мне стопку толстенных, потрёпанных книг в кожаных переплётах и папку с рыхлмми листами.

— Это книги доходов и расходов по городским домам за последние три года. А это – текущие счета и накладные с мастерско. Как видите, система у вашего предшественника была... Своеобразной. Ваша задача – привести все это в божеский вид. Составить сводные таблицы, выявить расхождения, найти недостачу, если она есть, и наладить новую, простую и понятную систему учёта. Вопросы?

Вопросов у меня было миллион, но все они слились в один комок паники в горле. Я лишь кивнул, как осёл и потянул к себе первую книгу. Страницы были испещрены неразборчивым почерком, цифры прыгали, некоторые записи были сделаны в столбик, а некоторые врассыпную. Моя уверенность, что я справлюсь, треснула в первый же момент.

— Начните с прошлого года, – сказал фон Бренненбург, уже погружаясь в свои бумаги. – День на знакомство с материалом. Завтра жду первые идеи по систематизации.

И он перестал меня замечать.

Я провёл весь день, склонившись над столом в маленькой смежной комнатке, которую мне выделили рядом с кабинетом. Мир сузился до колонок цифр, до пыаток расшифровать каракули, до щемящей боли в спине от непривычно долгого сидения. Я выписывал все на чистые листы, пытаясь найти логику. К полудню у меня заболели глаза, а в голове стоял густой туман. Я боялся пошевелиться, боялся сделать ошибку. Это была не работа. Это была пытка.

— — — — — — — — — — —

А тем временем, в другом конце хозяйства, начиналось испытание для Ани.

Её день начался на час раньше дня Оттона, под резкий звон колокольчика с девичьей. Общая комната на втором этаже флигеля, где она теперь жила с тремя другими служанками, встретила её со недружелюбным молчанием и излучающими взглядами. Та самая строгая по виду женщина, Эльза, оказалось её непосредственным начальником.

Первым заданием стала уборка парадной столовой после вчерашнего, как оказалось, скромного ужина хозяина с гостем. Ане выдали тряпку, щётку, ведро с мутной водой и показали камин, где нужно было выгрести золу.

Аня стояла посреди просторной, тёмной комнатя, сжимая в руке непривычно грубую тряпку. Теория из книг, аниме, манг и игр, где героиня лихо управлялась с хозяйством магией или парой изящных движений, разбилась о суровую реальность. Зола оказалась лёгкой, едкой и невероятно летучей. Первая же попытка зачерпнуть её совком закончилась темным облаком, осевшим на её одежду, волосы и только что протёртый пол. Она закашлялась, а глаза от раздражения наполнились слезами.

Мытьё пола стало следующим испытанием. Тряпка норовила выскользнуть из рук, вода разбрызгалась, а идеально ровные, на её взгляд плиты, почему то после ее усилий покрывались разводами и казались ещё грязнее. Потом была попытка начистить до блеска медную жаровню – специальная паста воняла и оставляла едкие пятна на коже. К полудню у неё болели спина и руки, под ногтями засела черная грязь, а чувство собственной некомпетентности достигло критической отметки.

Обед для прислуги проходил в тесной каморке рядом с кухней. Аня сидела уткнувшись в миску с похлёбкой, и слушала, как другие девушки легко и быстро перебрасываются шутками, делятся сплетнями о дворецком и садовника. Их мир был ей так же чужд, как и мир фон Бренненбурга. Она не знала, как вставить слово, не знала что ответить на безобидный вопрос о том где она жила. Её молчание приняли за высокомерие, и разговоры вокруг неё постепенно стихли.

После обеда её ждала кладовая. Нужно было пересчитать мешки с мукой, свериться со списком, записать. Простая, казалось бы, работа. Но цифры пытались, названия продуктов ничего не говорили её городскому, в прошлой жизни, сознанию. Она трижды пересчитывала и каждый раз получала разный результат от волнения. Эльза, проходившая мимо, бросила на нее безмолвный, леденящий взгляд, от которого стало только хуже.

К вечеру Аня чувствовала себя косячницой. Всё, к чему она прикасалась, шло наперекосяк. Её гордость была растоптана.

— — — — — — — — — — — — — —

Мой первый день закончился, когда в окно уже заглядывали сумерки. Я выполз из своей каморки с ощущением, будто меня переехал воз, нагруженный свинцовыми цифрами. Голова гудела от столбцов и непонятных сокращений вроде «хр. зак. кр.дв.», которые я так и не расшифровал. Руки были перепачканы чернилами, а в глазах стояли рябые круги.

Пытаясь прогнать оцепенение, я вышел в маленький, запущенный садик за флигелем. Воздух пах сырой землей и дымом из кухонной трубы. И тут я увидел Аню.

Она сидела на краю старого, полуразрушенного колодца, свесив ноги. На ней было простое серое платье служанки, которое висело на ней мешком. Лицо было испачкано сажей или чем-то вроде того, одна прядь черных волос прилипла ко лбу. Она просто сидела и смотрела куда-то в пространство перед собой пустым, ничего не выражающим взглядом.

— Аня? – окликнул я тихо, подходя ближе.

Она медленно повернула голову. — Привет, – её голос был хриплым и плоским. — Как твоя работа? Все посчитал?

— Если бы.. – вырвалось у меня со стоном. Я плюхнулся рядом на холодный камень. — Там.. Там просто какой-то бред. На одной странице написано "за пятнадцать локтей сукна грифельного", а через строчку "за покраску одного сукна в алый". И оба раза заплачено. Это как? Они его два раза красили что ли? Или это два разных? А почерк... Как будто курица лапой макала в чернила и пошла гулять по странице.

Я замер, осекшись. Жаловаться на свою, в общем-то, чистую работу ей, которая с утра до вечера...

Аня тихо фыркнула.

—Повезло тебе с цифрами. А мне сегодня поручили начистить медную посуду. — Она показала свои руки — красные, с воспаленными царапинами. — Я терла, Оттон. Терла до того, что у меня потом вся рука дрожала. А когда Эльза пришла смотреть… она взяла одну кружку, вздохнула, протерла ее одним движением тряпки — и она засияла, как новенькая. А потом просто сказала: «Нужно не силу прикладывать, а сноровку». Как будто это что-то объясняет!

Я не сдержал смешка. Он вышел сдавленным, больше похожим на кряхтение.

—Боже, — прошептал я. — А я сегодня, когда совсем уже плавился от этих цифр, начал вслух разговаривать с книгой. Говорил: «Ну, милая, давай без фокусов. Где тут у тебя доходы за весенний квартал? Покажи, не стесняйся». Дворник как раз мимо двери шёл, заглянул… Думаю, теперь по всему флигелю пойдёт молва, что новый бухгалтер не в себе.

Аня посмотрела на меня, и на её грязном лице медленно, как будто против её воли, расползлась слабая улыбка. Не насмешливая, не язвительная. Просто улыбка.

—Значит, я не одна тут… немного того, — сказала она, крутя в пальцах грязный подол платья.

—Взаимно, — вздохнул я. — Страшно, да? Что не справишься.

Она кивнула,и улыбка сошла с её лица.

—Каждый раз, когда Эльза смотрит на мою работу, у меня такое чувство, будто я на экзамене, к которому вообще не готовилась. И учебник открываю в первый раз.

—Да уж, — я потёр виски. — У меня завтра с утра — доклад фон Бренненбургу о «первых впечатлениях». А у меня впечатление одно: я ничего не понял. Вот и весь доклад.

— Ладно, – Аня сползла с колодца и потянулась, скривившись от боли в спине. — Меня ждёт ещё мытьё посуды после ужина. Спасибо, что... что выслушал.

Она побрела обратно к кухне, походкой человека идущего на каторгу.

Я смотрел ей вслед,и странное дело — моя собственная усталость и страх никуда не делись, но в груди стало немного светлее и проще. Не от того, что её дела были хуже. А от того, что в этом чужом, строгом и непонятном мире у меня появился сообщник. И почему-то эта мысль придала сил дойти до своей комнаты, зажечь свечу и снова открыть толстую кожаную книгу, полную загадок и чужой безалаберности.

— — — — — — — — —

Оказалось, раз в неделю, у всей прислуги фон Бренненбурга, полагался выходной.

В субботу, старшая горничная, Эльза, с обычным своим лицом, сухо сообщила нам об этом.

Мы стояли во дворе флигеля, слегка ошарашенные. У меня в голове автоматически прокручивался список недоделанных записей, а руки сами искали привычное занятие.

— И что будем делать? – спросил я, глядя на Аню. Она стояла, засунув руки в карманы своей черной куртки(платье служанки она наотрез отказывалась носить вне службы), и пожимала плечами.

— Не знаю. Сидеть здесь – как-то глупо. Может просто выйти? Погулять.

Предложение было простым, альтернатив не было, да и за прогулкой, думаю мы бы могли узнать друг друга поближе.

— — — — — — — — — — — — — —

Аня шла рядом с Оттоном, пытаясь не отставать от его привычного, размеренного шага. В голове у нее гудело от непривычной праздности и чего-то ещё, чего она не могла определить сразу.

"Просто прогулка", – строго сказала она себе. — "Две коллеги, у которых выходной. Ничего более."

Но её подростковый, вечно все усложняющий мозг отказывался принимать такую простую схему. Они сегодня вместе позавтракали, а теперь вот гуляют. Без целей. Разве это не... Ну некое подобие?

Мысль застряла как заноза. Свидание. У неё никогда не было свиданий. Ну, то есть, почти никогда.

В средней школе у нее было свидание с парнем из её класса.

Она бы предпочла не вспоминать об этом.

Нельзя сказать, что это было ужасно. Но было неловко и слишком много затянувшихся пауз, во время которых она отчаянно пыталась завязать разговор, пока он листал что-то в телефоне. В тот день она вернулась домой, чувствуя себя более одинокой, чем если бы вообще никуда не выходила.

О чем бы она не думала, ее чувство что этот бесцельный променад был куда ценнее и настоятельнее того, школьного, не отпускало.

— — — — — — — —

Конец зимы в Элене — странное время. Морозы уже отступили, но холод ещё цеплялся за камни, пробираясь под одежду сырым, пронизывающим ветром. Снег в основном сошёл, обнажив булыжники мостовых, покрытые слоем серой, полузамёрзшей грязи. С крыш капало, создавая под ногами неприятную кашу.

Бродили мы без цели, пока не свернули в район поскромнее, ближе к ремесленным рядам. Узкие переулки здесь были пустынны — не день для работы. Ветер гонял по земле обрывки бумаги и шелуху.

И тут всё произошло разом.

Из-за угла, несясь как угорелый, вылетел тощий пацан лет тринадцати, в драной куртке и стоптанных башмаках. Он пронёсся так близко от Ани, что она едва удержалась на ногах. И в тот же миг она вскрикнула — не от испуга, а от ярости, шаря рукой по карману.

—Эй! Верни!

Я лишь успел увидеть,как в руке у мальчишки блеснул какой-то небольшой, гладкий, тёмный прямоугольник, прежде чем тот юркнул в следующую подворотню. Аня, не раздумывая, ринулась за ним.

—Аня, стой! — крикнул я, но было поздно. Пришлось бежать следом.

Мы носились по лабиринту грязных переулков, выскакивая то на пустырь, то в тупик. Пацан, знавший местность, вилял как заяц. Аня бежала с упрямой, свирепой сосредоточенностью, которой я у неё никогда не видел. Казалось, она готова была разорвать того мальчишку голыми руками.

И вот, выскочив из очередной арки на чуть более широкий проулок, мы почти налетели не на него, а на другую фигуру. На краю лужи, прямо в грязи, сидела и ревела в три ручья маленькая девочка, лет пяти. Рыжие кудряшки слиплись от слёз и грязи, личико было перемазано.

Вор исчез,будто его и не было.

Аня, дыша как загнанная лошадь, резко остановилась. Она посмотрела куда-то в сторону, потом на плачущего ребёнка. На её лице была настоящая битва: ярость, обида, растерянность. С силой выдохнув, она скрипя зубами развернулась и присела перед девочкой.

—Эй, тише, тише. Что случилось?

—Па-папа... — всхлипывала та. — По-терялась!

Я огляделся.Ни души. В таком районе оставить плачущего ребёнка одного — не лучшая идея.

—Как папу зовут? Чем занимается? — спросил я, стараясь говорить помягче.

—Папа... яблочки продаёт, — выдавила девочка.

Это было направление. Мы взяли её за руки и пошли туда, откуда, как нам казалось, доносился шум рынка. Аня шла молча, всё оглядываясь, будто надеясь ещё увидеть воришку.

Ремесленный рынок был почти пуст, но один лоток с завядшими яблоками и сушеными грушами работал. За ним стоял широкоплечий мужчина с добрым, усталым лицом и таким же рыжим, как у девочки, чубом. Увидев нас, ведущих его дочь, он бросился навстречу с таким воплем, что с перепугу можно было подумать на нападение.

—Лиза! Божечки, где ты пропадала?! — Он схватил девочку на руки, затискал, потом обернулся к нам, и его лицо расплылось в таком искреннем, безудержном облегчении, что моя досада от сорванной погони немного растаяла.

—Спасибо, спасибо вам, добрые люди! Думал, сердце разорвётся! Она от лотка на секунду отвязалась — и как сквозь землю!

Ангелы-хранители, вот кто вы! Такие молодые и добрые! А жена-то ваша, прямо светится от заботы.

Я почувствовал, как кровь ударила мне в лицо. Аня замерла, её щёки тоже покрылись лёгким румянцем, но не от смущения, а, кажется, от возмущения.

—Мы не... — начал я, но торговец, перебил:

—Как не? Да я вижу, пара крепкая! Господь благословит! Чем отблагодарить-то? Яблочками? Грушками?

—Благодарность не нужна, — перебил я его, но тут в разговор вступила Аня. Её голос прозвучал резко, деловито.

—Можете помочь иначе. Пока мы искали вас, у меня в переулке кое-что украли. Пацан, лет тринадцати, тощий, в рваной коричневой куртке, светлые волосы. Не знаете такого? Где он может обитать?

Торговец сразу посерьёзнел, прижимая дочь к себе.

—Миккель? Да, знаю этого шкетника. Руки оторвать. Живёт... — он понизил голос, кивнув в сторону, откуда дул самый грязный ветер, — там, в трущебах. С зверочеловеком, бедолага, но воришка отъявленный. Вы уж простите его, может, голодный...

—Мне нужно назад мою вещь, — холодно парировала Аня. — «Простите» тут не поможет. Трущобы — это где?

Торговец махнул рукой,как бы говоря «не ходите, дети мои», но дал направление.

Через десять минут мы уже шли по тем самым Трушобам — круто уходящим вниз, невероятно грязным улочкам, которые явственно оправдывали своё название. Дома здесь были не домами, а покосившимися лачугами. Запах стоял тяжёлый — бедности, немытого тела, тления. Люди, сидевшие у входа или копошившиеся у жаровен, смотрели на нас, чужаков в относительно целой одежде, с немым, недобрым любопытством.

Аня, кажется, забыла и про холод, и про грязь. Она шла впереди, подходила к группам людей и спрашивала прямым текстом:

—Ищем мальчишку по имени Миккель. Лет тринадцати. Видели?

Ответы были краткими:пожимание плечами, бормотание «не знаем» или просто молчаливый, враждебный взгляд. Кто-то просто отворачивался. Было ясно, что они не хотят сдавать "своего" чужакам.

Но наконец, какая-то старуха буркнула указав в покосившуюся лачугу.

Мы постучали в кривую, скрипучую дверь. Из-за неё донёсся молодой, дерзкий голос.

— Кто там?

— Открой Миккель, – сказал я, старясь звучать твёрдо. – мы по делу.

Щель в двери приоткрылась и в ней блеснул один карий, не по-детски оценивающий глаз.

— Дела у меня всегда. Какое у вас?

— Ты украл у меня вещь, – вклинилась Аня, её голос дрожал от сдержанной ярости. — Черный прямоугольник. Отдай.

Щель распахнулась, и на пороге предстал сам Миккель. Тощий как щепка. Светлые, грязные волосы торчали в разные стороны, а на лице стояла ухмылка, наглая ухмылка.

— О, так это вы за мной гнались, – он присвистнул. — Быстро бегаете, я вам скажу, но недостаточно быстро, чтобы догнать меня. Вещицу никакую я не крал, я ее нашел.

— Это воровство! –сквозь зубы процедила Аня.

В этот момент, из глубины появился Зверочеловек. Рич, как позже представился. Рысья кровь была очевидна. Высокий, поджарый, с короткой, рыжеватой шерстью, с ушами локаторами и желтыми глазами. Он положил тяжёлую, когтистую руку на плечо Миккеля, но тот даже не вздрогнул, видимо, привык к этому прикосновению.

—Успокойся, котёнок, — его голос был низким, хрипловатым, но без угрозы. Скорее, усталым. — Давайте обсуждать как цивилизованные люди. Вы вошли в наш дом. Представьтесь.

—Мы слуги господина фон Бренненбурга, — сказал я. — А это — Анна. Ваш... котёнок, — я кивнул на Миккеля, — украл у неё личную вещь сегодня в переулке.

—«Котёнок» имеет имя, — огрызнулся Миккель. — И я не «украл». Я ее нашел. Разница.

— Миккель, – Рич слегка надавил ему плечо, и тот на мгновение притих. — Фон Бренненбург, имя весомое. Но факт остаётся фактом. Предмет теперь у нас и на него есть спрос. Честно говоря, мы уже договорились с одним клиентом, и он готов купить эту вещь и благодаря этой сделке мы сможем выручить две золотые.

—Это не просто «предмет»! — вырвалось у Ани. В её голосе звучала неподдельная боль. — Вы не понимаете... Это память. О доме. Которого больше нет.

—Память не накормит тебя, девушка, — мягко, но твёрдо сказал Рич. Его уши чуть повернулись, прислушиваясь. — Мы живём здесь. Миккель живёт здесь. Две золотых — это еда, лекарства, плотная крыша на полгода вперёд. Ты предлагаешь нам твои слёзы вместо этого?

—Я предложу вам деньги! — сказала она, отчаянно глядя то на него, то на Миккеля. — Мой господин заплатит.

—Сколько? — мгновенно спросил Миккель, его глаза заблестели чисто меркантильным интересом. — Наличными? Сейчас?

—Я... я не знаю точно. Но он честный человек! Он...

—«Не знаю точно», — передразнил её мальчишка, фыркая. — Это не предложение. Это пустые слова. У нас есть твёрдое предложение. Две кроны. Золотом. Сегодня. Ваша очередь — назовите сумму, которую можете положить на стол прямо сейчас.

Я видел,как Аня сжимает кулаки. У неё не было ни гроша. У меня — пара серебряных, не больше.

—Мы можем принести деньги завтра, — попытался я вставить. — Дайте нам вещь, и...

—Завтра покупатель уже уплывёт, — покачал головой Рич. Его тон становился всё более окончательным. — И с ним — наши две кроны. Я не могу рисковать благополучием семьи ради... обещаний. — Довольно, дело решено.

В этот же момент, тень в дальнем углу комнаты, которую я принял за груду трепья, шевельнулась.

Это была женщина. Она отделилась от стены настолько бесшумно и быстро, что это казалось неестественным. Глубокий капюшон скрывал лицо и можно было увидеть лишь глаза. Безжизненные глаза. В ее руках были уже два маленьких клинка, с прямыми лезвиями и четкими гардами.

Она двинулась к Ричу. Это было отточенное до максимума нападение. Профессиональное убийство. Лезвие метнулось к его горлу с такой скоростью, что человеческий глаз едва бы уловил движение.

Но Рич был зверочеловеком. Его звериные рефлексы сработали на грани возможного. Он успел лишь рвануться назад, выставив руки вверх, в инстинктивной манере защиты.

Клинок бритвенно рассек воздух, задев лишь рукав его куртки и распоров кожу. Рич отскочил к стене, издав шипение.

Этот удар был смертельным. Если бы он остался, он бы умер.

Миккель застыл, его ухмылка исчезала с его лица, сменившись шоком и животным страхом.

Женщина переключила внимание на меня. Первый ее выпад был стремителен и точен. Хлесткий удар правой рукой, снизу вверх. Я инстинктивно отпрыгнул назад, и клинок просвистел в сантиметре от меня, разрезав воздух. Я схватил тяжёлый обломок ножки от стула. Рич, оглушенный, уже пришел в себя и попытался зацепить ее когтистой лапой сбоку за плечо.

Она исчезла. Не отпрыгнула, сделала лёгкий шаг влево, позволив руке зверолюда пройти мимо, и в тот же миг ее левый кинжал описал короткую дугу, целясь Ричу прямо в руку. Зверочеловек все же успел отдернуть руку, но лезвие все же оставило кровавую полосу на коже. Она хихикнула.

— Ох, котёночек прыгает! – в ее голосе прозвучала искренняя радость...

Я бросился вперёд, занося свою дубину сверху, пытаясь прижать её. Она даже не посмотрела в мою сторону. Её правая рука с кинжалом метнулась вперю – не для удара, а для парирования. Клинок чиркнул по дереву, и конец моей импровизированной дубины, срезанный под углом, отлетел в сторону. Инерция чуть не вынесла меня вперёд, под удар.

— Решительный, – сказал она, натягивая на свое лицо улыбку.

Она развернулась ко мне, оставив Рича на мгновение. Она ответила мне серией молниеносных ударов. Укол прямо в живот, который я успел едва отбить остатком дубины, которая уже трещала по швам. Мгновенный переход в режущий удар справа налево по уровню горла, я успел отклонится, но лезвие чиркнуло по коже шеи, оставив жгучую полоску. И тут же почти идеально выполненная подсечка, из-за которой я чуть не упал, успев во время отпрыгнуть и едва удержал равновесие. Сердце колотилось как бешенное.

Рич воспользовался моментом. С глухим рыком он бросился на неё с разбега, пытаясь схватить в объятия, задавить массой. Она не стала уворачиваться. Вместо этого она присела, будто пружина, и как только он оказался в пределах досягаемости, резко выпрямилась, вкладывая в удар всю силу ног. Правый кинжал вонзился Ричу в бок, не глубоко, но болезненно. Зверолюд взвыл от боли и ярости, отшатнулся.

— Медлителен, – сказала она, выдернув клинок и сделав лёгкий шаг назад, уходя от его ответного взмаха когтистой лапой. Ее глаза вернулись ко мне

— А ты забавный, деревенщина.

Она снова двинулась ко мне, но теперь её манера изменилась. Она заставляла меня отбивать серию коротких, хлестких ударов, которые приходили с разных сторон. Лезвия звенели, ударяясь об то, что осталось от моей дубины. Запястье ныло от боли

Она сделала выпад, симулируя укол в лицо. Я инстинктивно поднял обломок для защиты. Это была ловушка. Её левый кинжал, как жало змеи, метнулся снизу, прямо мне в бедро. Я рванулся в сторону, но остриё всё же впилось в мышцу, не глубоко, но достаточно, чтобы нога подогнулась от резкой, пронзающей боли. Я застонал, отступая к стене.

– Ой, попала! – она фальшиво сокрушалась, её глаза блестели за капюшоном. – Ну ничего, ничего… скоро перестанет болеть.

Рич, истекая кровью из раны в боку, снова бросился в атаку. Он дрался отчаянно, по-звериному, но она была водой. Она ускользала, контратаковала, оставляя на нём всё новые царапины. Её внимание разделилось, и это дало мне секунду передышки. Боль в ноге была огненной, но я видел, как она, уворачиваясь от мощного удара Рича, на мгновение перенесла вес на левую ногу, готовясь для прыжка.

Это был мой шанс. Я не побежал – я рухнул вперёд, игнорируя боль, и изо всех сил схватил её за левую лодыжку обеими руками. Не просто удержал – я дёрнул на себя и вверх, подсекая, как когда-то валил деревенских забияк. Старый, грязный приём.

Сработало. Она потеряла равновесие и с глухим стуком рухнула на спину. Я слышал её короткий, больше удивленный, чем злой выдох. "О-хо!" – вырвалось у нее. Но она не задержалось и секунды. Как животное, она оттолкнулась от пола грязными руками и вскочила, отлетев в тень.

Её дыхание, впервые за схватку, стало чуть слышным. На мгновение в её пустых глазах мелькнуло что-то новое – холодное, сосредоточенное бешенство. Я испортил её танец.

Она растворилась в полумраке у дальней стены. Рич, тяжело дыша, озирался, его уши судорожно дёргались. Миккель застыл в углу, белый как полотно.

И тут я увидел. Тень отделилась от балки у потолка прямо за спиной Ани. Она стояла, прижавшись к столу, её лицо было бледным, глаза огромными. Она смотрела на меня, на кровь на моей шее и бедре, и в её взгляде был леденящий ужас. Она не видела смерть, нависшую сзади.

Женщина уже сделала шаг вперёд. Её правая рука с кинжалом была отведена для короткого, мощного удара – не колющего, а режущего, от пояса вверх, под лопатку, чтобы рассечь всё на пути к сердцу.

Времени не было. Не было времени подумать, среагировать, крикнуть. Было только тело, которое уже двигалось, повинуясь чему-то древнему и непреложному.

Я не толкнул Аню. Я просто шагнул вперёд, развернулся корпусом и подставил спину на путь лезвия.

Был не удар. Был толчок. Глухой, сокрушительный, будто мне между лопаток вогнали тупой железный лом. Тепло. Странное, разливающееся мгновенно тепло по всей спине, груди, животу. Воздух с хрипом вырвался из лёгких. Я не упал. Я качнулся назад и упёрся руками в край стола, чтобы не рухнуть на Аню. Повернул голову, пытаясь увидеть… но там была лишь пустота и лёгкое движение воздуха от хлопнувшей двери. Она не ушла. Она просто отошла в тень, чтобы продолжить.

Потом накатила боль. Не острая, а тупая, всепоглощающая, горячая. Каждый вдох давался с усилием и приносил с собой новый всплеск огня внутри. Я почувствовал, как влага быстро пропитывает одежду на спине и груди. Ноги стали ватными.

— — — — — — — — — — — — — —

Удар. Не в меня. В него.

Это был не звук. Это был толчок по воздуху, волна давления, которая донеслась до меня раньше, чем я что-то поняла. Я видела, как его тело напряглось, как будто он получил сильнейший удар в спину, от которого его грудь неестественно выпятилась вперед, навстречу мне. Его руки, упертые в стол, дернулись, и я услышала скрип ногтей по дереву.

И потом его взгляд.

Я смотрела ему в глаза. Всего секунду назад в них была дикая, сосредоточенная ярость, та самая, что заставила его, тихого и неловкого Оттона, броситься под нож. Теперь в них было только удивление. Глупое, детское, абсолютно непонимающее. Он смотрел на меня, и его янтарные глаза, всегда такие живые – то смущенные, то уставшие, то загоравшиеся азартом от правильно сведенного баланса – стали меняться.

Это было похоже на то, как туман медленно заползает на озеро на рассвете. Сперва просто влажная пелена по краям радужки. Потом она поползла к центру, затягивая блеск. Он не моргал. Он просто смотрел и свет в его глаза тух. Не резко, а как будто кто-то внутри него медленно выкручивает регулятор. Я видела, как отражение моей перекошенной маски ужаса в его зрачках становится все менее четким, размываясь наступающим туманом.

"Нет", подумала я. Мысль была пустая и беззвучная.

Он стоял, все ещё держась за стол, и его тело начало медленно сползать вниз. Руки разжались. Пальцы, только что впившиеся с такой силой, беспомощно проскребли по поверхности и скользнули.

с такой силой, беспомощно проскребли по поверхности и соскользнули.

Я не чувствовала своего тела. Я была лишь парой глаз, прикованных к его лицу. Я видела, как капля пота замерла на его виске. Видела, как по его бледнеющей щеке сползла оставшаяся грязь от нашей погони. Видела, как его губы, мягкие и всегда готовые смущенно улыбнуться или скривиться в досаде, стали серыми и безжизненными. Они чуть приоткрылись, и я услышала звук. Не крик. Не стон. Тихий, влажный, булькающий выдох. Звук, которого у живого человека быть не должно.

И тогда я это поняла. Осознание ударило не в голову, а прямо в солнечное сплетение, вырвав из меня сам воздух. Это была боль, острее любой раны. Он умирал. Прямо сейчас. На моих глазах. Оттон. Мальчик с янтарными глазами, который спал на полу, чтобы не смущать меня. Который терпеливо объяснял мне разницу между ржаной и пшеничной мукой. Который только что гулял со мной по городу и смущался, когда нас приняли за пару.

Он умирал. И последнее, что он видел в этой жизни, – это моё лицо, искаженное ужасом.

Я хотела закричать. Не получилось. Горло сжалось в тисках, из которых вырвался лишь сдавленный хрип. Я сделала шаг к нему, и моя нога наткнулась на что-то теплое и липкое на полу. Кровь. Его кровь. Она уже образовала темную, быстро растущую лужу.

Я упала на колени перед ним. Он уже почти лежал на боку, его взгляд был направлен в никуда, глаза остекленели окончательно. Я схватила его руку. Она была тяжелой и холодной. Я прижала её к своей щеке, пытаясь согреть, вернуть хоть каплю тепла. Но его не было. От него исходила лишь нарастающая, чуждая прохлада.

"Оттон", – прошептала я, и мой голос был чужим, разбитым. – "Посмотри на меня". "Просто посмотри".

Он не посмотрел. Его грудь резко, судорожно вздрогнула в последний раз и замерла. Тишина. Та самая тишина, которую я так боялась в темноте в своем старом мире, тишина абсолютного одиночества, накрыла меня с головой. Она была густой, звонкой и всепоглощающей. В ней не было места ни для чего другого. Ни для звона металла позади, ни для рычания Рича, ни для приглушенных всхлипов Миккеля из угла.

Я сидела на коленях в его крови, держа его остывающую руку, и смотрела в его невидящие глаза. Во мне ничего не осталось. Ни страха, ни ярости, ни даже боли. Только пустота. Глубокая, космическая, бессмысленная пустота. Он был моей единственной ниточкой в этом чужом мире. И её оборвали.

Я не знала, сколько прошло времени. Секунды? Часы? Потом тень упала на меня.

Я медленно подняла голову. Женщина стояла над нами. Её темная одежда была забрызгана алым – кровью Рича, который теперь лежал неподвижно у стены, его рыжеватая шерсть слиплась и потемнела. В её руках кинжалы всё ещё были влажными. Её капюшон слегка съехал, и я увидел часть лица – острый подбородок, тонкие, искривленные в усмешке губы. И глаза. Пустые, как два колодца, ведущих в никуда.

– Трогательно, – прошипела она. Её голос вернул меня в комнату, в ужас, в запах крови и смерти. – Двое влюбленных голубков. Он умер за тебя. Мило. Бесполезно, но мило.

Она крутанула один из кинжалов в пальцах, сбрасывая с лезвия капли.

–Теперь твоя очередь. Не переживай. Будет быстро. Я уже… удовлетворилась.

Я смотрела на неё. Во мне не было сил ненавидеть. Не было сил бояться. Была только все та же пустота и ледяное, ясное понимание: я следую за ним. Сейчас.

Она сделала легкий шаг вперёд. Её движения были усталыми, но не менее смертоносными. Клинок занесён для короткого, точного удара. Я не отвела глаз. Я смотрела на лезвие, которое должно было прервать всё.

И в этот последний миг, уже не для себя, не из надежды, а просто как последний долг, я бросила взгляд в угол, где прятался Миккель. Наш глаза встретились. В его детском, испуганном лице я увидела то же самое понимание неминуемого конца.

Потом было движение. Быстрый, почти невесомый толчок в грудь. Сперва не было боли. Лишь ощущение глубокого, пронзительного холода где-то внутри, будто я проглотила кусок льда. Потом холод сменился жаром. Разливающимся, влажным жаром.

Я упала на бок, рядом с Оттоном. Моя щека коснулась холодного пола, смешавшегося с его кровью и моей. В поле зрения попала его рука, та самая, которую я только что держала. Я попыталась до неё дотянуться. Пальцы дрогнули, но не слушались.

Воздух стал густым. Дышать было всё труднее. Звуки приглушились, стали доноситься как будто из-под воды. Я видела только его профиль. Его закрытые глаза. Его спутанные светлые волосы.

«Извини, – подумала я, и мысль была уже едва различимой. – Что не смогла… что привела тебя сюда…»

Темнота наступала с краёв зрения, мягкая и непроницаемая. Последним, что я почувствовала, был не холод стали, а странное, тихое спокойствие. Я не оставалась одна. Мы уходили вместе. В этой грязной, вонючей лачуге, в этой нелепой и чужой вселенной, но – вместе.

И это было лучше, чем любое одиночество, которое я когда-либо знала.

Темнота сомкнулась. Звуки оборвались. Осталась лишь тишина.