Часть 4. Солнце, Солнце, Солнце

Им по семнадцать. Они – властитель этой школы и его Последователь. Теперь те самые "старшие ребята", с которыми все хотят дружить – именно они. Урок мировой истории длится сорок лет (минут). Скука. Перед ними разложены бланки теста. Можно не стараться – все равно Изуку Сойер потом подделает высший балл учительским почерком. Маруша никогда не понимала, откуда он берет бланки для таких вещей, но она знала, что он был им должен. Этого было достаточно. Один вопрос, впрочем, привлекает внимание. "Назовите правителя, чьим прозвищем было «Король-Солнце»." Маруша, недолго думая, вписывает правильный ответ – «Людовик XIV», а рядом приписывает правильный для себя: «Кацуки Чендлер». Они обмениваются взглядами. Он вопросительно поднимает бровь. Она загадочно улыбается. Вечером она лежит на его кровати. Он устал её отсюда выгонять еще когда им было по шесть лет. На стенах ни следа пурпурных обоев – только серая краска на голом бетоне и постеры. New York Dolls, Guns N’ Roses, виниловая пластинка Let It Be в рамке, все – её подарки. Маруша знает, что втайне он слушает Мадонну, но продолжает издеваться, принося ему ещë панк-мерч и притворяясь, что не видит, как он терпит её любимые группы сквозь стиснутые зубы. Кацуки делает домашку и размышляет о том, сколько времени осталось, прежде чем вернется Момо и начнет выносить им мозг. – Хезер, – рычит он из-за стола, резко вставая и наклоняясь над ней. Его руки сжимают простыни по обеим сторонам от её головы, – посмотри на меня. Это ритуал. Проверка на то, теряется ли в тот момент, когда он отворачивается, её тёплая, нежная искра в жутких глазах. Маруша поднимает взгляд. Он заслонил собой свет от лампы. Она хихикает: – Затмение. – Дурочка. Звучит почти ласково. Слишком слабо. Компенсируя, его лицо ожесточается оскалом. Он падает на подушку рядом, выхватывая журнал из её рук и лениво пролистывая с презирающим сам факт существования такой "литературы" в своей комнате видом. – Это разжижает твой мозг. Мусор. – Когда мой мозг станет как желе, я разрешаю тебе высосать его через трубочку. Может быть, тебе даже прибавится пару очков интеллекта. Она научилась кусать в ответ не только зубами, но и словами, но даже это звучит больше с интересом к тому, как он отреагирует, а не злостью. Маруша кладет голову ему на плечо. Он пахнет потом и Fahrenheit. Новинка, которую Маруша подарила ему на Рождество. Резкая, модная, эксклюзивная. Он исключительно "эксклюзивен" для неё. Остальные не достойны. Остальные не понимают, и это второй факт в его мире, не поддающийся сомнению. Первый – "страх есть злость". Злость он показывает всем, а страх она держит в тонких ладонях, как раненую птицу. Он знает, что она не раздавит. Он поворачивает голову. Ну и наглость. Она пахнет потом и Cuir de Russie. "Русская кожа", выбранные им на то же Рождество. Классика, напоминавшая о том, как они грелись под одним одеялом перед телевизором, смотря ночной повтор балета "Щелкунчик". Их руки тогда пахли апельсинами. Сейчас их руки пахнут апельсинами и властью. Она не поменяет парфюм больше никогда. Он не поменяет парфюм больше никогда, но по другой причине. Сейчас же Кацуки хватает её руку и тычется носом ей в запястье, вдыхая знакомый аромат; проводит языком по линии вен, а она зажмуривается. – Это противно, Хезер, – жалуется она. – Заткнись, Хезер. – шипит он ей в ответ. Позже он запьет оставшийся во рту привкус бергамота горьким кофе, который она так и не научилась варить. Кацуки все равно будет пить эту бурду и ворчать о том, что в следующий раз заставит выпить содержимое турки её саму. Она напоминает ему о разжиженом мозге и спрашивает, будет ли это лучшей заменой "бурде". Он говорит, что её мозг и так слишком бесполезен. Она смеется. Он понимает, что этот смех на вкус, как победа. Его победит рвота на ботинках и последний рывок загнанного в угол зверя, которым оказался Изуку Сойер. После вечеринки Кацуки все еще чувствовал на кончике языка фантомную кислоту от запаха вывернутого из желудка ужина и дешевого алкоголя. – Нет, ну ты прикинь, этот идиот не смог сдержать свою блевотину на две секунды! – Ты уже третий раз это повторяешь, Хезер, – отозвалась со стороны напольного зеркала Маруша, рассматривавшая свои выпирающие ребра и сквозь отражение следившая, как он бессильно бесится. Почему-то запиралась после завтрака в школьном туалете Момо, а худела Маруша. Мама говорила ей, что это стресс. – Он труп, Хезер. Ходячий мертвец, как в твоих гребаных фильмах. Кацуки был почти прав. Только он присвоил данный титул не тому человеку. Сейчас он оправдывал своё звание короля, разлегшись на кровати в красном атласном халате и взирая на мир так, будто даже стул в углу ему был что-то должен. Король умер. Да здравствует король! Похороны были тихими. Маруша, находясь совсем на пределе после двух суток приготовлений, лично врезала дирижеру оркестра, который должен был играть траурный марш. Её силком оттаскивали от бедного деда, единственного мастера во всем городе, а она рычала дико, едва ощутимо дрожа. Её подвели к открытому гробу. Хезер был красив и наконец-то спокоен. Все смотрели на него. Он лежал на возвышенности, как всегда и хотел. Выше их всех даже в этом. Маруша вцепилась в доски из тёмного дуба, не замечая, как обламывает ногти, и прижалась щекой к щеке. Поцелуи в лоб были слишком просты. Она терлась, оставляя свой запах на нём, как животное, размазывая танатомакияж. Плевать на красоту. Плевать на всё. – Ты обещал посмотреть на мое выступление с чирлидершами. Кого мне теперь подбадривать, Хезер? Для кого мне теперь махать этими блядскими помпонами, а? Этот дебил Сойер ржал где-то на фоне, но Хезер было все равно. Её отвели в сторону, чтобы остальные могли попрощаться, и Маруша ревниво наблюдала за ними, с мрачным удовлетворением отмечая, что там, где она притерлась щекой, открылось пятно синюшной кожи. "Пусть видят, что они сделали. Пусть каждый, кто посмотрит, видит, что они у меня отобрали", подумала она. "Он был так горяч", вздохнула девушка в толпе. "Он был ангелом, вы ведь видели то последнее письмо!" всхлипнула учительница, промокнув глаза кончиком платка. "Никто так и не понял Кацуки Чендлера", где-то печатал редактор текст для школьной газеты. Через неделю заголовок сменится на "Новая Королева Школы – Хезер Дьюк. Спасение или проклятие?" Всякие крохи спокойствия растворились, как только за Хезер захлопнулись двери дома Чендлеров. Его родители остались, чтобы проследить за окончанием церемонии. В чистой белой кухне было тихо. Маруша невидяще побрела к двери на второй этаж, задев ногой бутылку с отбеливателем. А вот и убийца. Винить химикаты было тупо. Вообще Маруша поняла, что вся их жизнь до сих пор была болезненно, абсурдно тупой. Бутылку она швырнула в раковину, не глядя. Стук турки о конфорку прогремел, как выстрел, разбиваясь о подступающую мигрень. Отвратительный кофе, говорил Чендлер. Да, отвратительный. Первый глоток жижи из пережаренных зёрен обжег горло, но Маруша давилась, будто исполняя ритуал. – Бурда. Я буду пить это за двоих, – сообщила она чашке, и тут же рухнула на колени, бессильно взвыв. Она не привыкла за двоих. Она не хотела за двоих. Она хотела стоять под жёлтой горкой и протягивать руки к солнцу. Впервые в жизни Маруша МакНамара не могла следовать, и оставалось только учиться выживать. Научиться она не смогла. Она лишь научилась пахнуть мускусом и бергамотом, носить пиджаки не по размеру и ненавидеть существование за то, что каждая его секунда не отдавалась в висках набатом "Кацуки Чендлер, Кацуки Чендлер, Кацуки Чендлер". Таблетки рассыпаны, жёлтые и не "Хезер". Пол школьного туалета холодный, плитка грязная, и Изуку Сойер, сидящий рядом и смотрящий на неё так, будто он что-то знает, абсолютно невыносим. – Ты будешь просто цифрой в статистике суицидов, Хезер. Если все пойдут прыгать с моста, ты тоже пойдешь? – спрашивает он так, что кажется, что он говорит что-то умное. Маруша слушает только потому, что он держит в заложниках баночку из-под таблеток. Там осталось меньше половины. Хезер хватает секунды на размышление, и в ответ она хрипит: – А Кацуки Чендлер пойдет... прыгать?... Мир слишком мутный и кружится так, что тошнит. На секунду Хезер кажется, что она видит знакомые острые черты, и её взгляд смягчается, а на губах расплывается отравленная, блаженная улыбка. – Ты не понимаешь, Изуку Сойер. Ты никогда не поймешь. – Думаешь, он бы хотел, чтобы ты была такой, как сейчас? – голос Сойера доходит словно через вату. Предсказуемо, скучно, банально. Маруше хочется, чтобы он заткнул свой рот. Но перед тем, как потерять сознание, она только выдыхает: – Да. Он бы хотел.