2. Небо и голос скорби (хорошая *плохая* девочка) ПЕРЕПИСАНО!

Сатоко Ямато был колдуном третьего класса. Ничтожным, неуклюжим, не заслужившим даже этого ранга. Без удачи и благосклонности одного из членов клана Годзе он бы так и остался среди безымянных на четвёртом. Может быть, стал бы чьим-нибудь помощником — на побегушках, с вечным “да, сэр”. И, черт подери, его это устраивало. Он был слабым. Он это знал. Но он не был глупым. В мире джу-джутсу слабых не любят. Родился в семье неволшебников — считай, вычеркнули до рождения. Никакой тебе особой техники, никакой наследственной силы, никакой надежды сравняться с теми, чьи имена вписаны в родовые свитки. Рождённый слабым — умрёшь слабым. Он усвоил этот приговор. И запомнил его вместе с образом брата. Того самого, чья смерть — разорванная плоть, крик, затихающий в пасти проклятия первого уровня — стала точкой невозврата. Он чувствует, как напрягаются лицевые мышцы. Взгляд приковывается к лужам крови, где ещё недавно стоял его младший брат. Его… больше нет. Он умер. Эта мысль бьёт, как палкой. Больно. Снова и снова. Он умер. Ты не спас его. Ты был рядом и ничего не сделал. Он умер. И Сатоко ненавидит это — не смерть, а всё, что она оставила после себя. Эмоции, которые переполняют его, словно рвотная масса: страх, отчаяние, жалость к себе. Он умер. Он умер. Твой брат умер. Ты не смог его спасти. Он даже не замечает, как проклятие приближается, увлечённый собственными стенаниями, забывает, где находится. Это — его ошибка. Внезапная, хлесткая боль пронзает спину, что-то длинное, гибкое, липкое пронзает его грудную клетку изнутри. Он даже боится посмотреть. Но нужно. Щупальце, оно прошивает его насквозь. Рёбра хрустят, изо рта капает кровь. Солёная, с привкусом железа и чего-то ещё — слёз? Тело швыряет в руины, где-то там — обломки зданий и надежды. Мысли рассыпаются. Что ему делать? Мстить? Не будь смешным. Ты — слабак. Ты всегда был слабаком. Он задыхается, в голове — пустой звон. Мир словно затуманен. Щупальца тянутся к нему снова, и в этом замедленном кошмаре он слышит голос.

— Ни-тян… может, бросим всё это?

Это голос брата. Он всплывает откуда-то из прошлого.

— У нас ведь нет образования… ни поддержки…

- Можно устроиться! Или… взять кредит?

— Ты серьёзно? — Сатоко смотрит на него сверху вниз. — Ты только что предложил мне умереть от долгов

— Ни-тян! Не смотри на меня так! Это был просто вариант!

— Из твоих уст звучит как очередная глупость

— Вот уж кто бы говорил, мистер „я всегда знаю, что лучше“

Брат смеялся в ответ. Дурак. Показывал язык.

—Кого я, чёрт возьми, воспитал… — бормочет Сатоко, пытаясь скрыть улыбку.

— Будущего колдуна особого класса!

— Ты хотел сказать — идиота. — Смеётся вслух.

— Ни-тяяяян!

Сатоко вспомнил. Вспомнил, как в тот вечер впервые поверил, что сможет защитить его. Он не смог.

***

Сатору Годзе была рождён великим, не непобедимым, не непогрешимым, не прикосаемым. Слишком безупречный, чтобы быть настоящим. Слишком хрупкий, чтобы быть таким, каким его рисуют. И всё равно — превосходный. Он был всем, чем Сатоко… мечтала быть. В груди что-то сжимается. Слишком сильный. Слишком правильный. Слишком “особый”. Особые глаза. Особая кровь. Особая судьба. Как будто мир выбрал его. А её — отверг. Он был всем, чем Сатоко… Кем? Она моргает. Мысль проскальзывает, будто чужая. Как тень, зацепившаяся за язык. Она сжимает руки — нет, кулаки. Почему дрожит? Почему внутри будто трещит? Сатору… Она чувствует, как внутри поднимается что-то тяжёлое, густое, как ил. Гнев. Зависть? Нет, нет. Но она знает, чувствует каждой клеткой — она ненавидит этого ребёнка. Ненавидит за сияние, за безупречность, за то, что он жив. Но тут же — провал. Вспышка боли, как обрывок памяти. Тело рвётся пополам от внутреннего крика. Она зажмуривается, чтобы не плакать. Она не понимает. Она не должна так чувствовать.

***

Мир кажется искажённым. Как будто его кто-то перекроил, а края сшиты слишком туго. Сатоко сидит на татами, в окружении взрослых, которых не должна видеть. Она знает это. Инстинктивно. И всё же они здесь, Сатоко наблюдает, как мать и отец беседуют — утончённо, как в театре. Мать, у которой слишком тонкий голос и слишком натянутая улыбка. Отец, смотрящий сквозь неё, как сквозь витраж — красиво, но пусто. Они говорят. — …лучше, если она поживёт у моих родителей. Там будет школа, надлежащее воспитание… — …упущенное наверстается, она ещё догонит… Упустила? Что я упустила, если никогда не жила этой жизнью? — Она будет хорошо воспитана… Руки предательски сжимают ткань кимоно, ногти врезаются в ладони, она ощущает, что не хочет туда идти. Не хочет этого. Сатоко не знает, почему боится этой перспективы, просто… боится. Впервые за всё время её улыбка дрогнула. Глаза поднялись на отца. Акира. Новая деталь, никто не называл его имени. Он ждёт. Что он ждёт? Сатоко по-совиному моргает. Неловко. По-детски. Ей хочется отругать себя за это — но не может. Что-то внутри крошится. И из этих осколков вдруг проступает… решение. — …Нет Голос тонкий. Детский. Чужой. Это я сказала? Отец впервые поднимает на неё взгляд. Не ярость. Не удивление. Ожидание. Мать поворачивается к ней, ледяная маска на лице. — Нет, я не хочу, — повторяет она, чуть громче. Это уже не просьба. — Сатоко! Мы не спрашиваем, хочешь ты или нет, — голос матери обволакивает, как шёлк с лезвием внутри. — Ты — леди. Леди не спорят. Не хочу. Она чувствует, как руки сжимаются в кулаки, сминяя кимоно, мысли кувыркаются, как карточная колода в воде. — Не хочу! Мать выпрямляется. Отец качает головой. — Достаточно, — говорит он, и это слово звучит как приговор. Сатоко застывает, потом склоняет голову. Покорно. Внутри кипит. Что-то колотится в груди, царапается под рёбрами, нечто безымянное, безобразное, живое. — Иди в свою комнату, Сатоко — отец машет рукой, не открывает свой взгляд от матери. Она выходит из зала и бежит. Коридоры длинные, пустые, лица слуг не запоминаются, голоса гаснут и она не слушает. Плевать! На манеры, на традиции, на старейшин! На всё, что она так долго вдалбливала себе в голову. Почему мне плевать? Он не имеет и понятия Но среди всех мыслей она знает одно: Сатоко ненавидит совет Джи Джутсу до глубины своей души и клан Годзе. Она даже не знает почему, Сатоко не знает. Не хочет знать. Она — корабль, лишённый якоря. И весь мир — неведомый океан. Ветер ударяет в лицо, прохладный. Глупо, нелепо — но она улыбается. Настояще, Сатоко смотрит на многослойное кимоно, и начинает снимать его. Один слой. Второй. Третий. Пока не остаётся в лёгком халате, кожа дышит. Слуги исчезли, она — одна. Восточное крыло - сюда нельзя. Её тело дрожит от возбуждения, на губах озорная улыбка, она решает, что слишком долго была хорошой девочкой. Сатоко уверенными шагами направилась туда куда подсказывала ей интуиция

Голос?

Плачь? Она остановилась тупо уставившись на место звуков. — Ублюдок… Ярость. Внезапная, резкая, как удар по зубам, внутри всё горит, по венам течёт магма. Она закусывает губу — до крови. Сатоко не понимает, что с ней и не хочет понимать. Слёзы размывают глаза, а из горла вырываются всхлипы. Она не понимает. Она не понимает. Она не понимает… Так больно. Так… — Юная госпожа?! За спиной голос. А на руках — младенец. Не старше пяти месяцев. Сатоко чувствует, как мир исчезает. В последний миг она запоминает только одно: Голубое небо. И скорбь, разрывающую душу.