Глава 29. Северус

Я летел по коридору третьего этажа, и чёрная мантия хлестала за мной, как крыло разгневанной гарпии. Каблуки сапог выбивали дробь по каменным плитам — резкую, злую, беспощадную. Студенты шарахались в стороны, прижимаясь к стенам, их лица сливались в одно бледное пятно страха и любопытства. Пусть шарахаются. Пусть видят. Мне плевать. Ярость всё ещё клокотала в горле, горькая, как концентрированная эссенция полыни, и с каждым шагом воспоминания о только что закончившемся собрании впивались в мозг всё глубже, отравляя кровь. Я поднимался навстречу тому, что называлось «совещанием», и заранее знал: этот кабинет покажется мне клеткой. Горгулья за моей спиной ехидно скалилась, когда я вошёл, но я не удостоил ее даже взглядом. Винтовая лестница поднимала меня медленно, словно издеваясь, давая время предвкусить тот фарс, что меня ожидал. В кабинете уже собрались все. Дамблдор восседал за своим столом в мантии нежно-лавандового оттенка — от одного этого цвета начинало подташнивать. Рядом с ним, сложив руки на груди с видом оскорблённой добродетели, стояла МакГонагалл. Флитвик нервно перебирал бумаги, то и дело поправляя очки. Помона Стебль промокала платком глаза, хотя представление ещё даже не началось. А в центре, словно экспонаты в музее восковых фигур, сидели они. Пилтдаун. Этот жалкий червяк с трясущимися руками и криво завязанным галстуком. Он даже не поднял взгляда, когда я вошёл. Просто сидел, вжав голову в плечи, и смотрел в одну точку на полированной поверхности стола. Рядом с ним — она. Пуффендуйка с шестого курса. Рози? Роза? Какое-то идиотское цветочное имя. Она, в отличие от своего любовничка, держалась с каким-то вызывающим достоинством. Подбородок вздёрнут, в глазах — вызов. Словно она пришла не отчитываться за неподобающее поведение, а получать медаль. Я занял своё место в тени, у книжного шкафа. Моё любимое положение — наблюдать, оставаясь незамеченным. — Итак, — начал Дамблдор, и его голос прозвучал с той приторной мягкостью, от которой у меня всегда сводило скулы. — Мы собрались здесь, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию и принять решение, которое будет наилучшим для всех вовлечённых сторон. — Наилучшим? — фыркнула МакГонагалл. — Альбус, здесь нечего обсуждать. Профессор Пилтдаун состоял в неподобающих отношениях со студенткой. Это прямое нарушение устава. Здесь может быть только одно решение. — Минерва, Минерва, — Дамблдор покачал головой с укоризной, словно говорил с расшалившимся ребёнком. — Давайте не будем торопиться с выводами. Выслушаем сначала молодых людей. Молодых людей. Он назвал их молодыми людьми. Омерзительно. — Я всё сказала профессору МакГонагалл ещё вчера, — вмешалась девушка. Голос у неё был звонкий, чистый, с этими дурацкими нотами праведного негодования. — Никто меня не принуждал. Я совершеннолетняя. Я сама пришла к Роберту. Сама. По своей воле. Потому что я его люблю. Она произнесла это слово с таким пафосом, будто читала вслух дешёвый любовный роман. Помона Стебль всхлипнула. Я физически ощутил, как желчь подступает к горлу. — Любовь не знает границ, профессор Дамблдор, — продолжала эта дура, глядя на директора с собачьей преданностью. — И возрастов тоже. Я понимаю, что это неправильно по правилам, но... разве правила важнее чувств? — Видите? — Дамблдор развёл руками, обводя взглядом собравшихся. Его глаза за очками-половинками блестели. — Молодость, пылкость чувств. Кто из нас не ошибался в юности? Ошибался. Он посмел назвать это ошибкой. Я смотрел на Пилтдауна — этот трус даже не пикнул. Позволил девчонке защищать себя, пока сам сидел и трясся, молясь, чтобы его не посадили в Азкабан. — Альбус, — Флитвик подал голос из-за стопки бумаг. Голос у него был тонкий, неуверенный. — Но ведь репутация школы... — Репутация школы, Филиус, строится не на запретах и наказаниях, — перебил его Дамблдор. — А на умении прощать и давать второй шанс. Роберт — талантливый преподаватель. Увлечённый своим делом. Неужели мы позволим одной ошибке перечеркнуть всё? — Талантливый? — Я не выдержал. Слова вырвались раньше, чем я успел их остановить. Тишина в кабинете стала абсолютной. Все головы повернулись ко мне. Дамблдор смотрел с непроницаемым выражением, но в глубине его глаз мелькнуло что-то — то ли предупреждение, то ли усмешка. — Этот человек, — я кивнул в сторону Пилтдауна, который вжался в стул ещё сильнее, — чьи студенты не могут отличить проклятие от обычного сглаза? Чьи лекции списаны из учебника двадцатилетней давности? Вы называете это талантом? — Северус, — голос Дамблдора оставался мягким, но в нём зазвенела сталь. — Мы обсуждаем не профессиональные качества профессора Пилтдауна. — А стоило бы, — отрезал я. — Потому что если бы они были выше, возможно, у него хватило бы ума не таскать студенток в свой кабинет после отбоя. Повисла гробовая тишина. Даже Стебль перестала всхлипывать. Девушка вспыхнула и открыла рот, чтобы возразить, но Дамблдор жестом остановил её. — Северус, — произнёс он тем тоном, каким обычно усмирял разбушевавшихся студентов. — Я понимаю твоё возмущение. Но давай не будем забывать о милосердии. Милосердие. Опять это слово. Он разбрасывался им, как конфетами со своего стола — пригоршнями швыряя в толпу. — Я просто хочу напомнить, — продолжил Дамблдор, обращаясь теперь ко всем, — что увольнение профессора Пилтдауна, да ещё и с шумом, повлечёт за собой нежелательные вопросы из Министерства. Проверки. Допросы. Возможно, даже суд. Представляете, какой удар это нанесёт по школе? По всем нам? А главное — по этой юной леди, — он указал на пуффендуйку, которая теперь смотрела на него с обожанием, достойным фанатика. — Ей придётся давать показания. Отвечать на неприятные вопросы. Её имя будет опорочено. — Её имя уже опорочено, — буркнула МакГонагалл, но в её голосе появились нотки сомнения. — Ты права, Минерва, — мягко согласился Дамблдор. — Но, если мы замнём это дело тихо, если просто попросим Роберта покинуть школу без лишнего шума... — он сделал паузу, обводя взглядом каждого, — мы сохраним всем лица. И дадим этой девушке шанс на нормальное будущее. Я смотрел на это представление и чувствовал, как внутри меня всё сворачивается от омерзения. Дамблдор не защищал Пилтдауна. Он защищал свою драгоценную репутацию школы. Ему было плевать на студентку, плевать на правду, плевать на элементарную порядочность. Ему было важно, чтобы в газетах не появились заголовки о скандале в Хогвартсе. — Предлагаю голосование, — объявил Дамблдор. — Кто за то, чтобы принять отставку профессора Пилтдауна по собственному желанию и закрыть этот вопрос? Рука Флитвика поднялась первой. За ним — Стебль, утирающая слёзы умиления собственной добротой. МакГонагалл колебалась, но потом, вздохнув, тоже подняла руку. Дамблдор поднял свою — с царственным величием. — Четыре против одного, — констатировал он, даже не взглянув в мою сторону. — Решение принято. Роберт, вы подаёте заявление об уходе сегодня же. Мисс... — он запнулся, вспоминая имя, — вы свободны. И помните: школа всегда будет вашим домом. Пуффендуйка расплакалась. От счастья. Пилтдаун наконец поднял голову и выдавил из себя благодарную улыбку. Меня чуть не вывернуло наизнанку прямо там. И тут Дамблдор нанёс завершающий удар. — И конечно, Северус, — произнёс он с той особенной, интонацией которую приберегал для моментов, когда собирался повесить на меня очередной груз, — нам понадобится временный преподаватель Защиты, пока мы не найдём постоянную замену. Я подумал, что ты мог бы взять это на себя. В дополнение к твоим текущим обязанностям, конечно. Не вопрос. Не просьба. Констатация. Я посмотрел на Флитвика. Коротышка изучал потолок с таким видом, будто там происходило нечто невероятно увлекательное. МакГонагалл прятала взгляд. Даже Стебль вдруг заинтересовалась узором на своей мантии. Никто не предложил: «Давайте разделим нагрузку». Никто не сказал: «Это несправедливо, Северус и так ведёт зельеварение у семи курсов и варит зелья для больничного крыла». Никто не вызвался помочь. Конечно, нет. Зачем? Ведь есть я. Бывший Пожиратель смерти. Человек, который обязан Дамблдору жизнью и свободой. Бесплатная рабочая сила, которую не жалко. Кто ещё согласится тащить две ставки без единого слова протеста? Представил на секунду, как Флитвик встаёт и говорит: «Я возьму часть уроков, Альбус, Северусу и так тяжело». Рассмеялся бы, если бы мог. Филиус скорее язык проглотит, чем добровольно согласится на дополнительные неоплачиваемые часы. И ни слова о деньгах от Дамблдора. Ни намёка на то, что двойная нагрузка предполагает двойную оплату. Впрочем, о чём это я? Дамблдор свято убеждён, что я должен работать за идею. За право называться преподавателем, а не быть узником Азкабана. Жалованье у меня и так есть, а то, что теперь я буду вкалывать сутками — детали. Мои проблемы его не волнуют. Главное, чтобы школа функционировала, а скандалы гасились. Он с самого начала знал, на ком это всё повиснет — на удобном преподавателе, который не посмеет отказаться. — Разумеется, директор, — ответил я. Голос прозвучал ровно, только благодаря оклюменции. Дамблдор улыбнулся той самой улыбкой, от которой у нормальных людей должно сворачиваться молоко в кувшинах. — Я знал, что могу на тебя положиться, Северус. Я вышел из кабинета первым, не дожидаясь окончания этого балагана. Гаргулья проводила меня ехидным взглядом, но я не обернулся. А теперь — класс Защиты. И эти лица. Эти пустые, доверчивые лица детей, которым вдалбливают в голову, что мир делится на чёрное и белое, что добро всегда побеждает, а зло всегда прячется в тёмном лесу, чтобы его было удобнее бояться. Я ворвался в аудиторию за минуту до звонка — так, что дверь с грохотом ударилась о стену, и несколько человек на первых рядах подпрыгнули. Хорошо. Пусть боятся. Страх — отличный катализатор внимания. Я замер на пороге, обводя взглядом притихший класс. Слизеринцы выглядели напряжённее обычного. Гриффиндорцы — настороженно. Особенно девчонка на первой парте, которая сидела, вцепившись в перо так, будто это была её последняя надежда на спасение. — Садитесь, — рявкнул я, хотя большинство и так уже сидело, вжавшись в парты. Мантия взметнулась, когда я развернулся к доске и резким движением палочки стёр с неё вчерашние записи Пилтдауна. Писанина этого ничтожества исчезла с тихим шипением. — Учебники по Защите можете закрыть и убрать, — произнёс я, не оборачиваясь. — Впредь на моих занятиях они вам не понадобятся. Всё, что написано в этих... пособиях — теория, пригодная разве что для сдачи экзамена, но бесполезная в реальной жизни. Если, конечно, вы планируете прожить дольше недели после окончания школы. Я повернулся к классу, опираясь рукой о кафедру. — Итак, Защита от Тёмных искусств. Скажите мне, кто-нибудь из вас задумывался, почему этот предмет преподают в школе? Только не цитируйте учебник, — добавил я, заметив, как дочь маглов вскинула руку. — Я спрашиваю о сути, а не о прописных истинах. Тишина. Они переглядывались, но никто не решался ответить. — Чтобы мы могли защитить себя, сэр? — неуверенно предложил один из Слизеринцев. — Защитить себя от чего? — я приподнял бровь. — От тёмной магии, сэр. — От тёмной магии, — эхом повторил я. — А кто, по-вашему, её применяет? Злодеи из детских сказок? Те, кого легко узнать по чёрной мантии и зловещему смеху, Те, с кем, по мнению Министерства, вы никогда не столкнётесь в реальной жизни? Я сделал паузу. Тишина набухала, тяжелела, давила на уши. — Тёмные искусства - это не только проклятия, которыми швыряются на дуэлях, — сказал я тише, но от этого мой голос прозвучал ещё более угрожающе. - Я говорю не о грубой силе, не о тех случаях, когда палочка наставлена вам в грудь. Это умение манипулировать. Подчинять. Убеждать человека в том, что он действует по своей воле. Это зелья, которые не оставляют следов. Это взгляды, слова, жесты. Это то, что происходит в тишине, за закрытыми дверями, когда никто не видит. В аудитории повисла гробовая тишина та, что бывает только после того, как сказанное начинает доходить до сознания. — Вы считаете, что защита вам не нужна, потому что вокруг — школа, преподаватели, директор, — продолжал я, прохаживаясь вдоль доски. — Вы ошибаетесь. Самая опасная тёмная магия — та, которую вы не замечаете. Которая маскируется под добрые намерения, под дружбу, под любовь. Слово «любовь» я выплюнул, как испорченный ингредиент. — И тот, кто причинит вам боль, скорее всего, не будет похож на тёмного лорда. Он будет улыбаться. Он будет говорить правильные слова. Он будет уверять, что желает вам добра. А вы будете верить. Потому что люди — доверчивые идиоты, которые верят в то, во что хотят верить. Я остановился и обвёл взглядом притихший класс. В углу, среди слизеринцев, сидела та самая девчонка Тонкс. Племянница Блэка. Смотрела на меня с каким-то странным выражением не испуганно, не подобострастно. Словно понимала что-то, чего не понимали остальные. Вряд ли, конечно. Но взгляд казался умным. Правда, с таким же умным видом первокурсники обычно идут варить запрещённое зелье, предварительно перепутав ингредиенты. — На этом уроке вы не научитесь махать палочкой и выкрикивать заклинания, — закончил я, возвращаясь к кафедре. — Этому вас научат учебники, а практику вы будете отрабатывать до тошноты. На этом уроке вы будете учиться видеть. Замечать то, что скрыто. Понимать, что за словами и жестами стоит на самом деле. Потому что единственная защита, которая действительно работает — это умение вовремя распознать угрозу. И суметь на неё отреагировать. Я открыл журнал. — Тема сегодняшнего занятия: невербальные манипуляции и способы её распознавания. Откройте тетради. Записывайте. И если я увижу, что кто-то отстаёт... Я не договорил. Впрочем, они либо поняли, либо сделали вид — что для меня, в общем-то, одно и то же.