Осень

Глубокая осенняя ночь давно, уже как три часа, окутала неприметную деревню за горами клана Наито. Мрачный небосвод заволокли густые беспросветные тучи, оставляя за собой лишь маленькие надежды, что непогода обогнет мало кому известное место. Поднялся сильный ветер, покачивая высаженные для красоты деревья в разные стороны, срывая и без того еле державшиеся разноцветные листочки. Дождь стучал по крышам, так сильно, будто пытаясь привлечь внимание видящих уже третий сон синоби и куноити. Лишь в одном небольшом домике, что располагался на краю деревни можно было невзначай заметить, как подрагивают огоньки свечей, выдавая бессонницу своих хозяев. Бледная, исхудалая Мэй лежала на коленях у Кадзу, даже не найдя в себе силы снять недешевое кимоно с лисой, когда-то давно подаренное ей возлюбленным. Черные, как сажа, растрепавшиеся волосы были явным признаком страданий тяжело больной, метавшеся во сне от боли девушки. Кто-нибудь подумал бы, что та спит, раз ее глаза так плотно закрыты, но точно не он. Кадзу видел насквозь каждую эмоцию Мэй, понимал по лицу, что с ней проиходит, и теперь, когда она боится заснуть, чтобы не умереть ночью, не мог оставить ее одну. Он не спал третьи сутки, перед тем вернувшись с тяжелого заказа. О неизвестной болезни, покорившей Мэй, Кадзу узнал не сразу — только когда она упала в обморок и он пошел к Чонгану, чтобы узнать о причине. С тех пор все закрутилось слишком, слишком быстро… Сначала она держалась за каждый косяк при ходьбе, потом редко выходила из дома, а теперь и вовсе не встает с постели. Старый лекарь делал все возможное, чтобы излечить Мэй, и даже когда обычно спокойный Кадзу переходил на крик, старался попутно успокоить его. «Шансов мало…» — сказал он сегодня днем… Нет, вернее вчера. Неожиданно кицунэ распахнула карие глаза, затуманенным взглядом посмотрев на находившегося в полудреме Кадзу. Даже не видев этого маленького движения, синоби почувствовал и мгновенно очнулся. — Не спится, пушистая?.. — шелестящим голосом сказал он, убрав прядь волос с лица Мэй. — Нет… Не могу, Кадзу… Понимаешь? — ответила она, тут же закашлявшись. — Кхе-кхе! — Да, — прозвучал короткий и ясный ответ. — Вижу, родная. Если так жить, — бояться, не сладиться ничего. Выкарабкаешься… — он запнулся, всего на мгновение. — Нет — не отпущу. В ладонь вцеплюсь мертвой хваткой и за тобой пойду. От этой фразы кицунэ вздрогнула и, собрав силы, выдавила из себя: — Не-ет… Прошу, только ты не умирай… Это… Я… Нет… От неожиданно представленной картины, как ее любимый человек вонзает себе нож в грудь, слова ее перепутались, точно клубок ниток. Кадзу промолчал, лишь успокаивающе гладя по голове теплой узкой ладонью. — Спи, несчастная, — сказал он через пару мгновений. — Сказал же, не отпущу. Умереть не дам. И точно окутанные волшебством слов синоби, ее глаза плотно слиплись, а до того разыгравшееся дыхание сгладилось. Или, может, это была не какая-то магия, а простое доверие тому человеку, который оставался с ней всегда, в трудную минуту? Он ведь не отпустит, не даст уйти, так неожиданно и скоро… Кадзу, удостоверившись, что Мэй уснула, нежно и аккуратно, чтобы не разбудить, переложил ее со своих колен на мягкую кровать, а сам, так и не раздевшись, лег рядом. Никто, не близкий друг Такао, не другие знакомые с деревни, не могли понять, какую боль испытывает мужчина, ясно понимая, что когда-то его возлюбленной не станет, хоть и давая себе ложные надежды на то, что все обойдется. Ранним утром, еще когда с неба до конца не сошли темные облака, Кадзу поднялся, и даже не умывшись, направился к Чонгану за лекарством. Теперь, когда состояние Мэй значительно ухудшилось, он стал немного бояться оставлять ее одну, но тем не менее старался делать для своей возлюбленной все, чтобы хоть как-то продлить часы ее оставшейся жизни. Хмурый старик открыл двери своего дома, где витал запах целебных трав и благовоний, которыми занимался он теперь уже все время. Пока молчаливый готовил отвар, Кадзу искоса поглядывал на узкую кровать, где когда-то давным-давно, словно в прошлой жизни крепким сном спала его возлюбленная. Глядел на стены, что, по рассказам Чонгана, упорно отмывались ею при подготовке к выезду в столицу. Старик, краем глаза заметив задумчивость синоби, тихо и неуверенно выдал: — Мальчик мой, ты не печалься так… Другую найдешь… Только после этих слов лекарь осекся, поняв, что только что сказал. И прежде чем Кадзу, недовольно дернув щекой, успел что-либо ответить, Чонган поспешил исправиться: — Прости ты меня, дурака старого за слова такие. Сам на взводе, вот и… — Не в этом дело, непонятный, — прервал его Кадзу, постаравшись успокоиться. — Такую во всей Нойре не сыщешь, хоть старайся как можешь. Лекарь тактично промолчал, подавая небольшой стеклянный сосуд с красновато-коричневой жидкостью мужчине. — Вот… Как давать сам знаешь. — Спасибо. И все также не прерывая молчания, синоби поспешил к себе в дом, где, возможно уже проснулась Мэй. Так и было. Кицунэ полулежала на подушках, бесчувственно глядя в обугленный от ее магии потолок и, словно кукла, не могла пошевелиться. — Как ты, родная? — спросил Кадзу, почувствовав жизнь в теле хрупкой девушки. — Я… Не знаю… — ответила та, повернув голову. — Хочется как раньше, побегать, позаниматься, поколдовать… Жаль, что я в должной мере не ценила этого… — А должна? Если все время обременять себя ценностями жизни, то и до старости не доживешь. Наслаждаться моментом, а не мучать себя наставлениями о мире. Ты и делала так. — Разве? — Я знаю. Видел. Мэй тяжело вздохнула, понимая, что опять ее ниндзя чертовски прав. В голове внезапно промелькнула такая абсурдная, но такая чудесная мысль: — Кадзу, а можно нам… На обрыв сходить? — Глупая, не выйдет. Дома быть надо, — ответил синоби, дернув щекой. — Но я же… Я с тобой. Чтобы выкарабкаться, силы нужны. Ходить надо… А ты поможешь, верно? Кадзу глубоко вздохнув, замолчал на пару мгновений, обдумывая, но тут же прояснил: — Ладно, красивая. Я понесу тебя. Не дожидаясь ответа, синоби подхватил Мэй на руки, крепко прижав к себе, чтобы не в коем случае не уронить девушку. Та обхватила его за шею руками, выдавливая из себя последние силы, так крепко, насколько могла. Дошли быстрым путем, и лишь только тогда Кадзу позволил себе мягко опустить ее на пожелтевшую траву, придерживая рукой под локтем. Мэй вдохнула полной грудью свежий, горный воздух, позволив себе насладиться этим моментом, как наставлял возлюбленный. — Спасибо тебе… — сказала бывшая гейша подосипшим голосом. — Жизнь бы отдала, чтобы сидеть так с тобой. Цепким взглядом синоби поймал ее темные, потухшие глаза, не давая себе же отпустить их хоть на мгновение. Узкая ладонь нежно погладила девушку по голове, заставив ее блаженно вздохнуть. — Не надо жизнь отдавать, любимая, — ответил Кадзу, поджав губы. — Люблю и быть с тобой хочу. Всегда. И эти слова крепко врезались в память не состоявшейся принцессе, так, что весь день она повторяла их про себя, а синоби, как и обещал, был рядом, даже когда та замолчала, казалось, навсегда… …Следущим утром ее не стало. Несмотря на малую известность, на скромные похороны собралась чуть ли не вся деревня, включая даже ненавидищую Мэй Азуми. Все рвались взглянуть хоть глазком на мертвую, не успев увидеть ее при жизни. Сатоши и Хонг стояли в стороне, без единой эмоции на лице, несмотря на давно забытую всеми шутку о похоронах принцессы. Масамунэ, узнав о случившемся, как можно скорее прискакал на Кирин, чтобы выразить последнее почтение девушке, без которой он бы давно совершил сэпукку. И лишь Кадзу, пробравшись в первые ряды, долго смотрел на завернутое в белую простыню тело Мэй, затем, прямо перед всеми, упал на колени и тихо прошептал: — Прости, родная, что не удержал… И по его щеке скатилась горькая слеза…