I. Королева Кейтилин Баратеон

      В течение двух недель, когда ей едва исполнилось семь лет, Кейтилин думала, что, возможно, ей бы вполне понравилось быть королевой.       Это длилось не дольше двух недель — так же невероятно, как притворяться русалкой или лесной ведьмой. Её брат родился несколько лун назад, и, хотя малышка Кэт радовалась его появлению на свет и тому, как счастливы были родители, в ней жила крошечная часть — предательская, непочтительная — которая обижалась на то, что её «свергли». Кейтилин остро осознавала: теперь, когда она вырастет, ей придётся покинуть Риверран, а не править им по праву. Возможно, эта фантазия являлась её маленьким бунтом, детским протестом — во всяком случае, вреда от этого не было. Она мастерила короны из белых лилий и жёлтых нарциссов, воспринимала длинный речной тростник своим скипетром и обещала хихикающей Лизе и малышу Эдмуру, что будет милосердной правительницей.       Её дядя Бринден потакал ей и целый лунный цикл называл свою очаровательную Кошечку-Кэт «ваша милость», хотя наверняка уже знал, что его старший брат вовсю наводил справки о наследнике Винтерфелла. В любом случае её отец никогда не стал бы искать союза с Таргариенами для своих дочерей — не тогда, когда из столицы по всем королевствам расползались слухи о безумии короля.       Хостер Талли не присоединялся к Восстанию ради того, чтобы добыть корону для дочери, как Тайвин Ланнистер, — и всё же корона сама пришла к ней. Но Кейтилин не принесло это радости.       Королевская Гавань оказалась переполнена: просители и торговцы, мелкие лорды и леди, рвущиеся к власти, служанки, управляющие и рыцари. И всё же, несмотря на нескончаемую толпу, которая окружала её постоянно, Кейтилин ощущала почти невыносимое одиночество.       Так быть не должно: вокруг Кейтилин находилась целая стая леди, чья единственная обязанность состояла в том, чтобы исполнять любое её желание, следовать за ней по пятам, словно послушные утята, наполнять её покои смехом и песнями. Среди них главной была её родная сестра, как и подобало жене Десницы короля; они стали ближе, чем Кейтилин могла представить, когда думала, что отправится на север, а не на юг. Часто Кейтилин размышляла об отце и о том, как он, должно быть, радовался и гордился тем, что обе его дочери заняли самые высокие посты в королевстве. И всё же порой расстояние между этими постами казалось почти непреодолимым, и Кейтилин не могла не замечать отблеска обиды в глазах Лизы, когда та склоняла голову и обращалась к ней «ваша милость». Лишь её дядя, по‑прежнему Черная рыба, даже облачившись в белый плащ, оставался неизменным и по‑прежнему звал её «Кошечка-Кэт».       Когда‑то Кейтилин надеялась найти дружеское плечо в своём муже. Поначалу Роберт напоминал ей Брандона — высокий и красивый, вспыльчивый, легко поддающийся радости и гневу, — и это сходство поначалу стало целительным бальзамом для её скорбящей души. Но если Кэт сумела смириться с потерей жениха, Роберт так и не перестал оплакивать Лианну Старк. Кейтилин ничем не походила на Лианну — ни внешностью, ни характером. И это стало тем, что Роберт не мог простить за все три года их брака, сравнивая свою живую жену с фантазией, существовавшей лишь в его голове.       А Кейтилин, со своей стороны, никак не могла простить Роберту их брачную ночь, когда он, пьяный, навалился на неё и, лишая её девственности, прошептал ей на ухо «Лианна». Она застыла под ним и лежала неподвижно, пока он не закончил, стараясь не думать о том, что это значило: Роберт Баратеон, уже тогда печально известный своими похождениями и победами, вынужден был напиться до беспамятства, чтобы исполнить супружеский долг. Порой Кейтилин думала, что ненавидит Лианну Старк, и тут же испытывала отвращение к своему завистливому сердцу, к тому, что обижается на девушку, ушедшую из жизни прежде срока.       Именно поэтому она впервые искала встречи с Эддардом Старком, своим почти женихом, самым близким и верным другом Роберта; хотя порой ей было бы легко возненавидеть и его — за то, что он выжил в войне, когда Брандон погиб, за то, что отдал её, словно подарок, когда Роберт попросил его вступить в Королевскую гвардию. Но Эддард также был единственным, кто говорил о леди Лианне прямо — и хорошее, и плохое, правду, а не легенду, которая в основном и осталась.       Королева Кейтилин не часто видела сира Эддарда. Как правило, он был приставлен к королю, и Кейтилин знала: сир Эддард являлся одним из немногих людей в мире, которых её муж искренне любил. Но иногда Роберт посылал его обеспечивать её безопасность, и в такие моменты королева просила рыцаря пройтись с ней. Кейтилин вкладывала руку в изгиб локтя Эддарда, а её леди следовали на почтительном расстоянии — достаточно далеко, чтобы создать иллюзию уединения, но достаточно близко, чтобы исполнять роль сопровождающих. Кейтилин считала почти смешным саму мысль о том, что благородному и порядочному сиру Эддарду Старку требовалось сопровождение.       — Расскажите мне о вашей сестре, сир, — всегда просила Кэт, и верный рыцарь всегда выглядел чертовски виноватым, когда она это делала. Тоска Роберта по утраченной любви не была секретом для двора, и уж сир Эддард наверняка знал лучше всех, насколько король предпочёл бы видеть на месте королевы другую. Но, несмотря на неловкость, он всегда уступал, вспоминая истории из юности — о дикой девочке-волчице, которая выросла в смелую молодую женщину.       В своих воспоминаниях Эддард всегда был добр, но и справедлив: их мать умерла, когда Лианна была маленькой, рассказывал он, и Лианну часто баловали и потакали ей, она слишком долго оставалась без женского влияния. Кейтилин при этом думала о своей матери, слишком хорошо понимая эту особую боль.       После рассказов сира Эддарда Кейтилин становилось труднее ненавидеть Лианну Старк. Она также понимала, что Лианна, о которой любил вспоминать Роберт, мало походила на ту, о которой говорил Эддард. Настоящая Лианна, подозревала Кейтилин, разочаровала бы Роберта так же, как разочаровывала его сама Кейтилин, и когда она осознавала это, ей становилось гораздо труднее ненавидеть даже память о ней. Напротив, она ощущала странное сожаление, когда взгляд Роберта затуманивался и он упоминал девушку, умершую в одиночестве в башне, — насколько далеки они обе были от фантазий короля.       Зима ещё не закончилась, но в столице было теплее, чем даже в Риверране. Когда‑то Кейтилин думала отправиться на Север и теперь гадала, сколько снега сейчас в Винтерфелле. Она не спрашивала Эддарда — вопрос показался бы слишком личным, слишком близко подошёл бы к правде о том, кем они могли бы стать друг для друга, а эту тему лучше избегать.       «Сир Эддард, должно быть, тоскует по дому, как и я по своему», — размышляла Кейтилин и не в первый раз восхищалась его преданностью Роберту — отказаться от дома, наследства, собственной семьи, чтобы носить белый плащ и охранять спину своего короля и друга. Эддард Старк был хорошим и благородным человеком, и такие, казалось, были редкостью в Семи Королевствах — особенно в столице.       «Он не хотел жениться на мне», — заметила Кэт однажды утром. Она не развивала тему: у неё не было желания обсуждать интимные подробности своего брака, но сир Эддард упомянул о растущем недовольстве короля с заботой человека, наблюдающего, как его брат отдаляется ото всех. Даже тогда Кейтилин боялась, что сказала слишком много — всю жизнь её учили молча и достойно исполнять свои супружеские обязанности. Она говорила это не как жалобу, а как объяснение; по правде говоря, Роберт Баратеон не был худшим мужчиной, за которого она могла выйти замуж, но она не закрывала глаза на то, что она не являлась той женщиной, которую он хотел, а потому он никогда не был бы счастлив с ней.       Сир Эддард хмурился — и это, казалось, удавалось его лицу куда легче, чем улыбаться; Кейтилин размышляла о том, что смогла бы пересчитать по пальцам количество раз, когда видела его улыбку.       — Это не так, ваша милость, — возражал сир Эддард. — Роберт выбрал вас среди всех леди. Тайвин Ланнистер очень хотел, чтобы он женился на его дочери.       Её губы сложились в насмешливой улыбке.       — Не среди всех леди, сир, — отвечала Кейтилин и чувствовала, как Эддард напрягался из-за прикосновений её пальцев к его руке, понимая, что призрак его сестры возникал между ними.       Но Кэт уже прошла путь от ненависти и горечи к скорбному принятию. Она не винила Эддарда ни в чём — ни в страсти Роберта к его сестре, ни в смерти его старшего брата, хотя было бы проще, если бы она могла это сделать, если бы у неё был выход для своей боли и разочарования.       Но Эддард прежде всего был честным и справедливым человеком, и Кейтилин не могла возложить на него вину, которой он не заслуживал. Она подозревала, что рыцарь и так нёс достаточно неоправданного чувства вины, без того чтобы она добавляла к его бремени ещё и своё.       Порой Кейтилин позволяла себе задуматься, насколько всё сложилось бы иначе, если бы Лианна Старк осталась в живых и стала королевой Роберта. Какой правительницей она была бы перед лицом мужа, который вступил в брак со множеством представлений о том, какой волчица из Винтерфелла должна быть, в противостоянии с Малым советом, потакавшим любой прихоти короля, сколь бы экстравагантной и разорительной она не была? Простые жители Королевской Гавани в большинстве своём приветствовали Кейтилин тепло и доброжелательно, но стала бы королева Лианна более любимой? Разве могла бы не заручиться всеобщей симпатией девушка, похищенная у семьи? Та, ради которой разгорелась война, а ее жених и брат проливали кровь во всех семи королевствах? Её бы боготворили просто ради того, чтобы оправдать потерянные жизни.       Она остановилась, не позволяя себе думать о том, что случилось бы с ней. Кейтилин научилась не предаваться мечтам о том, какой могла бы быть её собственная жизнь; возможно, если бы она не представляла себе жизнь с Брандоном в Винтерфелле, она не ощущала бы боль от его смерти столь остро. На её голове могла быть корона, но она по‑прежнему была Талли и приняла свою участь — с честью и послушанием — вместо того чтобы тратить время на то, что могло бы быть.       Но хоть Кейтилин всегда знала, что её брак будет заключён из соображений выгоды, а не по любви, она думала, что легко могла бы полюбить Брандона, и, возможно, он полюбил бы её в ответ. В особенно одинокие дни она верила, что могла бы полюбить и его брата, если бы он не предпочёл долг перед королевством собственному дому. Он был хорошим человеком, Эддард Старк, и Кэт знала, что они могли бы быть счастливы.       Всё-таки даже для послушной девушки жизнь без любви — тяжёлое испытание.

***

      Король Роберт и королева Кейтилин были женаты почти три года, когда появился на свет их первый ребёнок — настолько похожий на отца, что назвать его можно было только Роббом. Но, несмотря на явные черты Баратеона, Робб был её сыном, и Кейтилин любила его сильнее, чем кого‑либо или что‑либо в своей жизни.       Некоторое время после родов всё стало лучше, радостнее. Трудно было испытывать что‑то кроме радости и благодарности, когда Кэт смотрела на своего крошечного сына, и, несмотря на всегда существовавшее между ними напряжение, она ощущала, как в ней пробуждается нежность к Роберту при мысли о том, что он подарил ей Робба. Её малыш был крупным, сильным и здоровым, с густыми тёмными волосами и пронзительными голубыми глазами, и Кейтилин считала, что, должно быть, это самое прекрасное создание, которое боги отправили на землю.       Кейтилин любила бы сына уже за его миниатюрное совершенство, за то, что он был её родным малышом, но также понимала: рождение здорового принца ещё прочнее укрепило её положение. Король без наследника — король, которого легко свергнуть, а королева, не способная дать ему наследников, может быстро оказаться оттеснённой в сторону. Она выполнила свой долг перед мужем и королевством, и наверняка за этим здоровым сыном последуют и другие.       Поначалу Роберт проводил с младенцем мало времени. Кейтилин знала, что у него уже есть несколько бастардов — в Штормовых землях и Долине, — и его быстро утомляла абсолютная беспомощность младенца. Она понимала, что должна злиться из‑за его пренебрежительного отношения к Роббу, но вместо этого наслаждалась покоем, оставшись наедине с сыном. Кэт лично взяла на себя заботу о нём и выполняла обязанности, которые лучше было бы возложить на многочисленных нянек. Чаще всего она отсылала кормилицу, утверждая, что у неё болят груди и она должна дать малышу пососать молока, чтобы облегчить боль — хитроумная уловка, чтобы держать сына при себе.       Когда Робб немного подрос и начал проявлять свой маленький характер, интерес Роберта ненадолго вернулся, хотя обычно это пугало Кейтилин: ее король-муж подбрасывал ребёнка высоко в воздух, позволял ему грызть рукоять своего знаменитого боевого молота, сажал на колено на этом ужасном троне из мечей.       Но его внимание угасло, когда наконец пришла весна, а Робб научился делать первые шаги на своих шатких, пухлых ножках, цепляясь за её пальцы как за спасательный трос. На этот раз обида всё же пришла: Робб уже был достаточно взрослым, чтобы обращать свои большие голубые глаза в поисках отца, но слишком мал, чтобы понять: король гораздо больше интересуется охотой или похождениями на стороне, чем временем, которое можно уделить сыну. Как ребёнок устаёт от игрушки, так и её муж устал от сына. И в отличие от своих шлюх и доярок, Кейтилин не исчезала вместе с ребёнком, когда интерес Роберта угасал.       Именно сир Эддард пытался её успокоить, убедить, что Роберт со временем проникнется отцовством.       — Для Роберта это в новинку, — говорил сир Эддард, и Кейтилин слабо улыбалась, предпочитая молча восхищаться его преданностью другу и королю, а не напоминать, что Робб, возможно, первый его законный ребёнок, хотя она прекрасно знала: по Семи Королевствам разбросаны другие.       Кейтилин пыталась убедить себя, что это неважно, что её любви к сыну хватит, чтобы компенсировать равнодушие Роберта, но понимала: это лишь ложь, которой она пыталась себя утешить. Она слишком хорошо знала, как важна отцовская любовь, и лучше многих понимала, насколько остро ребёнок чувствует отсутствие родителя. Порой Кэт задумывалась: полюбил бы Роберт детей, которых родила бы ему Лианна, просто потому, что они были бы её детьми? Его равнодушие к Роббу никак не связано с самим ребёнком; Кейтилин была уверена: не может быть мальчика красивее и добрее. Робб — ребёнок, которого легко любить, и то, что Роберт, похоже, этого не делает, ожесточало Кейтилин против него сильнее, чем все прежние обиды и разочарования.       Кейтилин загнала горечь глубоко внутрь, заморозив её вокруг своего сердца. Она любезно улыбалась рядом с Робертом, приветствовала лордов и простых людей.       Она встречалась с Малым советом в отсутствие Роберта, несмотря на недовольство некоторых членов, считавших, что женщине не место в вопросах правления. Но хотя Кэт продолжала исполнять свой долг достойно и честно, делала это с холодным сердцем и убеждала себя, что так лучше. Если она ожесточит себя к постоянным разочарованиям, которые приносит её брак, возможно, со временем перестанет их замечать. Кейтилин напоминала себе, что её брак принёс честь её дому, как и должно было быть, и заставляла мысли о Брандоне Старке с его дерзкими насмешливыми улыбками и острым умом уйти из головы.       Единственное время, когда она смягчалась и оттаивала, — время, проведённое с Роббом.       На третий день рождения сыну подарили крошечный меч, украшенный драгоценными камнями — якобы от отца, хотя Кейтилин видела: Роберт так же удивлён подарком, как и сам Робб. Робб сиял, обнимал отца, восторженно восклицал, а его маленькое лицо скривилось в гримасе, когда Кейтилин забрала меч из его рук.       — Это мой подарок! — настаивал Робб, дёргая край её платья и глядя на неё блестящими голубыми глазами, полными обиженных слёз.       — Меч — не игрушка, — строго сказала Кейтилин и обвела взглядом комнату, выискивая истинного виновника — Варис смотрел на неё с безмятежной улыбкой, и она инстинктивно решила: пришло время показать свою силу. — Ты получишь его, когда научишься правильно пользоваться — а это случится ещё не скоро.       Робб умоляюще посмотрел на отца, но внимание Роберта уже переключилось: он оглядывал зал в поисках следующей прекрасной девы, которую будет обхаживать этим вечером — и не дольше. Рядом с ним сир Эддард прокашлялся. — Возможно, принц уже готов начать обучение с деревянным мечом, — предложил он, и Кейтилин нахмурилась ещё сильнее.       — Ему всего три, — возразила она, но если Роберт мог оставаться глух и слеп к её словам и умоляющим глазам сына, голос Эддарда Старка ненадолго вернул его к разговору. Роберт прищурился и удостоил королеву-жену взглядом.       — Мальчик никогда не бывает слишком мал, чтобы научиться защищать себя, — заявил Роберт. — А будущий король — тем более.       — Я не слишком мал! — серьёзно повторил Робб, протягивая пухлые маленькие руки, пытаясь вернуть свой трофей.       Роберт улыбнулся, довольный рвением мальчика, но восторг Робба едва не вызвал слёзы у Кейтилин. Она так живо помнила, как он был младенцем у её груди, как она целовала эти мягкие крошечные руки, и видеть, как он так жаждет поднять меч и щит, было достаточно, чтобы разбить её сердце.       «Ничего, кроме горя, не ждёт тебя на этом пути, милый», — с грустью подумала Кэт.       Словно почувствовав её безмолвные терзания, сир Эддард положил руку на её плечо и ободряюще сжал.       — Не бойтесь, ваша милость, — тихо сказал он. — Я сам буду обучать мальчика и проявлю максимальную осторожность.       Его губы дрогнули в намёке на улыбку — Кейтилин так редко видела Эддарда улыбающимся, что, когда это случалось, его лицо настолько преображалось, что до сих пор поражало её.       — Я сначала научил Бенджена сражаться — потом Лианну, по её настоянию. Я знаю, как действовать аккуратно.       Кэт поджала губы, всё ещё недовольная. Но король уже принял решение, его внимание снова рассеялось — он считал вопрос решённым, а Робб смотрел на неё с такой надеждой…       — Очень хорошо, — неохотно согласилась Кейтилин и внимательно всмотрелась в лицо сира Эддарда.       «У него честное лицо», — подумала она.       В этом он отличался от Брандона — у Брандона было красивое лицо, но в его улыбке всегда таилась озорная тайна, которую она надеялась однажды разгадать. Лицо Эддарда было менее привлекательным, но открытым и правдивым, и в окружении лжецов и льстецов Кейтилин ценила это качество больше, чем могла выразить словами.       — Я доверяю его вам. — произнесла она с лёгким предостережением в голосе, в то время как Робб радостно запрыгал вокруг её ног. — Я доверяю вам самое дорогое, что есть в моей жизни, — повторила она.       — Я не разочарую вас, ваша милость, — пообещал сир Эддард. Он произнёс это с такой серьёзностью, что Кейтилин почти поверила ему.       Но голос в глубине сознания напоминал, предостерегал её: жизнь всегда полна разочарований.

***

      Сир Эддард являлся неиссякаемым источником терпения, и Кейтилин была благодарна за это.       Даже она могла признать, что Робб — не самый идеальный ученик. В её мальчике с самого момента, как он научился ходить, проявилась неугомонность; порой ей казалось, будто он — воплощение девиза «Нас — ярость». Несмотря на юный возраст, у него ещё не хватало терпения для настоящих тренировок, но это не мешало ему каждый день спрашивать, можно ли ему взять настоящий меч, и тянуться нетерпеливыми пальчиками к оружию, заткнутому за пояс сира Эддарда. И каждое утро сир Эддард улыбался ему и говорил:       — Ещё не время, принц, но скоро оно настанет — если будете усердно тренироваться.       Порой отказ сердил Робба; вспыльчивость у него была отцовская, и он швырял деревянный меч в пыль, надувшись, словно ему не дали лакомство. Сир Эддард всегда отвечал спокойно, но твёрдо, напоминая, что Робб не только принц, но и почти взрослый мужчина, а потому должен вести себя соответственно. Кейтилин приходилось скрывать улыбку, видя, как Робб гордо выпячивает грудь, стараясь соответствовать словам сира Эддарда.       — Принц не плачет, когда не получает желаемого, — строго говорил рыцарь. — Он должен быть примером для своих людей, человеком чести и опорой силы.       Небольшие истерики Робба легко успокаивались такими серьёзными напоминаниями — они заканчивались так же быстро, как начинались, и он снова поднимал деревянный меч. Мальчик жаловался лишь тогда, когда Кейтилин заставляла его прекратить занятия на день, и всю дорогу до её покоев она с улыбкой слушала, как он хвастается своими достижениями, словно она сама их не видела.             Когда она слышала, как её маленький сын восторженно рассказывает о сире Эддарде и о том, что он узнал, и видела, как легко рыцарь управляется с её мальчиком — мягко, направляя его, — она невольно думала, как жаль, что у сира Эддарда никогда не будет собственных детей. Она слышала слухи о мальчике‑бастарде, спрятанном в Винтерфелле, рождённом во время войны, но это были лишь слухи. И в любом случае бастард — не законный сын, которого можно воспитывать и готовить к наследованию земель и титулов.       Мало найдётся рыцарей более благородных и честных, но она не могла не думать о том, что Эддард Старк — это человек, созданный для отцовства.       Когда Кейтилин укладывалась спать на свой мягкий пуховый матрас, нежные шелка касались её тёплой щеки, а предательский разум напоминал ей, что в другом мире она могла бы стать женщиной, подарившей рыцарю этих детей. Впервые она не обрывала свои мысли, а позволила себе задуматься, как сложилась бы её жизнь, если бы она вышла замуж за младшего брата Брандона, если бы именно он был тем мужчиной, с которым она разделила постель.       Поддавшись этим фантазиям, Кейтилин впервые была рада остаться в одиночестве.

***

      Кейтилин знала: нужно позволить сыну учиться и расти, и от этого любила его не меньше. Но, глядя, как Робб размахивает деревянным мечом, она отчаянно мечтала о другом малыше, которого могла бы прижать к груди.       Роберт навещал её примерно раз в две недели — всякий раз, когда ненадолго уставал от похождений и вспоминал, что у него есть покорная жена, готовая исполнить свой долг. Она всегда встречала его учтиво — даже когда король приходил пьяным, даже когда от него разило духами какой‑нибудь шлюхи, даже когда он шептал имя другой женщины, избегая смотреть на неё. Это был её долг как жены и королевы, но удовольствия она от этого не получала. Потому сама никогда его не искала — лишь принимала, как должна, с улыбкой и согласием.       Поэтому он удивился, когда однажды вечером она сама пришла к нему в покои. Сир Барристан пропустил её, почтительно склонив голову. Роберт уставился на неё, разинув рот, с рогом эля на полпути ко рту. По красноте его глаз Кейтилин поняла: это не первая его выпивка за вечер.       — Я хочу снова родить ребёнка, — сказала Кейтилин без предисловий, как только дверь закрылась. — Мы должны чаще быть вместе.       Его губы скривились от отвращения — Роберт всё ещё оставался романтиком в душе и терпеть не мог, когда она говорила столь откровенно и бесстрастно. Но мало что в нём теперь пробуждало в ней желание вести себя так, как он хочет. Она уже не та девушка, которую Брандон Старк целовал на берегах Трезубца, не та юная девушка, полная идеалистических мечтаний.       — Это наш долг перед королевством, — напомнила Кэт Роберту, и его брови сдвинулись ещё сильнее — он терпеть не мог, когда ей приходилось напоминать ему об обязанностях короля. — Одного наследника недостаточно, чтобы укрепить трон.       — А ты всегда самая покорная из всех леди, не так ли, моя королева? — насмешливо спросил Роберт.       Кейтилин даже не вздрогнула — его дурное настроение её не задевало. Оно почти не имело к ней отношения; чаще всего он, казалось, даже не замечал её присутствия. Утром Роберт пробормотал извинения, избегая встречаться с Кейтилин взглядом, но между ними ничего не менялось в лучшую сторону.       — Да, — честно ответила она. Роберт со стуком поставил рог на стол и тяжело вздохнул.       — Тогда пойдём в постель и сделаем ещё одного маленького принца. Для нашего королевства, — объявил её король, сокрушённо покачав головой, словно не понимал, как оказался в таком положении.       Роберт почти перестал проявлять нежность, особенно когда был пьян — а он почти всегда был пьян. Кейтилин не считала, что он был намеренно жесток, просто небрежен. Но всякий раз чувствовала боль, когда он разводил её ноги и наваливался на неё. Она закусывала губу, чтобы не закричать, и знала: её молчание раздражает его. Роберт больше любил шлюх, которые стонали и задыхались под ним, заставляя его чувствовать, будто он снова одерживает победу в бою. Но хотя Кейтилин знала, что её долг — приходить в его постель и позволять ему делать что угодно, она не могла заставить себя заботиться о его самолюбии, когда он не тратил ни капли мыслей на её комфорт.       Кейтилин отворачивала лицо, пока Роберт трахал ее, погружаясь в воспоминания. Обычно она думала о Брандоне Старке, о том, как он улыбался ей в те далёкие дни в Риверране — похотливо и многообещающе, хотя тогда она не совсем понимала этих намеков. Эти воспоминания были окрашены печалью и сожалением, и Кэт гадала, посмотрит ли на неё когда‑нибудь мужчина так же.       Порою, несмотря на силу воли, Кейтилин думала об Эддарде и его тёмно‑серых глазах. То, как он смотрел на неё, когда они гуляли вместе или когда рыцарь возвращал ей Робба, не было похоже на взгляд его старшего брата, но в этом было что‑то, оставляющее след в её сердце. Для её одиночества этого было достаточно.       Именно сира Эддарда Кейтилин встретила, выходя из королевских покоев после того, как всё закончилось. Она старательно избегала взгляда сира Барристана, проскальзывая мимо него, и натягивала рукава халата на запястья, чтобы скрыть красные следы, которые к утру наверняка превратятся в синяки. Эддард ждал с фонарём всего в нескольких шагах по коридору, и Кейтилин почувствовала, как её лицо заливается румянцем при мысли, что в её жизни больше нет ничего личного.       — Ваша милость, — поприветствовал сир Эддард, предлагая руку, чтобы сопроводить королеву.       Но чувства Кейтилин были слишком обнажены, и она отстранилась от сира Эддарда. Его брови сдвинулись в линию, а сам он нахмурился. Сир Эддард Старк, вечно молчаливый и стойкий, помня о своём положении, не стал её расспрашивать. Кейтилин высоко держала голову, пока они шли по коридору, убеждая себя, что она не первая королева, терпящая подобное обращение, что её предшественница вынесла куда худшее, если верить рассказам.       По крайней мере, Роберт ещё не сошёл с ума. Пока не сошёл.       Королева Кейтилин и сир Эддард не разговаривали, пока не достигли её покоев. Она удивилась, когда он тихо спросил:       — Он причинил вам боль?       Его пальцы коснулись её запястья, там, где кожа обнажилась, когда она подняла руку, чтобы отпереть дверь. Прикосновение Эддарда было нежным, осторожным, как шёпот, и неожиданная мягкость вызвала слёзы на её глазах. Кейтилин была рада, что коридор был тёмным. Вероятно, рыцарь не заметил выражения её лица, прежде чем она склонила голову, отдёргивая запястье и снова натягивая халат на красные следы — отпечатки его пальцев на её коже. Кейтилин могла бы сказать правду — что это не хуже, чем обычно, — но не хотела видеть жалость в его глазах.       — Это неважно, — ответила Кейтилин вместо этого, и по тому, как напряглась челюсть Эддарда, поняла: он не согласен.       — Я поговорю с ним, — пообещал сир Эддард.       И Кейтилин не знала, кого ей жаль больше: его, потому что он искренне верил, что Роберт изменится просто из‑за совета старого друга, или себя, потому что она уже знала: это бесполезно.       — Не беспокойтесь обо мне, сир, — холодно ответила Кейтилин.       Меньше всего ей нужны были новые раздоры в браке — особенно сейчас, когда это могло только навредить её замыслам. Кэт готова была терпеть его ласки без жалоб, если это подарит ей ещё одного малыша, ещё одного ребёнка, которого она сможет любить и лелеять.       — Это неправильно, — сказал Эддард.       Его глаза сверкали даже в тусклом свете коридора, и он взял её под локоть, избегая снова касаться запястья. Если бы он был человеком с менее строгими моральными принципами, она подозревала, что он притянул бы её в объятия в этот момент. Но он был сиром Эддардом, и даже это простое прикосновение было больше, чем он обычно позволял себе.       — Вы его королева, вы… — сир Эддард оборвал себя на полуслове, отводя взгляд, и что бы ещё он ни думал о ней, Кейтилин, вероятно, никогда не узнает. — Он должен относиться к вам лучше, — всё-таки закончил он. — Я поговорю с ним, клянусь.       В этот момент её сердце сжалось от нежности к нему, как ни глупо это было. Эддард был хорошим человеком и твёрдо намеревался повести Роберта за собой к добру. Возможно, его слова возымеют какой‑то эффект, но Кейтилин сомневалась, что кто‑либо способен свернуть Роберта с пути жалости к себе и гнева.       — Ты не можешь спасти всех, знаешь ли, — мягко сказала Кейтилин, не зная, говорит ли о Роберте или о себе.       Трудно было понять, ведь Кейтилин не знала, станет ли Эддард говорить с королём ради неё или ради человека, которого называл братом. Что‑то промелькнуло в его серых глазах, что‑то унесло его далеко на мгновение.       — Кажется, я не могу спасти никого, — ответил Эддард.