Глава 3

Пространство между кухней и комнатой наверху превратилось в узкий тоннель, где я осталась наедине с тишиной, разрываемой только скрипом ступеней под моими ногами. Дверь в мою комнату была приоткрыта. Я толкнула ее, и снова на меня пахнуло знакомым теперь коктейлем: пыль старых переплетов, сладковатая гниль увядающих букетов на подоконнике, воск и та самая, едва уловимая, металлическая нотка в воздухе, видимо от пятна крови на ковре. Все было как прежде, но теперь я видела не просто хаотичный набор предметов. Я видела свидетельства. Вот полка с детскими книжками о благородных магах — розово-голубые обложки, потертые на углах. Рядом с радиоприемником, немым и покрытым тонким слоем пыли, лежала маленькая, неумело сшитая кукла в мантии Гриффиндора. Попытка примерить на себя чужую, «правильную» идентичность. А напротив — огромное зеркало в золоченой раме. Мой молчаливый, ядовитый смотритель. Стремление упасть, отключиться, было физическим. Я не пошла к кровати — я плюхнулась на нее, всем телом, не обращая внимания на тесное платье, которое болезненно натянулось на плечах. Пружины жалобно взвизгнули. — Фу, какая невоспитанность! — тотчас же зашипело зеркало, его надтреснутый голос полнился брезгливым ужасом. — Юные леди из благородных семей не плюхаются на постель в уличном платье! Мать точно не похвалит. Я повернула голову на подушке. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь грязно-розовые шторы, зеркало казалось темным порталом, в глубине которого копошилось что-то зловредное и болтливое. — Заткнись, — произнесла я ровно, без интонации. В раме что-то ахнуло. Золотой завиток на мгновение исказился, будто от непереносимой обиды. «Что?! Что-о-о?! Да как ты смеешь, малолетнее ничтожество с дурной кровью! Я видел настоящих леди, я помню великолепие дома Блэков, когда твоя матушка еще ползала в пеленках, а ты… ты…» Оно захлебнулось собственной яростью и перешло на бубнеж, полный оскорблений, исторических аллюзий и сетований на упадок рода. Я натянула на себя жесткую шерстяную подушку, стараясь заглушить этот поток сознания артефакта. Ткань пахла пылью и дешевым мылом. Под ней, в полумраке, мир сузился до стука собственного сердца и сухой прохлады полотна на лице. Кто я? Вопрос висел в темноте, тяжелый и неизбежный. Я помнила момент пробуждения на ковре. Помнила липкий ужас несоответствия, вкус пепла и соли. Я была той, кто очнулся здесь, в этом теле, с этими чужими воспоминаниями, всплывающими, как обломки кораблекрушения. Значит, я — попаданка? Душа из другого мира, заброшенная в опустевшую оболочку? Но если это так, то почему я не помню своего имени? Ни лица, ни прошлого, ни того, что было «до». Была лишь пустота, а из нее — четкое, холодное «я», которое теперь анализировало обстановку и выбирало черный цвет волос. И эти воспоминания Нимфадоры... Они приходили как мои собственные. Боль от слов матери жгла именно мою душу. Стыд был моим стыдом. Желание исчезнуть — моим отчаянным порывом. Может быть, ссора и магический срыв не стерли душу, а… перезапустили ее? Сломали что-то в хрупкой психике девочки, выжгли наивность и страх, оставив голый, более жесткий, более расчетливый стержень? И этот стержень — и есть я. Нимфадора Тонкс, но лишенная иллюзий, отравленная горьким пеплом самоуничтожения. Ее мрачность, эти черные волосы — просто следствие. Логичный результат. Разум лихорадочно цеплялся за это объяснение. Оно было удобным. И тут, из глубин этого нового, странного сознания, всплыло нечто. Не видение, не предсказание. Воспоминание. Но не о прошлом, а о… будущем. Чужом будущем. Я вспомнила, как эта же самая девочка, только старше, и с розовыми волосами и дурацкой улыбкой, будет смотреть на человека с грустными глазами и шрамами на лице. Люпина. Ремус Люпин. Я вспомнила имя... Вспомнила другие обрывки: войну, маски, потери и битву за Хогвартс. Эти картины были смутными, лишенными деталей, но неоспоримыми в своей внутренней истинности. Как будто я читала когда-то очень давно книгу или смотрела фильм, и сейчас они проступали сквозь пелену. Но как я могу «помнить» то, чего еще не было? Ледяная волна прокатилась по спине под теплым одеялом. Это было несоответствием, которое разбивало удобную теорию «перезапущенной» Нимфадоры. Это знание было извне. Оно принадлежало тому, кто смотрел со стороны. Тому, кто знал историю… Внезапный стук в дверь заставил меня вздрогнуть и сорвать подушку с лица. Зеркало, уловив паузу, тут же возобновило бубнеж: «…и даже домовик пришел, видя это непотребство! Прямо как в старые добрые времена, когда слуги знали свое место и следили за моральным обликом…» Я села, снова почувствовав, как неудобное платье сковывает движения. Дверь тихо открылась, и в проеме возник Звёздочка. Его большие, как блюдца, глаза равнодушно скользнули по мне, по черным волосам, по смятому платью. В его тощих руках он с трудом тащил массивный, потертый кожаный сундук с тусклыми металлическими уголками. Он выглядел старым и много повидавшим. — Миссис велела отдать, — проскрипел домовик, водружая сундук с глухим стуком на пол у моих ног. — Говорит, там весы и телескоп. Для школы. — Он выпрямился, потер длинными пальцами об тряпичную накидку, которую носил вместо одежды. Его взгляд на миг задержался на моих глазах, но в нем не было ни любопытства, ни осуждения. Только усталое выполнение обязанностей. — Звёздочка убрал пыль снаружи. Внутри — как было. Он кивнул разок, больше себе, чем мне, и выскользнул из комнаты, бесшумно прикрыв дверь. Я осталась одна с тяжелым сундуком матери, ядовитым зеркалом и неразрешенной загадкой в собственной голове. Кто бы я ни была — осколок чужой души, перерожденная Нимфадора или нечто третье — одно было ясно. Школа, эта новая жизнь требовали не рефлексии, а действий. А для действий нужны инструменты. Я наклонилась, провела пальцами по холодной коже сундука, нащупала ржавую застежку. Она поддалась с тихим щелчком, и крышка откинулась, выпустив облачко старой пыли и запах пергамента, сухих трав и забытых лет. Внутри царил аккуратный, но безжизненный порядок вещей, законсервированных на десяток лет. Сверху, на сложенной ткани, лежали те самые весы для зельеварения — латунные, с тонкими чашами, в мелких царапинах, но целые. Рядом, в футляре из потертого бархата, покоился складной телескоп. Я отложила их в сторону. Под ними лежала сложенная школьная мантия. Черная, тяжелая ткань. Я встряхнула ее, и она расправилась с тихим шелестом, обдав меня пылью. На воротнике поблескивал вышитый сереброй герб — орел, змея, барсук и лев. Мантия была… огромной. Пальцы потянулись к этикетке с именем, вшитой у горла: «А. Тонкс». Андромеда. Она явно носила эту мантию, на последних курсах. Ткань в плечах висела бесформенно, а подол, даже если я встану на цыпочки, волочился бы по полу. Я осторожно сложила мантию и положила рядом с весами. Дальше — учебники. Не те, что мне понадобятся в этом году, а те, что остались от старших курсов матери. «Продвинутые трансфигурации», «Темные искусства: распознавание и противодействие», «Изощренное зельеварение». Переплеты были потрепанными, страницы испещрены аккуратными, скупыми пометками на полях. Почерк Андромеды. Резкий, угловатый, без лишних завитушек. Я пролистала «Темные искусства». Без фундамента, без знаний за предыдущие курсы, это были лишь наборы непонятных терминов и устрашающих иллюстраций. Бесполезный груз для первого курса, хотя, возможно, когда-нибудь… На дне сундука, под стопкой старого пергамента, я нашла небольшой котел. Оловянный, вроде. На боку зияла внушительная вмятина, а по внутренней поверхности шли глубокие царапины, местами переходящие в настоящие борозды. Для базовых зелий, возможно, еще сгодится, но для чего-то точного — нет. Его придется менять. Рядом лежала кожаная сумка с пузырьками. Я вытащила ее. Несколько флаконов были пусты и чисто вымыты. Но три… три были закупорены, и внутри засохло нечто темное и липкое. Одно напоминало засахаренный мед, другое — комок запекшейся крови, третье — сизую плесень. Эти флаконы можно было бы попытаться отмыть, но вонь чувствовалось от них, даже сквозь стекло и пробки. И под всем этим, в самом углу, придавленная тяжестью лет и железа, лежала небольшая деревянная шкатулка. Неброская, без замка. Я открыла ее. Там не было колец или драгоценностей. Там лежала тонкая пачка писем, перевязанных выцветшей голубой лентой. И несколько цветов. Не магических, а самых обычных — полевых ромашек и васильков. Они были высушены до состояния хрупкой прозрачности, но все еще хранили призраки своих красок. Я развязала ленту и взяла верхний листок. «Дорогая Андромеда…» — почерк был крупным, размашистым, немного небрежным. Мужским. Совсем непохожим на угловатые строчки матери. «…твое последнее письмо прилетело сегодня с утренней совой и чуть не угодило прямо в тарелку с овсянкой. Бедная птица, видимо, летела всю ночь. Я перечитываю твои письма перед сном..." Я не стала читать дальше. Голос отца — Теда Тонкса, человека, из-за которого она порвала связь с семьёй — звучал с этого пожелтевшего пергамента таким молодым, таким бесшабашным и влюбленным. Такими они были тогда. До того, как бытовая реальность выросла в их жизнь, как плющ в каменной кладке этого дома. Я осторожно положила письма и хрупкие цветы обратно в шкатулку. Это было не мое. Это был скелет в шкафу их совместной жизни, скелет, на который теперь была натянута шкура быта, тревог и закрашенных корней. Из глубин дома, сквозь каменную толщу стен и перекрытий, донесся новый звук. Не звон посуды и не шаги по кухне. Это был сдержанный мужской голос, усталый, но теплый. Потом — более тихий, быстрый ответ Андромеды. Отец вернулся. Время ужина приближалось, принося с собой новую порцию тихой семейной пьесы, где у каждого была своя роль. Я потянулась к дверной ручке, уже слыша, как снизу доносится гул голосов и запах жареной картошки. Следующий акт начинался.