Глава 26

Хогвартс-экспресс снова мерно покачивался на стыках рельсов, но теперь он увозил нас не от школы, а обратно — в неё. За окнами, вместо предвкушения праздника, плыли унылые февральские пейзажи, припорошенные снегом. Вагон всё так же пах тыквенными пирожками, но этот запах больше не казался сладким — он отдавал приторностью, как засохшая глазурь на вчерашнем кексе. Рождество кончилось. Каникулы кончились. Я сидела на своём привычном месте у окна, привалившись виском к холодному стеклу. В купе стояла усталая тишина — та особенная, что наступает в конце каникул, когда все уже выговорились и пресытились праздником. — Она заставила меня переодеться семь раз, — глухо проговорила Виола, глядя в одну точку. — Семь. Перед одним ужином. Представляете? Прабабка сидела в кресле, как паучиха, и щурилась на каждый мой выход. Сказала, что цвет «умирающего жаворонка» мне не идёт. Что это вообще за цвет? — Серо-буро-сизый, — не открывая глаз, отозвалась Летиция. — Любимый цвет вдовствующих матрон. Он должен напоминать внучкам, что жизнь — тлен. Виола шмыгнула носом. Я молчала, продолжая сверлить взглядом проплывающие мимо сугробы. Две недели пролетели как один миг. Мама пыталась учить меня этикету, Тед пытался научить меня играть в шахматы и не злиться, когда проигрываешь. Я пыталась делать вид, что меня всё это устраивает. — А у тётушки моей, — лениво протянула Летиция, — любовников за эти две недели сменилось двое. Одного папа спугнул частным детективом, второй сам сбежал, когда тётя на десерт подала шарлотку, в которую по ошибке вместо ванили добавила порошок из семян белены. Запах стоял такой, что дом трое суток проветривали. Виола хихикнула — нервно, на грани истерики. — А ты, Тонкс? — Летиция приоткрыла один глаз и посмотрела на меня с ленивым любопытством. — Как прошли каникулы в логове маглорождённого и предательницы крови? Летиция сказала это с лёгкостью, с какой говорят «пошли на завтрак». Она не знала, что в доме Теда пахло корицей и деревом, а мама впервые за год улыбалась по-настоящему. Но это ничего не меняло. Я всё равно была там чужой — Уныло, — ответила я ровно. Летиция хмыкнула, явно удовлетворённая ответом, и снова закрыла глаза. Дверь в купе распахнулась без стука. Но это была не наглая Кларисса со свитой. На пороге стояла она — запыхавшаяся, раскрасневшаяся на морозе. Густые каштановые волосы выбились из высокого хвоста и торчали в разные стороны. Щёки её пылали таким ярким румянцем, что, казалось, им можно было обжечься. Но самое главное — глаза в них всегда было слишком много света для такого места, как Хогвартс. Широко распахнутые, сияющие даже в полумраке коридора вагона, они смотрели на меня с таким неприкрытым, почти физически ощутимым восторгом, что я на мгновение растерялась Элис. Сейчас она тяжело дышала, будто оббегала весь состав. На левой щеке, почти невидимая, угадывалась тонкая белесая полоска — след от того самого случайного заклинания в поезде, который магические зелья стёрли не до конца. Увидев меня, она словно споткнулась взглядом и замерла на пороге, явно теряя всю свою решимость. — Нимфадора, — выдохнула она. — Элис сделала шаг в купе, сжимая в руках небольшой свёрток, перевязанный простой бечёвкой. — Я... — начала она и запнулась. — Я тебя искала. По всему поезду. Думала, не найду. Летиция хмыкнула, но промолчала. Виола с интересом уставилась на незваную гостью. — Зачем? — спросила я ровно. Элис шагнула ближе и, не глядя мне в глаза, протянула свёрток. Голос её прозвенел в тишине купе звонко, чуть сбивчиво — как разбитое стекло, но не холодное, а почему-то тёплое: — Это тебе. На Рождество. В купе повисла тишина. Абсолютная. Вакуумная. Я смотрела на свёрток, потом на Элис, потом снова на свёрток. Мои пальцы, лежащие на коленях, даже не дрогнули. Внутри что-то ёкнуло, но я придавила это чувство раньше, чем оно успело оформиться в эмоцию. — Зачем? — повторила я. Элис наконец подняла глаза. В них было смущение, неловкость, но ещё — какая-то странная, неуместная искренность, от которой у меня зачесалось под ложечкой. — Просто так, — выпалила она быстро. — Ты... ну, просто. С Рождеством. Я опоздала, каникулы кончились, но подарок же можно дарить и после, правда? Тем более, если... — Она снова сбилась и сунула свёрток мне почти насильно. — В общем, держи. Мне пора. И она выскочила из купе так же стремительно, как появилась, даже не дав мне шанса ответить. Дверь захлопнулась. Её шаги стихли в коридоре. Я осталась сидеть с пакетом в руках, чувствуя себя так, будто мне вручили бомбу с часовым механизмом. — Ну надо же, — протянула Летиция с ленивым интересом. — У нашей Снежной королевы появилась тайная поклонница. И кто? Гриффиндорка? Как банально. — Дай посмотреть! — Виола подалась вперёд, забыв о своей меланхолии. Я медленно, стараясь не показывать ни малейшего любопытства, развязала бечёвку. Внутри лежали две вещи. Первая — закладка для книг. Кожаная, грубоватая, с неровными стежками, явно сделанная вручную. На ней был вытиснен простой узор — веточка остролиста с ягодами. Работа была не ювелирной, но в ней чувствовалась старательность и тепло. Её явно делали не заклинаниями, а руками. Вторая — пакетик маггловских конфет. «Ласточкины гнёзда», если верить надписи на обёртке. Странное название. Я никогда таких не пробовала. — Маггловские сладости, — прокомментировала Летиция, заглядывая через плечо. Её тон был пропитан сарказмом, но глаза смотрели с любопытством. — Какая трогательная забота. — И закладка самодельная, — добавила Виола. — Смотри, стежки кривые. Это она сама шила, что ли? — Магглорождённая сентиментальность — страшная сила, — изрекла Летиция. — Подарить слизеринке рукоделие. Как мило. Ты теперь должна ей щенка или что там полагается по кодексу гриффиндорской дружбы? Виола хихикнула. Я молча сложила всё обратно в свёрток и убрала в сумку. Лицо моё не выражало ровным счётом ничего. — Просто подарок, — сказала я холодно. — С кем не бывает. — Просто подарок, — передразнила Летиция, но беззлобно. — Зачем? Я ничего не ответила. Закрыла глаза, привалилась к стеклу, делая вид, что задремала. Но внутри меня, под слоем окклюменции, под тёмной водой, подо льдом, что-то происходило. Мне было... приятно. Это открытие было настолько чудовищным, настолько неуместным, что я едва не открыла глаза. Приятно. Кто-то, кого я даже не знаю, искал меня по всему поезду. Кто-то сделал для меня закладку своими руками, кривыми стежками, вкладывая время и силы в то, что можно было купить за пару сиклей. Кто-то купил мне маггловские конфеты — странные, с дурацким названием, но явно не для того, чтобы отравить. Хотя проверить стоит. Эта мысль — «проверить стоит» — была привычной. Она успокаивала. Да, я проверю. Наверняка там какой-нибудь приворотный порошок или яд замедленного действия. Или просто глупая шутка. Но глубже, под этой спасительной мыслью, ворочалось другое чувство. Тёплое. Опасное. Оно пугало сильнее, чем любая угроза. Я приказала себе забыть. Поезд всё мерно покачивался, убаюкивая, но сон не шёл. За окном уже показались знакомые очертания гор — значит, скоро Хогсмид. Я смотрела, как мимо проплывают заснеженные верхушки елей, и пыталась вытравить из головы дурацкое, липкое, тёплое чувство, которое оставили после себя эти конфеты. Хогвартс встретил нас промозглым холодом каменных стен и запахом сырости, который не могли перебить даже тысячи свечей в Большом зале. Ужин тянулся бесконечно. Я сидела между Летицией и Виолой, механически ковырялась в тарелке и делала вид, что внимательно слушаю историю о том, как кузен Виолы случайно трансфигурировал фамильную тиару в птицу, и та улетела в открытое окно. Смеялась, когда надо было смеяться, кивала, когда надо было кивать. Подарок лежал в сумке, сумка висела на плече, и я чувствовала его вес физически, будто там был не лёгкий кожаный лоскуток с парой конфет, а как минимум булыжник. — Ты какая-то странная, — заметила Летиция, когда мы поднимались в подземелья. — Молчишь больше обычного. — Думаю о зельеварении, — ответила я первое, что пришло в голову. — Зельеварении, — повторила она скептически. — Конечно. Я промолчала. В спальне было душно. Виола быстро уснула, а Летиция ещё немного поворочалась, и потом её дыхание стало ровным. Я лежала с открытыми глазами, смотрела в балдахин и думала. О том, как Элис стояла в дверях купе — запыхавшаяся, с румянцем на щеках, с этой своей нелепой искренностью. О том, как сунула мне свёрток, будто боялась, что я откажусь. О том, как быстро убежала, даже не дав сказать «спасибо». Вокруг стояла абсолютная тишина. Та самая, в которой мысли становятся слишком громкими. Я не выдержала. Ночью в спальне было темно и тихо. Летиция дышала ровно, Виола ворочалась во сне — ей наверняка снилась прабабка. Я лежала с открытыми глазами и смотрела в балдахин. Вокруг была абсолютная тишина. Та самая, в которой мысли становятся слишком громкими. Я не выдержала. Бесшумно, как тень, я поднялась, достала из сумки свёрток и забралась с ним обратно под одеяло, накрывшись с головой. Зажгла Люмос — крошечный огонёк на кончике палочки, чтобы не разбудить соседок. Закладка лежала в моих руках. Кожа пахла чем-то домашним, может, дублением или просто руками Элис. Я провела пальцем по неровным стежкам. Где-то нитка легла криво, где-то узелок был слишком большим. Это была неидеальная вещь. Это была настоящая вещь. Рядом лежал пакетик с конфетами. Я осторожно развернула одну. «Ласточкино гнездо» оказалось карамелькой с липкой начинкой. Я съела её целиком. Потом ещё одну. И вдруг заметила краем глаза — волосы у висков, те, что всегда были тёмными, посветлели. Стали русыми. Тёплыми. Я замерла с конфетой за щекой. Дар отреагировал. На что? На сладкое? На тепло? На то, что кто-то просто так, бескорыстно, без всякой выгоды, подарил мне что-то? Я резко свернула закладку, засунула её обратно в пакет, пакет — в сумку. Волосы у висков, повинуясь приказу, снова почернели. Лёд окклюменции сомкнулся над тёплым чувством, утопил его на дно. Никаких слабостей. Никаких трещин в броне. Но конфета во рту всё ещё таяла, оставляя послевкусие — липкое, сладкое, чужеродное. И это послевкусие, вопреки всем приказам, мне нравилось. Я закрыла глаза и приказала себе спать. И забыть. И никогда больше не доставать эту дурацкую закладку. И последняя мысль ещё не успела догореть в голове, когда из полумрака прикроватной тумбочки раздалось тихое, надтреснутое: — А зубы, дорогая, ты чистить не пробовала? — Голос зеркала струился ядовитым шёлком, от которого у нормальных людей сводило скулы. — Впрочем, чему я удивляюсь. Дочь предательницы крови и маггла жрёт по ночам дешёвые маггловские… Я даже не открыла глаза. Просто выдохнула сквозь зубы одно-единственное слово, направляя палочку наугад в сторону тумбочки: — Силенцио. Шелест оборвался на полуслове. В спальне снова стало тихо. Я перевернулась на другой бок и уткнулась носом в подушку. Конфета всё ещё таяла во рту — липкая, сладкая, неправильная. Вкусная.