~

      Они, со скрипом, отпирают двери дома. Заходить сюда не хотелось. В очередной раз, Рейн ничего не принесли. А впрочем, уже который год. Это уже была частичка пожитого бытия: терпеть постоянные провалы. Остаётся глубоко, болезненно вздыхать, надеясь не умереть окончательно.       Совиный дом посерел от гнусных будней. В нём ничего не осталось. Он ломился от наполняющих его вещей, но был чрезвычайно пуст. Дом тускнел и чернел, даже воздух в нём скверно давил на лёгкие. Он верно исчезал, вместе с его жильцами.       Коридоры тут были вечны. Идёшь, словно на казнь. Рейн знают, им нечего сказать, они ничего не принесли. Они снова оставят её страдать.       Ида, по обычаю, сидела на кухне. Девушка попивала яблочной крови, параллельно читая новый выпуск утренний газеты. Худая, истощённая от проклятья, она медленно кидает пустынный взгляд на Рейн. Они стоят в небольшом молчании, смотря в безмолвии друг на друга. Всё уже понятно обоим.       В едином желании, сказать теплые слова, поддержать и прижаться в манящие объятия, не дать утухнуть угорающему костру. Только Ида давно потеряла всякую счастливую надежду. Её больше нет. – Еда на плите, – сухо обронила она. – Спасибо, – понурив голову, отвечают они.       В их голосе не было былых ноток радости и бушующего, юношеского огонька. Да и к слову, Рейн совсем завяли, выцвели и блекнули в пучине отчаяния. Возвращения домой стали издавно уныло-подавляющими. Даже стены тут ужасно давили.       Рейн поднимают крышку кастрюли, когда понимают, что есть абсолютно не хотелось.       Вообще ничего не хотелось.       Рейн садятся за стол, прямо напротив Иды. В надежде, хоть сейчас растопить свою погасшую спичку былой любви.       Ида, к которой они пылали теплой любовью и страстью. Ида, которой можно было писать несколько тысяч стихов, ведь строки летели сами и только просилась ручка с бумагой. Ида, которой они посвящали каждую ноту изданной на волнительных струнах завораживающей скрипки.       Но это была другая Ида. Ее взгляд не пылал, он высох, был пуст и сер. На ее исхудавшем, бледном лице больше не играла улыбка. Она только замыкалась в себе сильнее с каждым наступившем днём. Упрямо продолжала укутываться в толстое одеяло, беспомощно задыхаясь, но не давая раскрыться и помочь. Она постепенно убивала себя.       Она наносила себе порезы, тщетно пытаясь их скрыть. Но Рейн уже знали. Однажды, они их заметили, пока Ида крепко уснула. И не передать титану, какой горючей болью наполнились их глаза, видя эти белоснежные руки, что были усеяны свежими, глубокими порезами. От отчаяния, они только поседели и сходили с ума от беспомощности. Даже глаза, от увиденной картины померкли, раз и навсегда. Уисперс уж и забыли когда слышали ее заливистый смех. Забыли, когда и сами смеялись.       Они знали, что за этими длинными рукавами бордового платья, прячутся больные порезы общества. И их становится всё больше. Иду морально насиловали со всех сторон, а она такая маленькая, беспомощная. Бежит и бежит, нет ей укрытия и покоя, отовсюду стреляют. – Ида, я приняли решение...–неожиданно начинают бард.       Голос Уисперс дрожит, они замолкают, не решаясь сказать столь пронзающие слова. Но всё уже было ясно. И Ида поняла. Этим длительным мучениям придёт конец.       Они смотрят в секундном печальном озарении, надеясь увидеть ту самую свечу глаз. Увидеть и забыть все свои дурные мысли. Сказать, что всё это была ошибка и они обязательно справятся, преодолеют проблемы вместе. Найдут исцеление от бушующего проклятья, только бы она открылась. Но нет. Их пронзает этот усталый, зачерствевший от жизни взгляд. Своей серостью он пугал, ничего в нем не осталось. Пустой и бездонный, не имеющий ничего. Только просит избавить от страданий.       Они делали только хуже находясь рядом. –...нам нужно расстаться,       Впервые, слова настолько резали, словно катана японских мастеров: остро и метко разрезали воздух насквозь. Сердце болело и обливалось горячей кровью. Они больше не могут.       Ида на секунду ожила, глаза нервно забегали. Она осмотрела их взглядом, сделав решающий глоток из чашки. – Я ожидала, что ты тоже уйдешь, – коротко выдала она. – Это должно было случиться. Прощай, Рейншторм. – Прощай. – быстро пролепетали они.       Рейн не оглядываются и выходят в коридор. В последний раз осматривают этот дом. Дом не исчез по одной причине: здесь все ещё таились былые воспоминания.       Сюда, они приходили будучи подростками, тогда играло неловкое стеснение и так игристо пестрели щеки от первых поцелуев. Здесь, они засыпали вместе, читая очередную нелепую книгу, смеясь вместе. Здесь, они провели первую совместную ночь, наполненную разливающей страстью и бесстыдным желанием слиться в одно единое целое.       Впрочем, этого больше не было. Даже их совместная фотография на столе в прихожей безумно запылилась. Стояла, словно непричем. Только розы тут жили. Лишь они ещё дышали, стоя в маленькой вазе из хрусталя.       Рейн отворили двери на улицу. В былые времена, на этом пороге, Ида всегда подходила крепко одаривая их поцелуем на прощание. А сейчас, здесь пусто, лишь гулкий и холодный ветер, что теребил поседевшие мятные волосы. Серёжка барда брянькала на ветру, единственный звонкий и чистый звук, что отдавал нотки того самого смеха...       Это было невыносимо.       Рейн ушли тихо, закрыв дверь, не только в дом, но и в эту часть себя.       Душа ныла от поступающей боли. Уисперс закусили губу, чувствая прижимающую тяжесть. О сказанных словах они будут жалеть.       Гнусно осознавать: от былого огненного костра, не осталось ничего, лишь черные угольки, что неумолимо гасли оставляя больные ожоги на теле. Чувства туманны. Там, вдали, не видать ничего, только бескрайняя даль. Нет, не свобода. Бескрайняя даль вечной темноты и смута.       Это горящее пламя погасло. Отныне, раз и навсегда.       И всё, только по их вине. * * * – Да, всё верно. Самоубийство ведьмы ковена бардов, сэр. – Что, титаны подери, было обнаружено рядом с телом? – Розы. Повсюду розы. Догадываюсь, нарисованы их собственной кровью. И лезвия. Ах, да, тут ещё записка: "Я всё же любили. Надеюсь, ты сможешь простить меня."       В ту осеннюю ночь, впервые, за столько времени, щек Идалин коснулись неумолимые горячие слезы. Ещё никогда прежде, она не испытывала такой боли. Теперь и угли угасли.