Буцукари

Дисклеймер (отказ от ответственности) Настоящее произведение является художественным вымыслом. Все персонажи, имена, локации и события являются плодом воображения автора. Любое сход­ство с реальными людьми (живыми или умершими), организациями или событи­ями является случайным. В тексте могут содержаться упоминания об употреблении алкогольной продукции и табакокурении. Автор не пропагандирует нездоровый образ жизни, не призывает к употреблению одурманивающих веществ и относится к данным явлениям исключительно как к средствам ху­дожественной выразительности для передачи атмосферы или черт характера персонажей. Чрезмерное употребление алкоголя и курение вредят вашему здоровью. Мнения, суждения и действия персонажей являются их личными характе­ристиками и могут не совпадать с точкой зрения автора. Автор не несет ответственности за интерпретацию сюжета читателем. Книга является социальной повестью и не содержит профессиональ­ных медицинских или пси­хологических рекомендаций. Нам, разумеется, ни в коем случае не суждено повторить триумф Толсты́х или Золе́й: к их масштабу нам даже и не приблизиться. Так стоит ли нам тратить свои силы на эти пустые попытки? Ведь в нашу пору читатель уже не ищет в книгах насыщенной экспо­зиции, эффекта присутствия или глубоко прорабо­танных персонажей. Все глубины давно изве­даны, краски уже не греют глаз, а нашим героям совсем не осталось конфликтов, достойных пера. А кто та­кие эти самые герои? Конечно, найдутся среди вас драматурги и ответят нам, что герои – это люди или, как вам будет угодно, – существа, безвозмездно жертвующие собой ради других существ. И кому это сейчас интересно? Какие геройства способны затронуть вашу душу? Так, чтобы зазудило до невыносимости и наконец решились бы вы за­браться на эту чёртову стену, которая всегда казалась вам такой непреодолимой? Нет. Нет. Нет. У нас связаны руки, а у вас зашорены глаза. Вот и приходится нам, на две сотни лет пережив литературных богов, которыми нам ни­когда не стать, лишь тихо и обречённо рассказывать коротенькие и пошленькие истории. Вот вам одна из них… Но сначала – вопрос. Что вам известно о «буцука́ри»? В данный момент для вас это лишь новое не­понятное, застрявшее в зубах слово. Как-то по-японски звучит, верно? Разумеется. А что может быть лучше одного непонятного японского слова? Только два непонятных японских слова! Как вам, например, «джо­ха́тсу»? М-м? Покатайте его на языке. Здесь вам пока что нечего переваривать, а я человек не злой, так что дам вам немного пищи: джохатсу – это следующая ступень после буцукари. Вы никогда не познаете горечь вто­рого, не попробовав на вкус первое. И никак иначе. Став джохатсу – вы больше никогда не будете нуждаться в буцукари. У вас, скорей всего, даже не останется на это сил. Это похоже на лестницу, где каждая ступень ведет всё глубже во тьму. Впрочем, есть ли разница, куда ведёт эта лестница – ввысь или в бездну, – если вы умудрились родиться не в то время и совсем не в том месте? Слова слова слова. Слова мертвы, пока за ними не следует действие. Поэтому – ближе к делу… К нашему охраннику все уважительно обращаются – Баке́, невзирая на его негласный гра­фик смены носков: сутки через двое. А на календаре, тем временем, – седьмое марта и впе­реди – целых три дня выходных. На часах – восемнадцать тридцать, значит стемнеет на улице минут через сорок и этого времени вполне достаточно чтобы добить остатки «Журавлей». «Помещение службы безопасности» – так Баке с гордостью называет свою тёмную под­собку размером два на три метра, в которой всегда тепло и по-настоящему безопасно. Бакыт­жан ага здесь начальник, ведь именно он (и никто другой) имеет здесь право наливать. – Рахмет, что поляну накрыл, Маратик! – оживлённо произносит охранник, – и давай-ка ещё раз поднимем бокалы за наших милых дам! И они поднимают, но рюмка Баке застывает в воздухе, потому что со второго этажа до подсобки долетает смех гиены. Марат, что сидит напротив, сквасился, молча опрокинул свою стопку, закинул в рот кор­нишон и, работая челюстями, от нечего делать, тоже уставился на монитор. А там пятнадцать окошек, а в окошках ярко освещённые коридоры, в которых всё чаще хлопают двери и сме­ются гиены. А вот и одна из них: Баке вместе со своим собутыльником следят за макушкой, которая, покачиваясь на внутренних волнах, плывёт в дальний конец южного крыла, где рас­полагается сортир. «Белые воротнички» легко превращаются в животных, если проверенный источник вовремя сообщит, что шеф в офисе сегодня больше не появится. Да к тому же ещё – на посту охраны сегодня его величество Баке, который за пузырь «Журавлей» с радостью за­кроет глаза на многие вещи.  «Только не шумите, ребята, договорились?» – так всегда говорит Баке под конец тяжё­лого рабочего дня, пропуская через турникет животных с чёрными звенящими паке­тами. Так начинаются вечера по пятницам или преддверия каких-нибудь праздников. А чем же всё заканчивается? «Если через час я не отзвонюсь, то вызывай полицию» – так всегда говорит Марат перед уходом, созрев до буцукари. К слову сказать, Марат – человек ответственный и держит слово. Он всегда отзванивается, но подсобка охранника к этому времени уже наполнена тяжёлым храпом. Вы, конечно же, опять спросите: ну а что же такое – буцукари? Всему своё время. Когда наш «ге­рой» созреет, вы всё узнаете. Но ещё только половина седьмого и на улице совсем светло… – Эх, молодё-ёжь… – с горечью произносит Баке. – Ты глянь на них, наберут пойла засядут парочками или по трое и жрут прямо на рабочем месте. Среди этих своих ноутбуков и фику­сов. Никакого уважения к месту, где хлеб добываешь. А мы? В их-то годы? – глаза старика на мгновение блеснули. – Мы если праздновали, так праздновали! Толпу собирали человек в двадцать пять – не меньше. И шли в Акку или в Алма-Ату. А после – обязательно драка. Ну или с гитарой во дворе песни до самого утра, хоть летом хоть зимой. А сейчас что? В твоём кругу есть хоть один кто на гитаре умеет? А? Эх… Баке, наконец, опустошает свою рюмку и закусывает лимонной долькой. Как правило, он редко закусывает, но стол сегодня накрыт с таким размахом, что отказать себе в таком удо­вольствии было бы большим грехом. – Вот я всё никак не пойму, Маратик… – продолжает Баке с кислой миной, тяжело опер­шись на стол локтями. – Ты чего это опять такой грустный, а? На улице весна, на улице празд­ник… зарпла-ату тебе подняли недавно – чего тебе ещё надо? Люди, вон, некоторые под за­борами валяются и замерзают… а он сидит тут в тепле и грустит. Не понимаю я тебя, Мара­тик… Будучи разумным человеком, Баке выдерживает небольшую, но крайне значимую в дан­ной ситуации паузу и продолжает: – К бабке не ходи – понятно, из-за чего ты грустишь. – их глаза встречаются. – Из-за ре­бёнка, ведь так? Марат молчит, поймав мысль что может и не стоило рассказывать охраннику столь сокро­венные вещи. А Баке молчать сегодня ни за что не станет: – Чудак-человек ты Маратик. Знаешь сколько женщин известного сорта залетело от тво­его покорного слуги? Пальцев на руке не хватит чтобы подсчитать! И что же теперь, по каж­дой из них мне грустить что ли? Поплачет денёк, а потом поднимет свою нахальную задницу, пойдёт в ближайшую аптеку, купит специальную таблеточку и всё, нет ребёночка. Да там ещё и не ребёночек-то по большому счёту, а какой-то… маленький… эмм… карбункул… Последнее слово натягивает на лице Марата болезненную улыбку. – Чего это ты лыбишься, Маратик? Я как оно есть на самом деле тебе говорю! Ну а если срок побольше, то пойдёт наша барышня в ближайшую больничку, да и выскоблится там. Я слышал, что это сейчас совсем за недорого проделывают. Делов то!? А ещё я слышал, что по­сле выскабливания шансы снова забеременеть утраиваются. Хочешь верь хочешь не верь. Ко­роче говоря, кому-кому, а тебе грустить в этом деле совсем нет никакого толку. А тому, для кого этот толк есть… одним словом, поделом потаскухе! Думать ведь нужно головой перед тем, как ноги свои раздвигать. Маратик молчит и больше не улыбается. А охранник долго и внимательно изучает его, ждёт обратной связи. – Молчишь? Значит я правильно всё говорю? Сказал бы неправильно, то тебя бы здесь уже не было, ведь так? Нажрался бы как свинья и пошёл слоняться… как ты там говорил это называется? японское словечко… напомни-ка, а?! – Буцукари. – поправляет Марат, продолжая пялиться на монитор, но в его глазах вдруг загорелся странный огонёк. Баке улыбается, – он чрезвычайно доволен собой и тем, что этот желторотик всё ещё здесь. Когда Маратик начинает грустить, Баке сразу напоминает ему о буцукари, хотя толком сам даже и не знает, что это такое. Эта тема зажигает в мальчике огонёк, вот и славно. Напе­вая что-то себе под нос, охранник снова разливает журавлей и, часто переходя на казах­ский, начинает монолог о своём далёком аульском детстве. По его словам, в ауле отцы маль­чикам были, по сути, не особо-то и нужны: воспитанием каждого мальчика занимались се­меро дво­юродных братьев и пятеро агашек со стороны матери. – Не даром у нас говорят, – резюмирует Баке, погружаясь в мудрую задум­чивость. – Если в семье умирает отец, то это – беда, а если мать, то это – больша-ая траге-едия. Марат выпрямляет спину, потягивается, хрустит позвонками и «вылезает наружу»: – Занятно… Но его хмельные мысли скачут где-то далеко за пределами подсобки. Его мысли даже за пределами этого города. Этого грязного мегаполиса, породившего десятки тысяч мальчишек, никогда не знавших больши-их траге-едий. Его отрешённые глаза скользят по комнате и останавливаются на маленьком радиаторе, под которым в луже воды стоят берцы охранника: следы зимних реагентов белесыми разводами уже проступили на потрескавшейся коже. Господи, какая же здесь вонизма! Но… подождите-ка… Глаза бегут дальше, к запотевшему окну, под которым, на длинном и узком раскладном столике покоятся белые розы и клубника в шоколаде. Запах этой прелести бросает аромат­ную спасательную шлюпку. Марат купил всё это утром по дороге на работу, не ведая, что Са­бина в офисе сегодня не появится. Бедная девочка всю ночь напролёт просидела возле уни­таза, сражаясь со своим желудком. – Ты только забери это, как будешь уходить. – говорит Баке, указывая на цветы. – Иначе мне придётся их выбросить… ведь мне поспать нужно хотя бы часик… мне ведь с утра на кладбище ещё ехать… На губах Марата вновь заиграла горькая ухмылка. Его неизменно забавляла сцена, кото­рую он никогда не видел наяву, но часто представлял в красках: как старый увалень, кряхтя и захо­дясь кашлем, стягивает свои деревянные носки, а затем с помощью табуретки карабка­ется на свою лежанку и мучительно долго подбирает подходящую позу для сна. И какой са­дист решил, что кровать для охранника – излишняя роскошь? Издевательство, ей-богу… Ну или раскладушками хотя бы их снабжали... ведь они всё равно будут спать! Несмотря ни на что, эти сволочи, они бу­дут нагло дрыхнуть на своём рабочем месте! И уж по­верьте, на кровати, на полу, на подоконнике или на по­толке, сон у таких людей как Баке – всегда отлич­ный! …будь моя воля, я бы у этого негодяя всё отобрал, особенно – раскладной столик. – Зачем? – спрашивает Марат, повернув голову к собутыльнику. – Что зачем? – Зачем тебе на кладбище? – А-а… ты об этом… – произносит Баке, сухо пройдясь рукой по щетине. – Жену надо по­здра­вить. Завтра же праздник как-никак… Затем, с великой печалью на лице, Баке задумался о своём и уставился на монитор, хоть в маленьких окошках не было видно ни одной макушки. Но переживания старика Марата со­всем не трогали – у него и своих хватало. В его кармане телефон, на который ближе к полу­дню пришло вот такое вот сообщение: «Я беременна. Приедешь после работы?» Впервые эта тупица поставила знак вопроса в вопросительном предложении. А прямо под текстом – фото, подтверждающее новость: обоссанная тест-полоска, с двумя серыми чёр­точками. Вот так одним сообщением женщина может перевернуть мир мужчины с ног на го­лову. Вот почему она не явилась на работу и не брала весь день трубку. «За что? Господи, за что мне такое наказание?» – мысленно терзает себя Марат, глядя на Баке, который уже, кажется, совсем позабыл о своей усопшей супруге. Что сказать, мелан­холия у подобных краснобаев длится не долго. Весь мир для Баке сейчас сузился до кончика ножа. Сначала – скупой, почти прозрачный слой масла поверх ржаного ломтика, а затем, словно в насмешку над этой бережливостью, – тяжёлый, неуместный для этой подсобки, тол­стый слой красной икры. – Чего уставился? – озадачено спрашивает Баке, после минутного блаженства, поймав на себе взгляд Марата. – Да, я впервые в жизни ем икру и мне от этого ни капельки не стыдно! И мне совсем не стыдно ещё раз поблагодарить тебя за такой изысканный стол! Не зря же я мо­лился богам, чтобы тебе подняли зарплату… – Каким это ещё… богам? – спрашивает Марат. – Твоим… – отвечает Баке, мизинцем выковыривая из зубов застрявшую икринку. – Твоим богам, Маратик. Закинув ногу на ногу, Марат пустил по ней мелкую, злую дрожь. Вибрация помогает ду­мать. Боги… боги… боги… за что они на меня так обозлились? за что наказывают? Конечно, ни мечетей ни церквей Марат не посещает, а про какие-либо молитвы и упоми­нать даже неловко. Но ведь раньше это не мешало ему быть… везунчиком? Что же такого слу­чилось, что жизнь вдруг раз и вывернулась на изнанку? Когда Баке нежно вложил в свой рот маринованный шампиньон и закрыл от удоволь­ствия глаза, дрожь в ноге Марата прекратилась и его голову вдруг посетила мысль, от кото­рой он аж вскочил с места. – Кхе-кхе… – Баке чуть не подавился грибочком. – Эй! Ты чего всполошился? Чёрт… – думает про себя Марат. – А что, если это и не наказание вовсе? А что, если это… ДАР!? Божий дар, посланный с небес! Три года сверхурочной работы, десять пережитых приступов гастрита и межпозвоночная грыжа – вот цена, которую он заплатил за долгожданное повышение. И тут на тебе! В один момент, – новая должность и беременность Сабины. Не спроста это всё, далеко не спроста. Таких совпадений просто не бывает. По телу Марата пробежала дрожь, от чего он схватил бу­тылку и быстрыми корявыми движениями наполнил рюмки журавлями. – Эй! Эй! Эй! – у Баке чуть не случился инфаркт от количества пролитых на скатерть жу­равлей. – Ты чего это творишь!? – Давай, друг мой великовозрастный! – выпалил Марат с огнём в глазах. – Давай, выпьем за моего будущего сына! Глаза Баке моментально округлились – то ли от услышанного, то ли от пролитого, то ли от того, что всё в его тёмном царстве идёт сегодня как-то не по плану. Он зачем-то посмотрел на свои сохнущие ботинки, хоть уходить пока никуда и не собирался, затем вернул ошарашен­ный взгляд на обнаглевшего желторотика: – Тебе кто бутылку разрешил брать, супостат? В этом помещении только мне одному доз­волено… – Молча-ать! – Марат не дал ему договорить и глаза Баке стали ещё больше. Ничего, – думает Баке. – спишем это на помутнение. – Хватить болтать, старый. – продолжает Марат. – На сегодня с тебя достаточно! – в его глазах и в его голосе – запредельное счастье. – Сын! У меня скоро родится сын! Эх… ладно… чёрт с тобой… Марат резким движением опрокидывает рюмку и она… …встаёт поперёк горла. То бишь – жидкость. И такое бывает: журавли порой превраща­ются в раскалённый свинец и спускаются вниз они мучительно долго, царапая своими свин­цовыми крыльями всё на своём пути. Любое счастье выветрится за те минуты, что требуются этим беспощадным птицам, чтобы достичь самого дна. И худшее, что можно сделать сейчас, – это зажмуриться. – Хех, это карма, дружок! – смеётся Баке из соседней комнаты. – Хе-хе-хе! Я ведь говорил тебе не прикасаться к бутылке. – его голос уже где-то на четвёртом этаже. Там, где обитают гиены. Марат тихо приземляется на свою табуретку. По обеим щекам текут две слезы. Голос ка­мыша на ветру заставляет его открыть глаза и в мутной пелене перед ним предстаёт не ста­рый охранник, а его собственный отец. Журавли наконец-то спустились: они больше не обжи­гают, а нежно просачиваются внутрь, мягко взбалтывая на дне души остатки прошлого. Марат снова делает непоправимое – он опять закрывает глаза. И слышит ЕГО голос: Твои ошибки – это твой личный груз, сынок. Как бы не было тяжело – поднимаешь и несёшь. Молча. До тех пор, пока тебе не станет легко. Пока ты не станешь настоящим мужиком. Я уже слышал это от тебя, папа. Тогда, в детстве. Маленький Маратик стоял возле гаража, держа в одной руке лопату, в другой – мёртвого «Свистка». Да, он не успел вовремя запереть дверцу в клетке. Да, волнистые попугайчики мо­гут насрать где угодно, ведь они процесс своего обсирания совсем не контролируют. Да, Ма­ратик не успел вовремя прибрать говно за своим другом. И что с того? Ведь на кухонном полу этих кака­шек размером с чечевицу и не заметить, если не присматриваться. Ты крепко облажался, Маратик! – сказала мама, заглянув в детскую комнату. – Папа ждёт тебя на улице. – добавила она с каким-то злорадством в голосе. У отца всегда был хороший нюх и хорошее зрение. И он всегда решал вопросы по-сво­ему. И вот, тело шестилетнего мальчика дрожит, на щеках слёзы, в одной маленькой ручке лопата, в другой «Свисток» со свёрнутой шеей. Маленький мозг впервые в жизни понимает, что же такое – ответственность. Маленькие руки впервые копают маленькую могилу на заднем дворе у забора. Но сейчас у нашего Марата большие руки и большой мозг. Сабина. Вот она где! А ведь папа был прав. Вот она! Наконец-то! НАСТОЯЩАЯ ответствен­ность! Я ведь скоро стану отцом… Лицо Марата опять засветилось и в его ушах снова зазвучала чудесная мелодия. Я никогда не буду обижать своего сына, клянусь богом. Камыш продолжает играть свою песню. Это сухое, вкрадчивое шуршание, словно ты­сячи невидимых пальцев перебирают страницы старой пожелтевшей книги. Ветер путается в его длинных стеблях, и камыш отвечает ему смиренным шепотом, в котором слышится то ли вздох уставшей земли, то ли тихая колыбельная самой воды. Марат идёт сквозь завесу ка­мыша, раздвигает его перед собой руками по колени в воде; ничего не видно вокруг, ибо ка­мыш на голову выше него. Правая нога вдруг застревает в трясине, Марат хватается за шта­нину и пытается её вытащить, но нога никак не поддаётся. Когда ветер затихает и камыш пре­кращает свою песню, застрявшая нога покрывается иглами. – Ты живой? Марат открывает глаза и понимает, что он, как и прежде, сидит в подсобке Баке на табу­ретке со скрещёнными но­гами, одна из которых порядком затекла. – Маратик, ты живой? – снова спрашивает Баке. Маратик поднимает глаза и видит перед собой испуганное лицо друга. Это была не песня камыша, это был шорох ладони, скользящей по наждаку трёхдневной щетины. Баке ча­стенько это проделывает. И отец тоже любил это занятие. В глазах охранника пропала ледя­ная мудрость – сейчас там только лёгкая озадаченность. – А я уж думал, что ты… – Я так рад… – перебивает Марат. В его голосе истинное блаженство: – Я… так… рад… тебя… видеть… мой друг… Марат переисполнен счастьем: не зря он сегодня накрыл своему другу такую прекрасную по­ляну. «Приеду сразу после работы. Ты где? В ГГ??» Вот такое ответное сообщение Марат отправил Сабине, потому что на звонки она не от­вечала. Скорей всего уснула. Беременные ведь любят поспать. А ещё беременные не любят отвечать на идиотские вопросы. К слову, «ГГ» – это аббревиатура на «Горный Гигант» – самый дорогой район в городе, где у Сабины имеется квартирка площадью в сто двадцать квадра­тов. Вот и ждут теперь своего часа розы и клубника на «кровати» старого пердуна. Цветы вдруг снова начали благоухать, перебивая запах носков. Какое счастье что в офисе сегодня именно Баке, а не его сменщик, ведь только этот прохиндей способен навести порядок в лю­бом хаосе. – Да-а, уж-ж... интереснейший ты человек, Мара-атик! – протягивает Баке, позабыв про рюмку в руке. И только он о ней вспоминает, хочет поднести к губам, как вдруг просыпается рация: – База!?… пш… это – Маяк!… пш… операция стекло!… пш… как приняли? – До-олго они молчали. – с театральной горечью произносит Баке и доводит дело до конца – губы, сложенные буквой «ю», с печалью всасывают в себя журавлей. Затем, не отпус­кая взглядом Марата, берёт в руку рацию и процеживает: – Маяк… пш… это база… пш… две минуты… Затем он бросает обречённый взгляд на своего молодого собутыльника. – Я скоро вернусь, хорошо? Товарищей ведь тоже уважить надо... – он указы­вает пальцем на окошко в мониторе, которое обозревает главный вход в здание. – Последишь, ладно? – Как же вы задолбали со своими «опера-ациями»… – говорит Марат и поднимается с та­буретки. – Эй, постой-ка… ты чего это вскочил? – Баке испугался не на шутку. – Ты куда это со­брался? – Душно здесь. – ответил Марат, направляясь к окну. – Не переживай, не убегу я никуда. Иди уже… И Баке молча собирается, предварительно тщательно поправив полы своего потрёпан­ного хакама. И так уже в третий раз за вечер. Он долго натягивает свои тёплые сухие берцы. Вид у него при этом – как у последнего самурая перед решающей битвой: спина прямая, словно стальной клинок, а в глазах такая скорбь, будто он один держит оборону на два фронта в безнадежной осаде, и этот последний путь вот-вот его доконает. – Рацию я оставлю… на всякий случай. – Да иди ты уже. – кривится Марат. И Баке уходит. А наш Марат уже стоит у распахнутого окна, гладит пальцами розы и вды­хает носом «свежий» мартовский воздух. Но это продолжается не долго. Когда со стороны «Маяка» доносится ослиный смех, палец пронзает острая боль: – Ай, бл*дь! Маленькая капелька крови. Раненный палец сразу же помещается в рот. Зачем я купил розы? Почему именно розы? Ведь я никогда их раньше не покупал! Ведь я никогда… твою мать…  С «Маяка» опять доносится смех ослов. А Марат словно в тумане возвращается к столу. Сердце бешено колотится, а в голове кто-то бьёт в шаманский бубен. Как он умудрился за­быть о том, что у него есть жена? Жена, которая в данный конкретный момент ждёт его дома. Жена, которая до дрожи любит цветы. Но только не розы. Ведь у роз очень много шипов, о которые так легко уколоться. Глаза Марата становятся мокрыми. Двумя пальцами он берёт за горлышко изящную жу­равлиную шейку и делает четыре хороших глотка. Нужно поскорей закончить это дерьмо, ведь БУЦУКАРИ уже не за горами. К слову сказать, Баке верно подметил, – наш Маратик действительно интересный чело­век. В противном случае, стал бы он увлекаться культурой Японии, ни разу не побывав в этой стране? Но тому были весьма веские причины. Но об этом позже… Чтобы окончательно убедиться в том, что время буцукари пришло нужно собраться с мыслями и пораскинуть мозгами. Марата крепко покачивает, поэтому он широко расставляет ноги и смотрит на линолеум. Сколько же на нём интересных пятен и узоров! В каждом хорошем бойце живет настоящий художник, ибо победа рождается не в ку­лаках, а в воображении... А если ещё у тебя есть только свет от монитора, который так скудно озаряет этот малень­кий мир... Шаг за шагом в маленькой подсобке, кругами и носом в пол. Под ногами Марата вырас­тают руины древнего города, погрязшего в грехах и он словно Гулливер, с лёгкостью пересе­кает сложную сетку лилипутских улиц, в которых так легко потеряться, словно в лабиринте. Город вдруг исчезает, когда ботинок великана спотыкается об отлепившийся бахромчатый лоскуток. Делаем шаг назад, опускаемся на колени и всматриваемся в темноту. А оттуда ма­ленький демон с рожками глядит на нас с низу вверх и посмеивается. Поднимаемся на ноги, улыбаемся, размазываем подошвой наглого бесёнка и идём дальше. Пол под ногами вдруг проваливается, и мы оказываемся в океане, в котором нет воды. А раз воды нет, то ты не то­нешь, ты стремительно падаешь в эту бездну. Скоро оказавшись на дне, мы видим под но­гами безмолвные равнины, бездонные ущелья и непости­жимую тяжесть тишины. Продол­жаем свой изнуряющий путь кругами, шаг за шагом, носом в пол. Марат кружит так очень долго. Ему приходится преодолевать океанские впадины и хребты, от чего Ноги крепко устают: икры наполняются свинцом, стано­вятся тяжёлыми и тол­стыми как у бойцов сумо… Весь смысл сумо – в первом столкновении, в этой бешеной вспышке, где две огромные туши влетают друг в друга. Этот удар как приговор: либо ты устоишь, либо ты умрёшь. Да, смерть здесь не редкость, а скорая помощь в этом спорте – такая нерасторопная, даже для Японии. Часто бывает так, что пока врачи расчехляют свои носилки, поверженный колосс уже отлетает в лучший мир, оставляя на дохё лишь неподвижную гору японской откормленной плоти. Что-то слишком далеко мы отошли от нашей фабулы, но не зря же вас изначально преду­предили, что нам далеко до Толсты́х и Золе́й? Да ладно вам. Всё что вам нужно знать, так это то, что первый удар – решает всё. Тот са­мый хлёсткий щелчок, который разносится на сотни метров вокруг при столкновений двух огромных потных туш и есть – «буцукару», – глагол, от которого и получается производное, на манер великого и могучего, – «толкач» или «ударник», как вам будет удобней. Но не будет же наш Маратик называть себя такими простыми и пошлыми словами. Как правило, когда под покровом ночи, Марат покидает пещеру Баке, он уже истинный буцукари. Ну а пока он всё кружит и кружит в подсобке охранника. И ждёт: Когда же наконец этот пол начнёт выгибаться? Словно спинка бродячего кота. Да, такой изгиб – это абсолютный и однозначный признак того, что время буцукари пришло. Словно сумоист, присев ещё раз на корточки и достоверно убедившись, что пол под но­гами пока что не хочет никуда выгибаться, бедный Маратик возвращается на свою табуретку и закрывает лицо руками. Дождаться напарника с маяка всё-таки придётся. Ведь Баке не из тех, кто спускает на тормозах подобное: закончить бутылку без него – значит положить конец настоящей дружбе. Опять веки смыкаются. Очередная ошибка. Детство. Маратик начал практиковать буцукари ещё, кажись, классе в восьмом. Хотя называ­лось это совсем по-другому. Да что там, у этой шалости вообще тогда никакого названия даже и не было. Это была всего лишь детская шалость. И пришёл Маратик к этому как-то совсем слу­чайно. Но, стоит признать, это было сущей закономерностью, как и многое другое в беше­ной жизни подростка. Когда друзья наливали, отказать им не было никакой возможности, но и удары отца дома тоже терпеть совсем не хотелось. А бил отец всегда, к слову, только в основном и по башке. Вот и плывёт наш восьмиклассник, покачиваясь после пьянки на стадион, предварительно проблебавшись. Не меньше двенадцати кругов требовалось Маратику если давеча по пласти­ковым стаканчикам разливался «Смирнофф», а если же в подворотне поцеживалась «Бал­тика», скажем, – «семёрочка», то было достаточно пробежать кругов десять. Этот абсурдный марафон всегда легко давался Маратику; ему подобные спортивные мероприятия нравились даже больше, чем тусовка с кентами. Если учитывать тот факт, что у школьника с голыми под­мышками все события в жизни происходят стремительно, то кайф от быстрого протрезвления можно считать ещё более ярким, нежели кайф от быстрого опьянения. Весь трезвый, потный, липкий и до смерти уставший, он проникал в прихожую и ров­ными шагами шёл к себе в комнату. – Мама, папа, я дома. Никто ни разу ничего не заподозрил. Он даже несколько раз проходил дыхательный тест. И каждый раз успешно. Пройдут года́ и оперившийся Марат покинет семейное гнездо. Судьба крепко возьмётся за него и впредь будет к нему всегда цинично благосклонна: однажды, забрав отца – этого демона, она тихонько-так, как бы взамен, подсунет Маратику ангела. Но чтобы жизнь совсем уж мёдом не казалась, оставит прежний устав: пьяным домой являться запрещено, пусть даже пряжка ремня больше никогда и не прилетит в голову. Но Малике вовсе и не нужно ору­жие для причинения боли, у неё есть кое-что пострашнее. А ещё этот её нюх, такой острый что бедному Маратику несколькими кругами вокруг стадиона просто так не отделаться, нужно было придумать что-то более оригинальное.  Так и появился буцукари. – Маликуша… – шепчет Марат в маленькой тёмной подсобке, делает глубокий вдох и чтобы в конец не расплакаться закрывает лицо руками, которые пахнут рассолом и ненавист­ными розами. Мой ангел, моя Маликуша… Однажды после школы, она переходила дорогу на зелёный свет и какой-то пьяный мудак сбил её на своём Ленд Крузере. Эта бедная девочка, кстати сказать, тоже училась тогда в восьмом классе. Вполне возможно, что когда гашеный Маратик нарезал круги по стадиону в безымянной эйфории, где-то в это же время врачи боролись за жизнь его будущей жены. Открытая черепно-мозговая травма, кровоизлияние в зрительный нерв и длительная кома, вызванная отёком головного мозга – со слов мамы Малики, всё это диагностировали тогда у девочки. К слову, мама Малики тоже всегда была сущим ангелом, хоть детских фото­графий своей дочери никогда и не показывала. Но Марат всегда был уверен, что те восемь операций что пришлось пережить его будущей жене, совсем не испортили её невероятной и природной красоты. Окружённая родительской любовью, она жила, росла и хорошела, но зрение к ней так и не спешило возвращаться. Зато однажды, на выставке своих (и не только) картин, она повстречала свою первую и настоящую любовь. До глубины души Марата тронули её картины. Точнее то, что картинами назвали бы в очень узких кругах. И кто же это, по-вашему, не захочет проникнуть в столь узкие круга? Марату повезло оказаться в нужное время и в нужном месте. Непреодолимое жела­ние пригласить слепую девушку на свидание, да ещё и такую красавицу сразу разбилось в пух и прах – мама воспротивилась. Но эта большая и добрая женщина оказалась столь любезной, что пригласила Марата домой. Он не стал отказываться. В таких домах наш бедный брокер прежде не бывал. Дворец удивлял избыточной тиши­ной и тоннами полированного мрамора. Каждая деталь – от массивных дубовых дверей до медного отлива на крыше – кричала о том, что здесь живут люди, способные купить себе многое. Когда-нибудь у меня будет такой же. – подумал Марат, снимая ботинки в прихожей, размером с весь его дом. – Какой необычный ворс, – удивился он, едва не утопая в покрытии. – Словно живой га­зон под ногами. – Это спецзаказ, – мягко ответила хозяйка. – Мы застелили им весь дом. Сами понимаете, в нашем случае комфорт – это не прихоть, а… необходимость. – Ах! Ну да… конечно… Затем был божественно вкусный ужин, где Марат познакомился с отцом Малики – наи­пре­краснейшим человеком. Молодой брокер шутил и смех девушки эхом отражаясь от мра­мора заливал весь дом. По счастливым взглядам родителей, Марат сразу подметил, что их дочь давно, а возможно даже и никогда, так от души не смеялась. Поэтому на десерт их оста­вили наедине. Волны смеха по­шли на убыль, и на кухне воцарилась та мягкая тишина, в кото­рой слышно было лишь голос Малики: она всё говорила и говорила, словно хотела выгово­риться за всё время своей молча­ливой слепоты: – А зубы как я чищу хочешь расскажу? Я выдавливаю зубную пасту сразу себе в рот, а не на щётку! Знаешь почему? Марат отвечал, что догадывается и они опять смеялись. – Давай, я тебе ещё чаю налью? – сказала она и сразу подскочила к плите. Марат вжался в стул, когда из чайника прямо перед его носом потекла дымящаяся струя. – Не бойся, трусишка. – сказала она спокойно. – Я специально держу его так высоко. По звуку я могу легко определить уровень кипятка в твоём стакане. Спорим, что ты с закрытыми глазами это провернуть не сможешь? Марат спорить не стал, и они опять смеялись. Затем Малика рассказала сколько стран она посетила вместе с мамой чтобы найти врача, который смог бы вернуть ей зрение. Больше всего ей понравилась Япония, несмотря на один неприятный инцидент. Улыбка сползла с её лица. – Расскажешь? – спросил Марат и аккуратно взял её за руку. – Конечно расскажу! – мигом оживилась девушка. Видимо, так за руку её давно, а может, и никогда никто не брал. Она чуть крепче сжала его пальцы, словно боясь, что этот контакт разорвётся, и тихонько затараторила: – Токио – удивительное место... даже если ты его не видишь, ты… ты чувствуешь его ритм, клянусь. Ушей для этого вполне достаточно. А ещё столько запахов в этом городе, м-м… сло­вами и не передать. Запах стерильной чистоты можешь себе представить? За день до вылета, мы с мамой стояли на станции Синдзюку – это такой муравейник, где тысячи людей текут мимо тебя, как вода. Мы просто ждали поезд. Я прижалась к маме, вдыхала запах её духов и чувствовала себя в пол­ной безопасности. Малика на секунду замолчала и её брови дрогнули. – И вдруг – удар. В правое плечо. Такой силы, будто в меня на полном ходу врезался по­езд. Это первое что пришло на ум. Я и охнуть не успела – у меня даже кроссовок с ноги сле­тел. Затем я больно ударилась головой о бетон. Тогда я поняла, что боль в темноте ощущается иначе. Ярче что ли… Она невольно коснулась затылка и продолжила: – Мама тогда закричала, но не отпустила моей руки. А тот человек... он не ушёл. Я слы­шала его совсем рядом. Он смеялся. Представляешь? Громко, открыто, захлебываясь каким-то едким, торжествующим смехом. И кричал что-то маме на японском – злобно, как… как со­бака. Он издевался над ней… над нами… пока его не скрутили. То ли полицейские, то ли про­сто люди на станции, которым было не всё равно. Малика вздохнула и чуть наклонила голову. – Позже нам объяснили. Это был «буцукари-отоко». Мужчина-таран. В Токио это что-то вроде социальной болезни. Мужчины, которых жизнь заездила до состояния загнанных зве­рей, выплескивают свой стресс таким вот диким способом. Они выбирают тех, кто слабее, кто не даст им сдачи: женщин, стариков, инвалидов, таких как я... они специально врезаются в тебя в толпе, чтобы почувствовать себя «хозяевами жизни» хотя бы на секунду, пока ты ле­жишь на полу. Для них это извращённый способ самоутверждения – ударить того, кто безза­щитен. Малика горько усмехнулась, и её свободная рука непроизвольно сжалась в кулак. – Сейчас японские дети ловят их на камеры чтобы потом выложить в ТикТок, набрать миллионы просмотров, опозорить… но тогда, на том перроне, я впервые поняла: даже в са­мом вежливом обществе есть люди, чей внутренний ад требует, чтобы ты упал. Просто по­тому, что эти «буцукари-отоко» сами давно на дне. Ты… ты меня понимаешь, Маратик? Но Маратик тогда этого не понимал. Пока. В тот день Малика полюбила его неосознанное тепло, а Марат был без ума от её сле­пой осознанности. Затем он каждый день благодарил счастливую случайность, которая при­вела его однажды в музей имени Кастеева. Возвращаемся к тёмной и вонючей подсобке охранника Бакытжана. – Подлецы всегда влюбляются в порядочных людей. – горько вслух произносит Марат сквозь ладони и его глаза всё-таки становятся мокрыми. – Эх, Фёдор Михайлович... что же мне теперь делать? А ведь семья Маликуши, действительно, – самая порядочная семья… – Ты… ты что это там бормочешь? – спрашивает с порога, вернувшийся с маяка, Баке. – С кем это ты там разговариваешь? Марат поднимает заплаканные глаза, опускает руки на стол, а его желудок, тем време­нем, плюхается на пол. Вот он! Тот самый момент! Та самая аура! Желудок знает самую суть, он знает даже больше, чем Баке… Чтобы подавить подступающую тошноту, Марату приходится снова встать и продолжить свою прогулку по маленькой подсобке. А охранник за всем этим с интересом наблюдает, не отрывая своего заискивающего взгляда. – Эй, начальник, а на Маяке-то всё спокойно! – пытается шутить Баке, поправляя свои берцы возле обогревателя. Но Марату не до смеха, он всё шагает и шагает в поисках изогну­той «кошачьей спинки». Этот момент пропустить ни в коем случае нельзя. Тем более сегодня. Баке зачем-то решает снять и носки. Кладёт их сверху, на радиатор и вся подсобка опять начинает пропитываться вонью. Тошнота становится не выносимой, но пол всё никак не выги­бается. Какого чёрта я здесь вообще делаю?! С этим старым алкашом в этой вонючей дыре?! Ему бы сейчас лежать у ног своего ангела, целовать её чудесные ступни и просить проще­ния за всё всё всё. А она тихо выслушала бы, конечно, простила и успокоила своим нежным, но таким уверенным голосом. Да, это всё чертовски грустно, да, именно сознание определяет наш быт, но… … но не пошли бы вы все лесом? господа Марксы и Энгельсы!? И причём здесь вообще быт? Да притом, что ангелам наплевать на серые оштукатуренные стены! Им плевать и на са­мые дешманские оконные занавески с распродажи! Главное, соседи чтобы в окна не загляды­вали! Плевать им и на старый списанный (бог знает где) ламинат! Не класть же на пол лино­леум, на котором так легко поскользнуться! Разве не так?? Слепым ведь наплевать и на ре­монт, и на цвет стен в доме и на отсутствие мебели; им нужно лишь немного тепла и… за­боты? Спору нет, наш Марат – человек заботливый. А ещё – он настоящий везунчик по жизни. Ему неизменно сопутствует удача: благосклонность Бога и счастливый случай всегда на его стороне. Вот к примеру… Марат получил от государства землю под индивидуальное жилищное строительство, а вместе с ней – строгое обязательство: возвести на участке дом в течение трёх лет. В против­ном случае земля была бы незамедлительно изъята. Впрочем, это вряд ли можно было назвать подарком; скорее, это стало чрезвычайной случайностью, сбоем в системе. Марат и Малика стояли в очереди на участок примерно на пятнадцатитысячном месте. Но в те годы, когда наше «прозрачное» государство отчаянно нуждалось в талантливых айтишниках, после хакерской атаки русских, они внезапно оказались на пятнадцатом месте. Скандал тогда разго­релся нешуточный, но землю Марату всё же отдали. Одним словом, это была невероятная удача. Без женитьбы на Малике, то есть без участия её отца в постройке их крепкой семьи, Ма­рат никогда не освоил бы этот священный клочок земли. По истечению трёх лет, у государства к Марату никаких претензий не возникло, ведь дом был возведён в срок, но, когда дело до­шло до внутренней отделки и покупки мебели, произошло непредвиденное. Отец Малики, не мгновенно, но покинул эту землю из-за крепкого «удара». Настал его черёд объездить пол мира со своей женой в поисках врача, но также как и в случае с Маликой – безуспешно. Лече­ние в Германии, Израиле и Японии ему не помогло, но зато отняло у Марата какие-либо надежды о двадцатимиллиметровой дубовой паркетной доске, о кожаном диване в гости­ной, о шторах с канделябрами и о многом другом. «Любимый…» – постоянно твердила Малика. – «Да не переживай ты так. Без мебели мне даже легче передвигаться по дому, меньше ссадин и ушибов». И вот уже второй год подряд стоит этот кирпичный исполин, пустой, лишённый мебели. Другая женщина на месте Малики давно бы источила мужа упрёками и проела плешь беско­нечным нытьем. Но наш ангел лишь одаривала супруга теплом и улыбкой, полностью погру­зившись в своё любимое дело.  Благодаря нашему чистейшему ангелу, в доме Марата царило изобилие картин и пар­фюма. Господи, разве этого недоста­точно для счастья? Да, конечно, достаточно... но не хва­тало лишь толики тепла. Ирония в том, что остатки тепла этой вселенной в данный момент находились за сорок километров от ангела – в тёмной пещере Баке. Он, не теряя времени, уже до краёв наполнял рюмки последними каплями журавлей. – Какой же я дурак! – произносит вслух Марат, позабыв про Баке. – Какой же я дурак! А опытный Баке смекнул что его подопечный на грани. Он поплыл. Он меняется. Такие перемены до добра не доведут. – Может тебе сгонять ещё за одной, а, братец? – в тоне охранника, на всякий случай, – ав­торитетная просьба с претензией на заботу о ближнем. – Я бы и сам сходил, но мне нельзя покидать свой пост, ты же знаешь. Так что, сгоняешь? У меня есть одна дельная мысля… А Маратик смотрит на дверную ручку. Какой смысл тратить деньги на то, что выблю­ешь спустя мгновение? А выблевать придётся – иначе никак. Нужно сделать ещё пару кругов, чтобы ещё раз проверить: выгибается ли этот треклятый пол под ногами или нет. – Маратик, ты только не обижайся на старика, хорошо? Но я тебе одну умную вещь скажу… – говорит охранник с грузинским акцентом. – Да сядь ты уже наконец! От тебя уже го­лова кругом идёт! Маратик не садится, но кружить перестаёт. Именно в такие моменты Баке выдаёт самые дельные мысли. – Послушай, друг мой, – душевно говорит он. – За моими плечами немало прожитых лет, и уж поверь, старик знает толк и в жизни, и особенно, – в женщинах. Я же тебе только добра желаю, Маратик, мамой своей клянусь! Ты послушай старика и всё-всё у тебя наладится, но… сперва надо выпить… Последнее слово он произнёс с театральной неохотой. Баке подаёт Марату его рюмку, и они выпивают не чокаясь. Корнишоны с икрой уже закончились, а на втором этаже опять сме­ются гиены. Но никто в подсобке уже не обращает своего внимания на экран монитора.  – Самое главное в жизни каждого мужика, Маратик, это потомство. – произносит Баке с напряжённо-блаженным выражением лица. – И… вос-спитание… ик! этого самого потомства! А если Аллах тебе ещё и сына подарит… ик! так это вообще… короче говоря… лучше синица в руках, чем… как там у вас говорят? Ты же не забыл? Ты же не забыл, Маратик, что скоро ты станешь папашей!? Маратик бросает на Баке грустный тягучий взгляд и спрашивает: – Ты вообще себя слышишь, старый? Ты что вообще несёшь такое? – Что такое? – искренне удивляется Баке. – Я сижу здесь с тобой два часа, и ты раза три уже успел переобуться. Баке сразу бросает косой взгляд на обогреватель, долго смотрит на поднимающееся от носков марево, но возвращается к своему подопечному, а тот готов уже сжечь его своим взглядом. Нужно менять тактику. Плавно, иначе это всё плохо кончится. Он что-то там бормотал про «поря­дочных» людей? – думает Баке. Из порядочных лю­дей в моём роду только Даурешка... Баке опускает последнюю пустую бутылку на пол. Затем становится критически серьёз­ным, думает долго и говорит: – Маратик, родной мой человек, ты сам по суди, даже если твоя жена… этот твой а-ангел, когда-нибудь сможет родить тебе детей... какое воспитание они получат? Да что там воспита­ние… детей же кормить нужно, задницу им подтирать – но и это, по сути своей, – мелочи. А что, если твой годовалый сынишка подавится пуговицей и посинеет на полу в прихожей, за­хлебнувшись в собственной блевотине? Да, да, не удивляйся, ты так! Я много таких историй слышал. Вот посинеет он, а твой ангел этого даже и не увидит. Пройдет себе мимо. Ты прости меня, Маратик, за мои откровенности и… это всё, конечно, не по-христиански, но… у неё же… пробле-емы… она же… – Сле-епая? – Марат напряжённо заканчивает мысль Баке. Он меня слушает. Это уже хорошо. – думает Баке. – Ну, да! Но подожди ты… не об этом речь сейчас, Маратик… – говорит Баке и против всех правил закуривает сигарету в «Помещении службы безопасности». Кажется, у него всё идёт не по плану. – Я сейчас о твоей коробочке говорю. – прищурившись, он бьёт указательным пальцем по своему виску. – Со-жа-ле-ни-е! Страшная вещь! Хуже любой отравы, по-ни-ма-ешь? Присядь-ка… Настала очередь Баке ходить кругами и смотреть в пол. – Слушай меня очень внимательно, Маратик… ты когда-нибудь вообще задумывался о сожалении? Странная вещь, да? Наши называют ее – мұң, ну или – тоска, как тебе будет угодно… а если совсем по-умному сказать, то её называют – меланхолия… Маратик берёт со стола пачку и беззвучно с болью смеётся: откуда этот хрен знает такие слова? Он вставляет в зубы сигарету и подкуривает. В другой день Баке за такое его в линолеум бы вкатал. Но сегодня день особенный. – Только ты не путай её с этой модной сейчас депрессией. Депрессия – это болезнь. У меня вон, жиен, племянник мой – Даурен, он же психиатр, в Астане работает. Я тебе о нём рассказывал? Нет? Ну да ладно… он мне всё твердил: «Бакытжан ага, депрессия – это страш­ная болезнь, если вовремя помощь человеку не оказать, то беде не миновать». А я ему го­ворю: «Жиетай, жаным-ау, о чём ты? Депрессия же лечится – выпил таблеток, которые ты вон сам прописываешь, и через месяц ты снова здоров. «А с меланхолией что делать?» – спраши­ваю я у него. С ней ведь к врачу не пойдёшь! Тем более наш брат… когда это казахи из-за тоски по врачам ходили? Даурешка тогда посмеялся надо мной, мол, откуда это мне известно слово – «меланхолия». А я-то слов много знаю… Зачем зря смеяться? Короче говоря, я вот что понял, Маратик… депрессия – как ураган, очень быстро проходит. А эта меланхолия… пакость такая! Я с ней знаком, она тихая… и самое страшное знаешь что? она неизлечима! она впиты­вается в твою кровь, сынок. И сожаление будет грызть тебя до самых костей, пока ты ходишь по этой земле. Марат тушит сигарету в красной рыбьей жиже. Бл*ть, поверить не могу, что я здесь нахожусь. – горько думает про себя Марат. – А знаешь, в чем истинная суть сожаления? – Баке крепко вжился в роль философа. – Сначала ты будешь горевать о том, сколько всего ты потерял вокруг себя. А потом, – и это ужасно, ты начнёшь понимать, сколько тебя самого уже умерло внутри. Призраки того, что ты не сделал или сделал не так, с каждым днём будут становиться все реальней и реальней… со­жаление обнажает саму суть… шайтанскую суть времени… Понимаешь? – Ох… – Марат глубоко затягивается. – Сожаление подарит тебе рост, в этом не сомневайся, да, оно заставит тебя лучше сооб­ражать, чувствовать, но… но оно же и запустит процесс умирания. Агония! – Ох… – Вечная мучительная агония! Парадокс, да? Марат закрывает уши, но всё равно слышит голос Баке над своей головой. Или под но­гами? Скользкая голодная змея шуршит по древнему линолеуму. – А теперь скажи мне, Маратик… что будет жрать тебя сильнее? То, что ты оставил слепую жену на произвол судьбы? Или то, что ты своими собственными руками убьёшь собственного ребёнка? Да, да, не прячься от меня, – ты убьёшь его! я это знаю! потому что знаю таких как Сабина… она обязательно выскоблится если ты её бросишь… Маратик? Ты ещё здесь? Марат убирает с ушей руки, потому что нужно вытереть слёзы. – Я здесь… – Самая страшная вещь в жизни это – со-жа-ле-ни-е! Ты меня понимаешь? Оно будет про­жигать твой череп каждый день, каждую минуту, отравляя твою жизнь… а что, если твоя жена вообще никогда не сможет подарить тебе ребёнка? Она же… она же… *баный инвалид! – Ох… Слишком много желчи было в последнем слове, что Баке от страха аж сразу захлопнул свой рот ладонью, чтобы не дай бог оставшийся яд не вырвался наружу. Он опять наговорил лишнего. Он бросается к окну, совсем позабыв что минуту назад уже за­крыл его. По-идиотски смотрит на тёмную парковку, делает затяжку, но сигарета уже давно умерла. Он бросается на своё место. Вонизма в подсобке достигает своего апогея: целая стая промокших уличных псов си­дят и смотрят на наших страдальцев. А все стены вокруг облеплены прокисшим те­стом, за­пах которого чувствуется уже даже языком. И смола – повсюду смердящая смола. – А Сабинка-то наша… какая красавица! – голос Баке резко сменился, в нём столько добра и меланхолии: – Эх, был бы я на твоём месте, Маратик, и было бы мне сейчас лет двадцать пять, то я бы сейчас с тобой даже и не разговаривал… эх, ты абсолютно прав, Маратик. Ты конченый дурак, ей-богу… – Ох. – выдыхает вконец разбитый Маратик. Он всем своим нутром понимает, что уже в достаточной степени исповедался. Он молча встаёт, делает два шага к двери и в друг понимает, что время буцукари пришло: то ли из-за по­следней рюмки, то ли из-за прокисшего теста что свисает с потолка, – линолеум под ногами ласково выгибается. Марат упирается носом в дверь и вспоминает тот роковой вечер. Это был новогодний корпоратив в ресторане, где кучка брокеров наслаждалась трина­дцатой зарплатой. Зелёных соплей и поросячьего визга не было (пока), но базовая «премеди­кация» перед праздником в «Помещении службы безопасности», давала о себе знать. А у красавицы Сабины – зрение хищницы, её добыча редко имеет шанс на спасение. Пока все зажигали, она незаметно схватила полукоматозного Марата за руку, на безымянном пальце которой золотилось колечко и потащила его к служебному выходу. Скользкая, холод­ная и гремящая под их ногами лестница. Ох эти чёрные глаза, ох этот третий размер под глу­боким декольте! О породистых лодыжках на высокой шпильке можно вообще и не упоми­нать. На утро Марат много чего не помнил, но слова двадцатилетней секретарши шефа крепко врезались в его память. – Я глаз оторвать от тебя не могу! – сорвалось с её красных губ, а её зрачки были разме­ром с монету. – А эти твои руки… пальцы… губы… – Сабину аж передёрнуло. – Эй… ладно! К чёрту! Я так хочу тебя! С первой встречи, с самого первого взгляда хочу! Поцеловать тогда Марата на обледеневшей лестнице она не посмела, совесть ведь нужно иметь. Но заняться с ним любовью вполне себе позволила. Ибо слова без последую­щих за ними действиями – слова мёртвые. А Сабина любила жизнь во всех её проявлениях, как и всякий зрячий человек. Вот она и взяла то, чего хотела. А что же до Маратика? А наш Маратик – фаталист, особенно когда переполнен журавлями. И что же может получится из та­кого союза? Ангелы скажут, что – смерть, а бесы ничего не скажут, лишь посмеются. Так или иначе, после корпоратива они провели рождественскую ночь вместе в Горном Гиганте, в большой четырёхкомнатной квартире Сабины. – А где твои родители? – напряжённо прошептал Марат на ухо спящей Сабине. Было уже позднее утро. На экране было восемь пропущенных от «мамы №2». А Сабина по-кошачьи вы­гнулась, потянулась и сказала: – Родители? Они в Кентау живут, а что? – А квартира? – шепчет Марат. – Ты её снимаешь? – Нет, это моя квартира… личная… Похмелье напомнило о себе резким уколом в затылок – будто кто-то провернул там лез­вие кинжала. Марат поморщился, но решил додавить: – Родители подарили? Сабина окончательно проснулась и более не отвечала на столь идиотские вопросы, но по­желала кофе в постель. К слову сказать, это была их первая и последняя совместная ночь в этих «хоромах», потому что мужское эго было больно уколото: «Я тебя, конечно, люблю, Ма­ратик! Но пускать в свой дом женатого мужчину я больше не стану! Пущу только свобод­ного!». Марат курил вторую подряд сигарету на кухне под мощной вытяжкой и думал о любви. – Только скажи мне правду, хорошо? Ты действительно не знала, что я женат? – это по­следнее что услышала Сабина от Марата перед тем, как захлопнуть перед его носом дверь. Долгий спуск по лестнице. Когда ты – половая тряпка, ты не пользуешься лифтами. А может быть она и знала! И что с того? Что, у людей с кольцом на пальце член как-то «не так» встаёт? Она же на самом берегу сказала, что всего лишь… хочет меня. Так начался служебный роман. Так начинаются все служебные романы. Марат продолжил спать с Сабиной. То есть не спать, конечно, а сношаться словно дикое голодное животное в саване: почти каждый день, или через день; то на офисном столе после работы, то в мужском туалете в перерывах; в какой-то момент они даже двери за собой пере­стали запирать, потому что гиены в офисе входили в их положение и не мешали. Конечно, ги­ены при этом изменяли своим диким правилам – нагло мешать другим животным, когда те утоляют свой голод. Но зато наши падальщики получали иную, более сытную пищу. Сладкие сплетни. Сколько журавлей было угроблено в подсобке Баке после тех откровений на холод­ной лестнице. Сколько километров пробежал после службы Марат по проспекту Толе би до са­мого озера Сайран, чтобы переступить порог своего священного дома трезвым. И сколько же картин было нарисовано его женой в полном и холодном одиночестве за эти два с неболь­шим месяца. – База?… пш… это – Маяк… пш… операция стекло! А в кармане Марата, тем временем завибрировал телефон, на экране которого высвети­лось: «мама №2». В который раз за вечер его посетила горькая мысль, что давно пора при­своить ей первый номер. Она ведь звонит часто и только по важным вопросам: «нормально ли Маратик питается?» или «как дела у Маратика на работе?» или «можно ли приехать в суб­боту чтобы прибраться в доме?». В общем и целом, – золото, а не тёща. А его родная мать, эта спиногрызка, звонит всегда исключительно к десятому числу каждого месяца, акку­рат в день зарплаты.  Чёртова алкашка! Ненавижу алкашей… За пять лет брака это был первый раз, когда Марат не нашёл в себе сил ответить, хоть на экране светилось: «Мама №2». Это мучительно больно. Но он обязательно ей перезвонит, когда достигнет бе­рега озера Сайран и протрезвеет. Ну а пока, звонок отклоняется и на до­машнем экране появляются обои: то бишь одна из картин Малики, автор которой дал ей название – «Ответ». Марат знает, что именно изображено на этой картине и почему эти «по­мои», размазанные по холсту, называются «Ответом». Он знает и ему от этого тошно. Искус­ство ведь порой так обманчиво: на переднем плане мы видим чёткую ложь, а на заднем – размытую правду. Потеряешь фокус и всё, сразу подступает тошнота. А в работах Малики всё ещё сложнее… чем больше ты в них погружаешься, тем меньше тебе хочется продолжать это делать. Сама душа начинает вибрировать. До тошноты. – Бакытжан ага… – бросает Марат охраннику, с трудом поймав дверную ручку. – Если че­рез час я не отзвонюсь, то вызывай полицию. – База… пш… это Маяк… пш… как слышно? Баке заёрзал на стуле, но далеко не из-за операции «Стекло». – Жаль… жа-аль… – горько произносит он. – А кто за журавлями теперь пойдёт? Не колеблясь, Марат кивнул на рацию и с усмешкой процедил: – Смотритель маяка сходит... Баке моментально взорвался. Уверенный, что это никакой не сарказм, а отличная шутка, он сразу зашёлся хо­хотом. Ура! Наконец-то мальчишка образумился! Он встал на верный путь и новые журавли вскоре будут откупорены в нашем царстве! Баке ржёт как конь, ведь такие люди как Марат никогда не шутят просто так. Этот желто­ротик домой сегодня не пойдёт. Нет! Ещё слишком рано! Отпущу его под утро… Смех будто отрезает в тот самый момент, когда Марат молча давит на дверную ручку и открывает дверь. – Возьми ещё хлеба, Маратик… кхе… кхе… будь так добр. – Нет, с меня на сегодня хватит, Бакытжан ага. Чёрт побери, этих слов достаточно чтобы разрушить крепкую дружбу. – Постой-ка… а как же цветы? – Баке указывает пальцем на раскладной столик что у окна. – Нафига они мне? Забери их, порадуй жену… В глазах Марата вспыхивает ненависть. – Может лучше ты свою порадуешь? – проскрипел брокер. – Куда ты там завтра соби­рался? На кладбище кажись? Вот и положишь их на могилку… Старик хлопает глазами. Такого поворота событий он никак не ожидал. Он поднимается с места, его руки скрючились дрожат, словно он хочет вцепиться в шею этому малолетнему выродку и придушить. – А знаешь, что я тебе скажу, балам... – на губах Баке вскипает белесое кружево пены. – Лучше иметь мёртвую жену, чем слепую! Дальнейшее событие просится на экран телевизора, потому что слова для такой ярости слишком лейкемичны. Но всё же: Марат сгребает со стола банку из-под корнишонов. Тяжёлое стекло в его правой руке, на дне которого рассол с какой-то укропной жижей. – Э-экх... – всё что успевает вырваться из ядовитого рта Баке. Удар. Звук получается хлюпающим и тошнотворно-влажным, будто гнилая груша упала с ветки на бетон. Укроп шлепает в монитор, а Баке исчезает под столом. Убийца замирает в абсолютном вакууме. Руки и ноги продирает дрожь. Он смотрит на рацию. Надо срочно звать на помощь. Нет. Нет. Нет. Нужно сначала проверить. – Баке?.. Баке, ты живой? – голос Марата звучит чужо и тонко. Как-то по-детски. Он обходит стол, двигаясь со скоростью черепахи, под ногами которой смердящее тесто и огуречный рассол. – Бакытжан ага… Баке? ах ты ж сукин сын... Старик стоит на четвереньках. Как собака. Плечи беззвучно вздрагивают в конвульсиях. Марат наклоняется почти вплотную, ожидая увидеть слёзы или предсмертный оскал, но натыкается на хриплое, булькающее веселье. Тот смеётся. – Живой… сукин сын… – Кхе.. кхе.. кхе.. Марат садится на одно колено и начинает: – Я тебе триста раз говорил, ублюдок: моя жена НЕ ЛЮБИТ РОЗЫ! – он срывается на уль­тразвук прямо в ухо старику. – Что ты за человек такой, Бакытжан-ага?! Я тебе кто – пацан с улицы? Ты думал, об меня можно ноги вытирать? Если я прихожу в этот гадюшник с тобой по­сидеть, это ещё не значит, что я опустился до твоего уровня! И если честно... – А ну-ка здесь поподробней, балам. – перебивает Баке, подняв руку. Затем он подни­мает глаза, всё ещё находясь в позе рака. – До какого это уровня? – Ты хочешь знать до какого уровня? – Хочу! – левый висок Баке залит кровью. – До всем известного, бл*дь! На физиономии охранника – кровь и замешательство, а Марат выпрямляется, поворачи­вает своё туловище к выходу и, не отпуская дверной ручки, замирает у выхода. Этот желторо­тик понятия не имеет что такое «уходить по-английски». Главное сейчас не бурогозить. Это чревато последствиями. Мы сотрём со своей памяти этот инцидент. Айбека вон, сменщика, уволили так в прошлом месяце: слово за слово и прощай работа, а ведь Айбек даже и не пьёт совсем… Подобрать слова сейчас будет труднее всего, а отпускать домой этого птенчика в та­ком состоянии тоже никак нельзя. Ну что же, значит сейчас самое время для убийства. Ко­нечно, речь идёт о смерти – образной. В противном случае, он точно возьмёт, да и уйдёт к этому своему ангелу, и ни­кто уже не сходит в магазин за журавлями. Но ещё есть надежда, она ведь всегда умирает последней. Тошнило ли так Толсты́х или Золе́й от их текстов, как нас тошнит сейчас? Мы этого не узнаем. А Баке, тем временем, достаёт из своей сумеречной души большой последний гвоздь. Он с трудом поднимается с пола и усаживается на своё место. – Пойди-ка сюда, присядь… – голос Баке серьёзный, слова будут бить молотом, почти по-отцовски. На всякий случай, Марат оставляет дверь распахнутой. Ему вдруг становится жалко старика, и он решает подарить ему шанс на последнее откровение. Он возвра­щается к столу, садится на своё место и смотрит прямо в сердце красных «отцовских» глаз. – Дрянь эта твоя Сабина! Понятно тебе? – резко, с громом и ненавистью рявкнул Баке, но Марат и глазом не дрогнул. Подобные раскаты грома в нашей подсобке – в порядке вещей. – Ни дать ни взять – последняя дрянь! Не веришь? Посмотрите-ка, он ещё мне и не верит! – Баке лихо разворачивается на своём стуле, хватает мышку и начинает тыкать невпопад. – Сей­час, сейчас… я тебе покажу… вот! Глянь-ка сюда! Видишь? – он вытирает заплывший кровью глаз, тычет пальцем на второе слева верхнее окошко, которое обозревает большой кусок пар­ковки перед маяком. – Знаешь сколько раз я видел нашу красотку, садящуюся в разные ма­шины на этой самой парковке, пока ты сидел допоздна там, наверху, за своим компьютером? Твоё окно выходит на Зенкова, так? Тебе же не видно оттуда парковку, так? Ты же совсем ни­чего не видишь, Маратик… – Такси… – Че-ево? – Баке смотрит на Марата как на умалишённого. – Она ездит домой на такси… – Ну да, ну да… – на лице охранника болезненная улыбка. – А я летаю домой на дельта­плане, бл*дь. Как только её сладкая задница впервые появилась в нашем офисе, то я сразу приметил белую «камрюху», я видел её трижды, чёрный «рейнджик» – четыре раза, и раз пять, не меньше, – чёрный «эр икс». Таксисты на таких машинах не ездят, Маратик. Маратик опускает голову. – Конечно, камеры смогут подтвердить лишь только «эр икс», на котором она уезжала со своим… па-апиком. Ты же знаешь, плёнка сти­рается в конце каждого месяца, но… это не ме­няет сути. Кстати, какая там сейчас неделя беременности у этой потаскухи? Гвоздь заколочен. А на лице Марата – отвращение. А змей всё жалит: – И это только то, что я видел в свою смену, Маратик… А ты слепой! Ты абсолютно ниче­вошеньки не видишь! Ты ещё больше слепой, нежели твоя жена… инвалидка!!! Последнее слово аж подбросило Маратика с места так, что журавли в животе подско­чили до самого кадыка. Баке опять запер рот, уже двумя руками. Сейчас его точно прибьют. – Да, пошёл ты… – прошипел Марат. – Долбанный ты старый хрен… – Ох! Ох! Ох! Прости… чёрт… я не хотел… прости меня, старого дурака… эй… Марат вылетает из подсобки, со сжатыми кулаками, которые с трудом сдержались от удара по наглой роже. У порога он задевает одного пустого журавля, который сносит осталь­ных и комнату за его спиной заполняет дребезг разлетающегося стекла. – Мара-ат, посто-ой! В какой-то иной, параллельной вселенной, Баке всё же настигает обречённого Марата. Рванув его на себя, он силой берёт его в охапку и возвращает беглеца в свою маленькую пе­щеру, намертво привязывает его к табурету. И только эти узлы теперь отделяют разум бед­ного Марата от погибели, которая пропитана зовом Сирены. Но реальность куда прозаичнее. Наш Марат – никакой не Одиссей, а за окном вовсе не Эллада с её лазурными берегами, а самый что ни на есть настоящий, холодный и бескрайний Алматы. Перепрыгнув через турникет, Марат больно приземляется, подвернув лодыжку. Спешно проверяет её – все кости на месте, но сустав прошит болью. Похрамывая, он идёт к выходу: первая дверь открыта, вторая заперта, но ключ на месте. – Маратик, подожди! – голос Баке откуда-то из древней Греции. Дважды провернув ключ, Марат толкает дверь плечом и голову разрывает неистовый пе­резвон: ви-иу! ви-ииу! ви-и-иуууу! Он осознал это лишь на середине парковки: сразу, по возвращению с Маяка, старый хрен зачем-то врубил сигнализацию. Марат шёл, зажав уши ладонями и не оглядываясь. Он пы­тался приба­вить шагу, но от каждого рывка хромота становилась тяжелее, а боль вгрызалась в лодыжку. Сзади, сквозь монотонный вой сирены, летела отборная брань: старик орал что-то про ротовую полость отца Марата, поминая самые грязные подробности. А беглец лишь криво ска­лился сквозь тошноту. Для нашего народа подобные проклятия – обычное дело. К тому же, отца своего он почти не помнил. Так что почти и не обидно. Главное, что теперь он на свободе. А вот и Маяк. Проходя мимо пластиковой будки, Марат спешно отдал честь смотрителю, который от жары распах­нул единственное окошко. Физиономию смотрителя не разобрать. Чёртов алкаш даже не соизволил выйти, когда заорала сирена – оно и понятно: такие инциденты с «базой» происходят систе­матически. Не разобрав благодарных слов за «накрытую поляну» что летели из окошка Ма­яка, Марат на автопилоте ныряет в ближайший тёмный двор чтобы опустошить свой желудок. В противном случае, буцукари может легко превратится в поножовщину. Не дай боже. *** Проспект Толе би – безупречный, идеальный союзник. Пульсирующая артерия со­времен­ного мегаполиса. Ещё в девятнадцатом веке дальновидные люди прору­били эту улицу такой широкой, будто заранее знали: городское осиное гнездо не просто устремится ввысь, а превратится в единственное на всю страну жерло, куда неиз­бежно, чёрт пойми зачем, начнёт стекаться каждый второй. Толе би лучше всего подходит для буцукари. В любое время суток улица полна прохожих, а главное – тротуары здесь располо­жены поодаль от проезжей части. Патрулю с мигалкой нужно крепко постараться, чтобы в темноте выхватить силуэт нашего «Рокки Бальбоа», который, за­ряжённый решимостью и надвинув на голову капюшон, исче­зает в тени карагачей. Марат с трудом поднял голову, но сразу понял где находится – это точно проспект Толе би: знакомое величе­ственное здание на той стороне улицы. Массивные колоны сталинского ампира. Это однозначно – КБТУ. Бывший дом правительств глядел на Марата изда­лека и со­всем не осуждал. А в ста шагах от него, – застыли в движении бронзовые казахские девушки – Алия и Маншук: им тоже наплевать на Марата; они застыли в гордом шаге и по их твёрдому взгляду ясно: счастливое будущее не за горами, оно где-то здесь, рядом, сразу за КБТУ, но до­браться туда пешком можно только на бронзовых ногах. И лишь души студентов, боровшихся когда-то за независимость на этой площади, переживают за Марата, они шеп­чут ему на ухо: Вставай, Маратик, хватит киснуть, иначе памятник тебе никогда не поставят… вста­вай, нужно продолжать бой! У нас нет другого выбора! А Марата снова выворачивает в снег, до слёз. Он совсем не помнит, как преодолел рас­стояние от офиса до «старой» площади». Но это не страшно, такие провалы в памяти в по­следнее время случаются всё чаще. Даже самые страшные вещи, когда становятся законо­мерностями, рано или поздно перестают пугать. Он вытирает глаза рукавами и долго смотрит на свой разноцветный экспрессионизм на снегу, где множество красок и прожилок. Марат начинает ржать на весь парк: – Какой же я дурак! А-ахаха! Какой же я дурак! Смех нашего бедолаги привлекает «троих из ларца, одинаковых с лица», но они, лишь на мгновение замедлив шаг в темноте, проходят мимо, словно смеющиеся тени. У них намётан глаз на подобных «безнадёжных» романтиков, с которых и взять-то нечего. А Марат всё стоит на коленях, кашляет, смеётся, полощет свой рот снегом, смотрит на свою блевотину и думает об искусстве. Чёрт, а ведь в её распоряжении имеются все ароматы из «Мон Ами»! Я заходил туда раз сто, не меньше и сам выбирал… сотни тысяч в этой богадельне оставил! И всё для чего? Для того, чтобы она смогла рисовать НОРМАЛЬНЫЕ картины, а не эти…  А сколько ночей я не спал? Чтобы все эти купленные в «Мон Ами» запахи превратить в цвета! – Что ты чувствуешь? – заискивающе спросил однажды Марат у своего ангела, поднеся маленький флакон к её носу. – Мм.. мне кажется, это цитрус?! – тоненький голос Малики дрожит от волнения. Блаженный смех Марата забегал по голым стенам: не зря он взял отгул на работе и сле­тал в Ташкент. – Я угадала, любимый? Я же угадала? Её незрячие, чуть затуманенные глаза неподвижны, но в них искрилось неподдельное счастье. Вслепую шарит она по полу и когда находит свою любовь, крепко хватает её в свои объятья. Они смеялись, жарко обнимались и долго-долго целовались. Какое великое откры­тие! Ведь теперь Малика сможет рисовать «нормальные» картины, с нормальными формами и цветами. Нужно лишь потренироваться немного и все палитры станут доступны с помощью парфюма на основе эфирных масел. Ну а пока, «цитрусовая» капля «Зидана» проникает в жерло тюбика с жёлтой масляной краской. Так Малика научилась рисовать солнце: настоящее, яркое и горячее. Она научилась видеть цвета с помощью своего носа. И никаких тебе больше мрачных и однотонных «Отве­тов», которые никто и никогда не оценит. И уж тем более не купит. Вместе со своим мужем Малика каждый вечер делала великие открытия, её мозг создавал в себе невероятные нейронные связи, а Марат всё чаще стал вслух размышлять о том, как же дорого могут стоить эти и все остальные пока ещё ненаписанные картины. К слову, по глупости, сначала они добавляли парфюм из «Мон Ами» прямо в саму краску, но как оказалось, спирт разрушает масляную плёнку, тем самым ухудшая её сцепление с по­лотном. Первая «пахучая» картина получилась размытой, словно простояла пару минут под проливным дождём. – Вот незадача… – в голосе Марата глубочайшее разочарование. – Что такое, любимый? – Малика спешно поднялась на ноги. – Дерьмо, блин… – все оттенки голоса – сплошное презрение. – Всё пропало… Нельзя, нельзя, нельзя с такой интонацией произносить слова человеку чьё сознание за­перто в тёмной комнате. Нельзя так ругаться в присутствии ангелов. И Марату бы успокоить её, которая со слезами на глазах шарит ладонями по «Хрустальному царству» – так они обо­звали свой первый дышащий спиртом холст, но сознание Марата глубоко погружено в вики­педию. – Рано мы с тобой радовались, дорогая… А Малика уже опустилась коленями на пол, не замечая, как кимоно впитывает краску. Её дрожащие пальцы едва касались холста – она словно боялась причинить ему еще большую боль. – Ты что это делаешь? – брезгливо спросил Марат. – Может… может я могу ещё что-то исправить? – проговорила она сквозь слёзы. Марат бросил на жену холодный взгляд: – Оставь в покое это дерьмо, этому «шедевру уже не поможешь» … И он вернулся к википедии, а Малика провела ладонью по изуродованной поверхности, пытаясь «сгладить» убийственное вмешательство спирта, но лишь сильнее размазала пёст­рое месиво, окончательно прощаясь со своим творением. Спустя час-другой, прошерстив вест интернет, Маратом было принято решение срочно отыскать ароматы на основе эфирных масел, которые легко растворяются в красках, не ухуд­шая их свойств. Это порядком облег­чило бы необычной художнице её работу. И спустя пару месяцев секрет одухотворения красок был разгадан. Теперь Марат всерьёз подумывал о том, чтобы бросить брокерскую службу, которая беспощадно съедала его драго­ценное время. В голове зрел грандиозный план, как превратить ущербность своей жены в вы­игрышный лотерейный билет. Ах! Деньги потекут рекой! И публика не должна была видеть его лица; им ни к чему знать даже его имя. Зачем этим кретинам знать имя того, кто так аккуратно вычищает их карманы? Малика же, напротив, все­гда будет под софитами. Она – идеальный симулякр, живой символ уникальности, у которой просто не может быть конкурентов. Её незрячие глаза и пахнущие полотна станут знамением «нового великого искусства». Великая сигнификация настоящего чуда. К чёрту ваш постмо­дерн, здесь зреет нечто иное! Кто откажется купить чудо, если его можно купить? И пусть это искусство не такое уж великое – плевать! Зато оно, чёрт возьми, такое редкое! А за такую редкость, господа, извольте раскошелиться. Но вот незадача: чтобы потекли чужие денежки, нужно сначала пустить в ход свои. Круг замыкался на одном проклятом вопросе: где взять деньги? Когда в семье вставали подобные вопросы, Марат на какое-то время превращался в доб­рого сладкоречивого призрака, для которого не существовало преград на пути к банковскому счёту тестя. Малика боготворила мужа со всей своей слепой преданностью, на которую была способна, даже не догадываясь о его новой личине. А отец Малики, в свою очередь, как и прежде жил лишь ради своей «святой» дочери. После той роковой аварии, навсегда лишив­шей её зрения, он уверовал, что в Малику вселился ангел – тихий, незрячий и чистый. А разве можно в чём-то отказать ангелу? Марат праздновал триумф. Судьба в очередной раз благоволила ему. Ташкентское солнце легко может расплавить кого угодно, но только не Маратика. Ведь у нашего алматинского брокера есть великая цель. Да и билеты сюда стоимостью как булка хлеба. Базар Чорсу – исполинский рынок в Ташкенте. Маратик здесь уже в четвёртый раз. Только здесь можно купить самые качественные и самые дешёвые аттары. Если вам интересно, то аттары – это вершина парфюмерного искусства: духи на основе эфир­ных масел. Необъятный купол шатра над головой. А под этим куполом лучезарные узбечки и их добрые мужья, тут и там разливают благоухания из больших стеклянных со­судов в маленькие флакончики. Ни одно солнце больше не потечёт и ни одно дерево не растает если ты подмешаешь ат­тар в краску. Марат всё это прекрасно знал, он изучил эту тему вдоль и поперёк. Он всё бро­дил и бродил под куполами узбекского базара с лицом учёного, а в руках у него при этом па­литра со всеми цветами что есть на планете земля. – Ой, угил бола, иди… иди сюда! Не надо мимо проходить, не надо стесняться! Парфюмеры-торгаши всегда чувствуют людей с туго набитыми карманами. Они чувствуют тех, кто приходит сюда в четвёртый раз. – Я и не стесняюсь, – защищается Марат. – Я просто… Его вдруг хватают сзади за локоть и нежно вырывают из пучины. – Ай-я-яй, ярамас! – плачет пылкий парфюмер в тюбетейке. – Это же мой клиент! А сладкий голос толкает его вперёд по узкому проходу и шепчет на ухо: – Я знаю, что тебе нужно, акяжон… что бы ты ни искал – всё у меня найдётся. Для такого красавца я лучший товар припрятала! Когда сладкий голос замолчал, Марат обернулся и сразу понял – жизнь опять сдаёт ему козыри: прямая как стебель, точёное личико – прелестная юная узбечка, которая сможет про­дать ему даже рай. – Мне нужен запах… – Марат слегка потерял дар речи. – Эм… как бы это сказать… – Говори как есть, акяжон! Марат обвёл губы языком и глубоко выдохнул: – Зима… – Ах! – одновременно удивление и восторг в этом звуке. – Мне нужен запах зимы… – Ах! – Марат словно заставил её вспомнить то, что давно забыто. Единственная в Ташкенте узбечка, познавшая зиму, глядит на него своими огромными и холодными ресницами. – Запах зимы… вы меня понимаете? – в голосе Марата отчаяние. – Я битый час хожу по этому базару, объясняю людям и они мне суют под нос всё подряд. Но я не чувствую зимы. Так много запахов, но ни один не подходит. А может и подходит, но я, кажется, уже совсем ничего не чувствую… всё перемешалось… вы меня понимаете? Чем может пахнуть зима? На лице Марата – озадаченность, а в глазах узбечки – уверенная и надёжная ночь, кото­рой подвластно всё. Какие же красивые глаза! Они посмеиваются, они что-то знают, но глав­ное – они видят! Они видят всё на свете. Вот если бы такие же глаза были у… Она приказывает ему сесть, суёт цветастый платок в руки и бутылку воды. – Промой… – Что, простите? – Смочи платок и промой хорошенько свой нос, акяжон. Как сделаешь, носом больше не дыши… дыши только ртом, понятно? Я скоро вернусь. Она мгновенно испарилась. Ангел востока. А Марат сидит на своей табуретке и глубоко вдыхает запах платка, в надежде найти там запах женщины. Но платок пахнет лишь платком; делать нечего, – нужно выполнять то, что она приказала. Её нет долго. А этот огромный купол давит сверху. Подмышки вспотели от жары, но вони в этом мире, конечно, не слышно. Нет, подмышки мокрые от волнения, ведь Марат оказался не в своей тарелке. Его словно похитили пришельцы и скоро примутся проводить над ним свои жестокие опыты. Он всматривается в лица: нет – именно он здесь пришелец, а люди во­круг – самые настоящие из всех людей. Марат смочил платок холодной водой, скомкал его и зачем-то положил на переносицу. Как приятно! Что делать если она вдруг не вернётся? Бутылка выскальзывает из руки, Марат открывает глаза и видит, что узбекам вокруг нет до него дела, а туристы поглядывают на него как на потерпевшего. Кто-то спрашивает, ка­жется, по-французски: с вами всё хорошо? Может вам нужна помощь? А Ма­рат мотает голо­вой, хоть их слова ему и непонятны. Половина бутылки пролилась на горячий бетон. Остат­ками Марат снова пропитывает платок, сворачивает его в тампон и теперь уже тол­кает внутрь своего черепа, ибо это последний шанс. Вода уже не такая холодная. Ведь не может красавица с такими рес­ницами обмануть кого-либо? Она точно вер­нётся… – Хорошо, что ты не ушёл. – сладкий голос в его ухе спустя сотню лет и её тёплая рука ка­сается плеча сзади. Нужно обязательно спросить её имя. Эту мысль, кажется, услышал весь базар и сотни голов одновременно повернулись к Марату. Пришелец дёрнулся, готовый вско­чить, но твёрдая рука на плече не позволила ему подняться. На их глазах осуждение? Постойте-ка! Вы! Покажите свои глаза! Покажите свои лица! Нет, никто уже не смотрит на него. Все занимаются своими делами: кто-то разливает духи из больших стекляшек в маленькие, а кто-то тараторит на своём французском. Её тёплое ды­хание сушит вспотевшую шею, и Марат закрывает глаза, ведь её молчание просит об этом. Она наклоняется ниже и он чувствует тепло её тела всей своей спиной. А своим носом он чувствует… Невероятно… Липкая кожа в мгновение ока покрылась ледяными мурашками. – Что скажешь? Глубокий вдох. За спиной сохраняется тепло, ведь ОНА всё ещё там, а весь остальной мир перед ним од­нозначно должен покрыться инеем. – Я же говорила у меня есть то, что ты ищешь, акяжон. Нет сил терпеть слепое неведение. Как же здесь холодно. Марат чуток приоткрывает глаза, на всякий случай, чтобы не ослепнуть, но сразу понимает, что мир вокруг не изме­нился. Лишь тонкая ручка перед его носом. И этот запах. – Почему ты молчишь, акяжон? Дрожь от пяток поднимается до самой промежности. Непреодолимое желание схватить эту руку чтобы вдохнуть запах глубже, но она одёргивает её. Девушка обходит табуретку и он видит её колени. Она наклоняется, поднимает к своим губам волшебное запястье и дует в лицо пришельцу. Красавица так и не назвала своё имя, но озвучила цену в тридцать тысяч сум и основу бу­кета, который так долго искал наш Марат. – Это эвкалипт, мой дорогой. – этими ресницами можно войну остановить. – Понадо­бится ещё что, приходи. Расплатившись, Марат вышел на сорокоградусную жару, счастливый, с маленьким флако­ном в руке. Он даже не удосужился поинтересоваться у девушки – аттар во флаконе или же какой-то дешёвый аналог, потому что гусиная кожа всё никак не сходила с его рук. Он ещё не знал, что больше сюда никогда не вернётся, потому что его доброго тестя через неделю хва­тит порядочный инсульт. Марат быстро возненавидел Ташкент, потому что он далеко. Билеты в два конца стоят це­лое состояние. Какой бы сладкий голосок тебя не звал и ка­кие губы на тебя бы не дули, там слишком жарко и слишком всё дорого. Конечно, в Алма­тинском «Мон Ами» тоже можно найти аттары, но чтобы ублажить потребности Малики, то придётся каждый месяц продавать по одной своей почке. Тем более, её папаша уже с месяц как греет землю на кладбище. Ладно. Это дело прошлого. Всё это было так давно. А сейчас Марату нужно поскорей под­ниматься с колен и идти, а точнее – бежать! Он понимал – нужно показать всё, на что он спо­собен. Этот вечер мог стать его финальным аккордом в искусстве буцукари. М… А… Р… М… – буквы не даются замёрзшему пальцу. – Гадство! С… Е… Л… Ь… Наконец… Вот она! Самая подходящая композиция для буцукари. Надёжные беруши на месте, а руки в тёплых карманах. Чёртов март! Какого хрена так холодно весной?! Француженка в наушниках начинает свою партию, а из рта Марата вырывается густой пар.  «Никогда, слышишь? Никогда больше не дыши ртом на морозе!» – в памяти зачем-то всплывает строгое наставление отца из далёкого детства, в котором Марат переболел пнев­монией после очередного забега по зимнему стадиону. Как скажешь, папочка... Глубокий вдох носом. А наушники, кстати, всегда только проводные – чтобы не потерять своё «снаряжение» в бою. Как же хорошо! Какой же свежий мороз на улице! Марат – человек севера, совсем не по душе ему эти ваши Ташкенты, Бишкеки и эти… где он ещё успел побы­вать? А нога уже практически не болит. «Марсельеза» уже по пятому кругу гремит в барабан­ных перепонках, как вдруг героический призыв «Маршон, маршон!» прерывается входящим звонком от «мамы №2». – Не-ет, простите меня, мама, не сейчас… – шепчет Марат с одышкой себе под нос. Он от­клоняет звонок, потому что в его крови ещё слишком много журавлей. Опять в ушах гремит великий марш, и Марат не замечает, как оказывается на пересече­нии с проспектом Сейфуллина. Перед ним горит зелёный свет, но он не спешит переходить дорогу. Нашему «буцукари-отоко», нашему революционеру нужно задержаться здесь на ми­нутку и подумать. Он поворачивает голову в сторону гор, что прячутся под густым Алматин­ским смогом, который скрывает в себе Горного Гиганта. – Нет, нет, нет! – это далеко ужу не шёпот. Прохожие оборачиваются. – Потаскуха, меня ты больше не увидишь! По крайней мере – сегодня. Захлёбываясь внезапным смехом, Марат ринулся через проспект на красный свет и про­должил свой путь в сторону озера Сайран – туда, где он уже трезвым сядет в попутку и отпра­вится к своему ангелу. По правую руку – до боли знакомое здание – институт глазных болезней. Всё тот же Ста­линский ампир. Марат привозил свою жену сюда каждые полгода, в надежде что у врачей появятся новые знания о том, как можно восстановить зрительные нервы бедной художницы. Но врачи как обычно предлагали методы, которыми пользовались ещё в древней Греции. Ублюдки в белых халатах. – Сволочи! Ненавижу вас! – вся Толе би затрещала от крика. Парочка влюблённых малолеток с опаской широкой дугой обходит нашего буцукари. – Если бы не вы… если бы не ваша тупость… ваше бездействие… мать вашу! Малика сей­час была бы здорова, если бы не вы! А я был бы счастлив! Ещё один прохожий проплывает мимо и оборачивается, хоть Марат к нему даже и не прикоснулся. Чего с него взять – старикашка какой-то. Тем временем, добрая половина пути до озера Сайран уже пройдена. К слову сказать, со школьных времён у Марата многое что изменилось. Теперь ему требу­ется не только пресловутая пробежка по ночному стадиону, теперь ему нужно больше адре­налина. Ибо напитки с годами стали крепче, а домашняя инспекция куда серьёзней. Опыт по­казывает, что адреналин в крови помогает выветривать алкоголь куда быстрее, да и само­оценку крепко так поднимает. Вот и приходится толкать прохожих плечом. Вызывать их на бой. Снова и снова. И только мужчин. Никаких тебе женщин и детей – только мужчины! Ведь это не Токио. В нашем городе у мужчин на первом месте всегда стояли честь и достоинство. Практически все из них оборачиваются, примерно половина – останавливаются и лишь немногие, с круглыми глазами бросают Марату что-то вроде: «Ты чо, бухой?» или «Ты чо, дол­банутый, щщс?». Иногда его называют животным и это вполне приемлемо для Алматы, как и упоминания ротовой полости отца. Интересно, этот старый пердун уже спит? Как правило, после толчка, наш Маратик делает несколько шагов вперёд по ходу движе­ния, словно по инерции, затем театрально останавливается и с грозным видом оборачива­ется, дышит как буйвол, снимает наушники чтобы внимательно выслушать все ругательства. Всем своим видом он даёт понять оппоненту что он готов пойти до конца: острый взгляд, ши­рокие крылья и сжатые кулаки. Но крепкий удар в плечо редко когда успевает перейти в настоящий конфликт, ибо если твой противник спортсмен, то он не захочет садиться в тюрьму из-за ка­кого-то алкаша с улицы, а если противник НЕ спортсмен, то он просто пройдёт мимо, макси­мум повозмущается и всё на этом. Не стоит забывать об эффекте неожиданности – это самое главное в философии буцукари, Марат в этом деле настоящий профессионал. После очеред­ного толчка, когда он снимает наушники и оборачивается, то, в большинстве случаев, видит лишь в спешке удаляющуюся фигуру. Истинное наслаждение. Особый кураж доставляют сладкие парочки, ну знаете, мужики тоже иногда гуляют па­рами и не обязательно сразу вешать на них гейское клеймо. Но толкнуть их хорошенько можно. Прямо перед их носами резко меняешь траекторию, вклиниваешься между ними: од­ного левым плечом, другого правым. Вы бы видели после этого их физиономии. Хоть их и двое, но они возмущаются меньше всего и уж тем более не лезут на рожон: кто знает, что если это вовсе и не буцукари? Что если у этого безумца в кармане нож или наган. Лучше по­смеяться, пойти своей дорогой, а потом и вовсе забыть. Такая вот философия. Или психология, – называйте, как хотите. Она не только выветри­вает журавлей из организма, она ещё и доставляет невероятный кайф нашему буцукари. Кайф после кайфа. После чего следует самый крепкий на свете сон. Но до тёплой кроватки сейчас как до Луны. Интересно, чем там сейчас занимается Баке? Паскуда… – Маршон! Маршо-он! – горланил Марат в унисон бойкой француженке. Он уверенно шагал вперёд и словно боксёр, махал руками перед невидимым соперни­ком. А впереди, в ста метрах от него очередной прохожий замечает издалека этот «бой с те­нью» и в спешке пере­бегает на другую сторону Толе би. Это чертовски задорит нашего бойца. – Маршо-он! Ма… Ноги вдруг разъехались. Марат выставил ладони вперёд, гася инерцию, и замер в шаге от падения. – Твою мать! – кричит он и со всей силы бьёт кулаком по заднему крылу машины, от чего водитель сразу бьёт по тормозам. – Тупой ты баран! А ну, выходи! Серый крузак выскочил из подворотни, словно айсберг перед Титаником и наш ко­рабль чуть не потерпел крушение. Марат снимает наушники, поворачивает голову и видит «Планету электроники». – Ах ты ж, ублюдок! – кричит он прямо в лицо пожилому водителю, который уже успел вылезти из своей махины. – Купил себе новый телевизор и сразу забыл правила дорожного движе­ния? Старый пердун, ты куда прёшь? – брызжет горячей слюной Марат. – Тебе кто во­обще разрешил за руль садится? Опешив, бедный старик сжимает кулачки и встаёт в стойку, готовый к схватке. Из его носа вырывается пар и глаза переполнены адреналином. Его так внезапно атаковали, а ведь он даже и не заметил тот несущийся на огромной скорости Титаник, который нагло врезал по его заднице. – Из-за таких как ты, придурок, люди зрение теряют! – не унимается Марат, выпячивая грудь и подставляя своё лицо. Он ждёт, когда ему врежут. Он ждал этого момента, кажется, с самого детства, когда бегал по пустому стадиону. – Ну, давай же, старый хер, вмажь мне как следует… На рожице старичка и страх и гнев – одновременно. А люди с коробками и пакетами всё выплывают из планеты электроники, останавливаются, глядят на потасовку своими ещё не успевшими покраснеть лицами. Не смотря на мороз, всем так интересно поглазеть – чем же всё это закончится. Сквозь нарастающую толпу Марат сразу приметил молодого человека в белой кепке, который тоже десантировался из «крузака» с пассажирской стороны и осто­рожно проби­рался по льду к эпицентру конфликта. Подкрепление? Ну давай, выродок! Ты-то мне и нужен… Марат, готовый к драке, повернулся к приближающейся угрозе и поднял кулаки. Но, к ве­личайшему сожалению, «подкрепление» в кепке лишь посмотрело на него с опаской и сразу бросилось к старику. – Папа! Папа! Да что это с тобой! – он закрыл спиной своего отца, этого маленького бое­вого воробушка. – Он же пьян, папа, ты что не видишь!? Пошли, ну, пошли, садись туда, – он указывает рукой на заднее пассажирское сиденье. – Я сам сяду за руль, хорошо? Папа? – Он… он… – задыхается старик. – он ударил… по… по моей машине… «Кепка» мигом бросает взгляд на пострадавшее крыло и сразу возвращается к отцу. – Да ладно тебе, там нет ни царапины, пойдём, ну пойдём же… – Может вызвать полицию? – голос из толпы. И Маратик заливается смехом: – Ахаха! Да, давайте, вызывайте! Пусть этого старого хера лишат прав! Он ведь только что сбил человека… Марат показывает толпе кровь на своём кулаке и «кепка» вдруг делает один уверенный шаг в сторону Марата, но сразу же передумав, отступает. Конечно. Слабак! У тебя кишка тонка. – на лице Марата довольная ухмылка. – Папа, всё… поехали… – Вот именно! Долбанные трусы! Валите на хер отсюда! Кепка с воробушком ретируются, а Марат, довольный собой огибает причитающую его толпу и вставляет на место наушники. На его лице расползается широкая улыбка. Долбанные трусы. – Маршо-он! Маршо-о-он! Марат посасывает содранную о крыло «крузака» кожу костяшек. А мы, тем временем, уже на пересечении с улицей имени Ауезова. «По-настоящему силён тот, кто обуздал себя». – Да, Мухтар ага, это вы точно подметили. – проговаривает Марат вслух, огибает автобус­ную остановку и толкает своим плечом студента в белом пуховике. Он вызывает его на бой, чтобы очередная доза адреналина ударила по всем органам. А «белому пуховику» промол­чать бы или вовсе сделать вид что не заметил, но рядом с ним два друга – достойный аргу­мент для молокососа. На всякий случай, Марат оборачивается лишь в десяти шагах от них. Чёрт… какие же они высокие! Ей-богу – три тополя! Но подходить они не спешат. Слабаки. По студенческим губам можно прочитать их него­дование. Сопляки – думает Марат. В этот раз ему даже и наушники снимать не придётся. Он ска­лится своей азартной улыбкой, уверенно разворачивается и идёт себе дальше, а точнее бе­жит. Студенты – его любимые «соперники», у них в постоянстве – ни духа, ни мозгов. Марсельеза опять глушится «мамой №2». – Хватит! Хватит мне звонить, тупая ты, корова! – кричит Марат, отклоняет входящий и его рука дёргается чтобы выбросить телефон в арык, но он видит «Ответ» на экране и сбав­ляет шаг. Его опять окутывают воспоминания. Большая пустая гостиная в большом пустом доме маленького пустого городка К. в сорока километрах от Алматы. Малика выбрала себе под студию именно эту комнату, потому что её окна соседствовали с входными воротами, у которых постоянно скрипела калитка. Но в один из дней калитка не скрипнула, и наша художница не услышала, как её муж оказался в гости­ной за её спиной. Раньше, когда они оба были счастливы, он тихонько подкрадывался сзади и пытался по-доброму напугать своего ангела, а последняя так театрально вздрагивала и пуга­лась, сначала охая затем звонко смеясь, хоть и слышала скрип преданной калитки минуту назад. Они смеялись, валялись на запачканном красками полу и целовались, сливаясь во­едино в дорогом эфире, который давеча хранился под надзором огромных чёрных ресниц. Но времена меняются. Наш баловень судьбы и случая больше ни к кому сзади не подкра­дывается, не летает в Ташкент за эфиром, не дарит цветов без шипов, да и с шипами не да­рит, а калитка в воротах уже давно и безнадёжно смазана. Позвольте-ка сделать короткое отступление. Но всё по теме, всё по теме. В нашу цифро­вую эпоху капля живого знания – как бальзам на душу. Васаби, сакура, икебана… сколько по­добных слов имеется в вашей головушке? Наверняка немало. Нет в мире другой такой страны, одно упоминание которой вызывало бы в голове такой калейдоскоп образов: аниме, караоке, Тойота, камикадзе, харакири... А ведь вы там даже ни разу и не бывали. В Японии-то. Скорей всего ни разу и не побыва­ете. Слов, конечно, много, но есть одно, которое вряд ли всплывёт в вашей памяти. Чего не скажешь о нашем Марате. Джохатсу. Это звучит куда страшнее, чем пресловутое буцукари... Хотя, смотря с какого берега взгля­нуть. Когда японца настигает ослепляющий стыд, он не может просто прийти домой, заглянуть в глаза жене и выдохнуть: «Дорогая, меня уволили с работы» или «Милая, я полное ничто­жество». Нет. Репутация и статус для них – это скелет, без которого плоть превращается в кашу. Малейший намёк на… (как выразился бы Баке) с-о-ж-а-л-е-н-и-е во взоре супруги подо­бен смерти при жизни. Но умирать японцы, как ни странно, тоже не любят. Даже образно не любят этого. Ведь давно канули в лету времена эпохи Ямамото. Сейчас, куда удобнее – просто сбежать. Стать джо­хатсу. Я уже говорил, что это хуже, чем буцукари? Кажется, да. Но хуже для кого? И о ком во­обще это повествование? О Маратике… да… и об его ангеле. Дословно «джохатсу» означает – «испарившийся». И они действительно испаряются, верьте или нет. В этой странной стране существуют легальные конторы, помогающие людям кануть в небытие. Ночные переезды, секретные убежища, инструкции по заметанию следов. Полиция не шелохнется, пока не запахнет криминалом, а закон о защите данных надежно прячет «беглецов» от слёз брошенных жён, детей и родителей. Испарившиеся стекаются в трущобы Санъя или Кама… га… саки? (трудно, трудно держать эти забугорные названия в па­мяти). Эти тенистые углы мира, где документы тебе не нужны, а вопросы задавать не при­нято. Обо всём этом Марат узнал из википедии. А когда читал, в его глазах горел пунцовый ого­нёк. Пока в нашей доброй Алмате, есть такие странные люди как Маратик – если уж увле­кутся темой, то изучают её до мозолей на пальцах. Или на глазах… господи, бред какой, на глазах мозолей не бывает. Не забывайте, мы ведь не Толстые и не Золя, с метафорами у нас туго, пе­ребиваемся чем приходится. У нас ведь связаны руки. Так вот, наш Маратик. Когда в его утробе плескаются журавли, он превращается в буцу­кари. Но стоит журавлям покинуть его организм, как в самой глубине его души просыпается джохатсу. Потому что не любит он больше Малику. Осталась лишь немая ядовитая ненависть к этой проклятой слепой женщине, которая ко­гда-то давно была ангелом. Но как убежать от неё? Вроде и повода особо-то и нет, не считая её (как выразился Баке) – и-н-в-а-л-и-д-н-о-с-т-и. Как стать джохатсу в этой безмятежной стране? Марат многое бы отдал чтобы переро­диться в Японии. Долго. Долго он искал повод. Но повод сам нашёл его. И имя этому поводу – Сабина. А точнее то, что сейчас внутри этой самой Сабины. Ладно, вернёмся к теме и к нашим богам, которых мы умудрились пережить на целых двести лет.  «Все счастливые семьи – счастливы одинаково, а все несчастные – несча́стливы по-сво­ему!» – так однажды сказала мама своей дочери Маликуше, которая обязательно познакоми­лась бы со Львом Николаевичем поближе, если бы не та злосчастная авария. Но найти в Ал­мате «Анну Каренину» переложенную на шрифт Брайля – задача из невыполнимых. Зато До­стоевского для слепых Марат своей супруге отыскать в городе всё же сумел. – Не говорите глупостей, мамочка, – ответила тогда Малика. – Просто проходите мимо и простите нас за наше счастье! Калитка на улице в тот вечер не скрипнула, зато на кухне засвистел чайник. – Любимый, можешь подойти на минутку? – эхо ангела проникло на кухню из гостиной. – Что там у тебя, Малика? – нервозный от усталости голос Марата в дверном проёме. Она уже давно не «дорогая», и не «любимая», а просто – Малика. – Подойди, пожалуйста… Марат подходит и встаёт за спиной художницы, перед которой высится мольберт. Малика по своему обыкновению сидит на полу в своём шёлковом кимоно. На холсте – изображение: как две капли воды походит на «Ответ», но в последнем было хоть немного синевы для обо­значения глубины океана; там ещё был и запах, ведь Малика уже тогда успешно освоила таш­кентскую акватическую палитру запахов. Ну а сейчас перед ними полная и беспросветная те­мень. – Мне важно знать. – произносит Малика и в голосе её – глубоководное хладно­кровие. – Что ты здесь видишь? Что чувствуешь? Марат наклоняется к мольберту, делает глубокий вдох, но ничего не чувствует. На его лице расползается гримаса разочарования. Он может себе это позволить, потому что слепые не ви­дят гримас. – Чувствую опасность… – выдавливает он из себя. – Вот только я не могу понять, – где она и что это за опасность. Но она точно здесь присутствует. Меня больше волнуют цвета́, Мали­куша… то есть их отсутствие… то есть, запахи… короче говоря, почему ты опять начала рисо­вать этот… мрак? Мы же с тобой так долго учились… и у тебя же есть столько пар­фюма?! Мы же с тобой все тюбики… пометили… – Пометили? – повторяет за ним Малика, с жуткой улыбкой. – Если бы ты чаще бывал дома, то заметил, что после смерти папы, я больше не использую помеченные парфюмом краски. – на лице Марата ещё более страшная гримаса. – Но не об этом речь, любимый, – го­лос Ма­лики смягчается. – Речь о том, что эта картина создана специально для тебя. Лишь для тебя одного! Я наугад взяла для этой работы первую попавшуюся под руку краску и понятия не имею что ты там видишь. Но это и не важно, ведь ты умеешь читать мои картины наощупь. Ты не за­был об этом? Помнишь ту выставку в музее Кастеева? Помнишь нашу первую встречу? Пом­нишь, как я учила тебя читать свои картины? – Конечно помню, Малика. – говорит Марат с отвращением на лице, которого слепая де­вушка тоже не видит. – Любимый, я лишь хотела, чтобы ты увидел эту картину так как вижу её я, поэтому цвет не имеет здесь абсолютно никакого значения и ты, наверное, это уже понял? Закрой глаза и прикоснись… глазами ты ничего не поймёшь, глаза сейчас – это твой самый страшный враг, любимый… Марат не в силах пошевелится. Поэтому Малика берёт на себя инициативу: нежно взяв его руку, ведёт её к уже застывшим грязным масляным мазкам и ещё раз просит закрыть глаза, что Маратик и делает. – Вот, это главная часть экспозиции… – с нежным энтузиазмом произносит она. А Марату вдруг резко стало не хватать кислорода. Свободной рукой он расслабляет гал­стук. Смутная тревога захлестнула его. Воздух в комнате невыносимо спёрт. В последний раз ему было так страшно, когда он прикоснулся своей рукой к «Ответу». – Чувствуешь? – спрашивает Малика. – Чувствуешь мягкость? Это особенная техника, о которой кроме меня в мире, кажется, никто не знает… – теперь в её голосе какое-то доброе тщеславие. – А ты знаешь, что на свете самое мягкое и приятное на ощупь? Маратик не отвечает, потому что уже знает ответ, а ещё потому, что собственная мысль вертится на языке: Не называй меня любимым, с*ка! – Это шёлк, любимый! А я думала ты сам догадаешься… ты же у нас с недавних пор – че­ловек искусства, ведь так? Да, трудно поверить, что маслом можно изобразить мягкость шёлка. Посмотри-ка, ой, то есть потрогай теперь вот здесь, вокруг! – она плавно водит его пальцами уже по периферии полотна. – Здесь так грубо и так коряво, – это окружающий нас мир. А вот эти вертикальные линии чувствуешь? Это ствол дерева, – надёжная опора. Не знаю, мо­жет это дуб, а может и клён. Именно здесь, на стволе и располагается куколка шел­копряда, – это самое надёжное и защищённое в мире место. А теперь, любимый, напряги своё созна­ние, я покажу тебе ТУ САМУЮ опасность. Ты верно подметил, она здесь тоже при­сутствует… Подмышки вспотели и воздуха в гостиной совсем не осталось. – Это оса-наездница, любимый. Хватит! Пожалуйста, хватит... – чеканится в голове у Марата Малика не видит, как он стиснул губы так, что аж рот перекосился. В его голове промельк­нула мысль – высвободится, пойти на кухню, схватить самый большой нож, вернуться сюда и отрезать ей обе руки, чтобы она больше не смогла нарисовать ни одной картины. Под самый корень отрезать. – Это паразит! – продолжает резать без ножа Малика. – Чувствуешь? Этого просто нельзя не почувствовать… как же сильно это животное отличается от того сокровища что ютится в шёлковом коконе! Чувствуешь? Скажи? Ты чувствуешь её жало? – Да да да! Я чувствую… – с трудом произносит Марат. Ему так хочется открыть глаза, но веки стали свинцовыми. Только бы она скорей его отпустила. – Насекомое… – Что, прости? – Осы… это на-насекомые, а не жи-животные… – голос Марата дрожит. – Да ладно? – произносит Малика совсем не своим голосом – этот родился в недрах ка­кой-то холодной планеты. Она тисками сжимает его руку и давит его указательным пальцем на полотно. – Бл*дь! – крик разрывает гостиную. – Тцц… – Марат резко отдёрнул руку и распахнул глаза. – Ты… ты что это делаешь? На пальце капелька крови. Она увеличивается в размере. Фокус на картине, затем на пальце, затем на Малике. А та спокойно сидит на полу в своём кимоно, смотрит сквозь моль­берт, но вдруг резко поворачивает голову. Она поднимается – медленно, пугающе грациозно, словно за спиной у неё расправляются невидимые крылья. Малика идёт прямо на него. Палец в рот. – Это осиное жало… – спокойно произносит она и делает уверенный шаг к Марату. – Зна­ешь, если научиться передавать красками нежность шёлка, то нарисовать острое жало ока­жется проще простого. А что, если она добавила в краску отраву? Что если я прямо сейчас… сдохну? Ещё один шаг. В её движениях нет ни капли той осторожной нерешительности, к которой он привык. Так двигаются… богомолы? Взгляд её замерших зрачков сфокусирован не где-то в пустоте, а точно на его переносице. Марат пятится, отступает. – Любимый, а ты знаешь, как я назвала эту картину?  – Как? – спрашивает Марат. На его лбу холодная испарина. Он делает шаг назад. Там точно яд. Чёрт, а я ведь сам научил её примешивать всякое дерьмо в краску. – Я назвала эту картину смерть. Дрожь пробежала по задней поверхности бёдер. – Ведь смерть и боль – это родные сёстры. Они обе там есть, дай мне свою руку я тебе покажу. – Малика кивает головой на мольберт что за её спиной. – А ты знаешь, чем должна пахнуть боль? – Дорогая, дорогая, я… – Марат позабыл все слова на свете. Она уже не Малика. Она снова – дорогая.  Её тяжёлый, осмысленный, пронизывающий взгляд насквозь – так не смотрят слепые. Марата прошибает ледяной озноб; он всё пятится и когда упирается о стену – замирает, боясь даже дышать. – Боль многогранна, любимый. – ещё один шаг. Малика уже на расстоянии вытянутой руки. – Поэтому и пахнет боль всегда по-разному. Ты не хочешь слетать в Ташкент? Марат невольно делает осторожный шаг в сторону, чтобы уйти с её траектории. Но Ма­лика плавно поворачивает голову вслед за ним, продолжая сверлить его глазами. Долбанный фильм ужасов. Яйца Марата сжимаются и застревают где-то в горле, перекрывая кислород. В этот миг он готов поверить в любое чудо и в любой кошмар. Ноги становятся ватными, и он бессильно сползает по стенке на пол, не в силах выдержать всего этого. – Видишь ли, счёт идёт на минуты. – говорит Малика откуда-то сверху. – Скоро оса-наезд­ница отложит свои яйца внутри бед­ной куколки. Личинки вылупятся прямо внутри и присту­пят к своей жуткой трапезе – они со­жрут мотылька заживо, пока тот, скованный сном, даже не сможет пошевелиться в темноте сво­его кокона. Иногда, боль пахнет кровью. Любимый, с тобой всё в порядке? И вдруг – резкий обрыв. Напряжение лопается, как перетянутая струна. Острота в глазах Малики исчезает, они снова становятся безжизненными. Она замирает в шаге от него, расте­рянно водит руками по пустому воздуху: – Где ты... любимый? *** С того страшного дня миновал уже как месяц. И паразит действительно отложил ли­чинки. А наш Марат, тем временем, спешно пересекает проспект Гагарина. Небольшой парк по пра­вую руку – это самое подходящее место чтобы поссать, ибо до озера Сайран его моче­вой пу­зырь не дотерпит. По пути к заветному дереву, в его кармане вибрирует телефон. «Ненавижу тебя. Сволочь!» – это сообщение от Сабины. Марат пытается ей ответить, но две галочки в чате никак не загораются. Оса-наездница заблокировала его. Вот гадство! А вот и то самое дерево! Ничего, через полчаса разблокирует… она часто так делает… как поссу, я ей позвоню и мы спокойно поговорим. Вспотевшая шея Марата чувствует жжение мороза. Вот такая весна бывает в Алмате. В тот самый миг, когда последняя, победная капля падает на снег, чья-то рука уверенно опускается на его правое плечо. Марат резко дёрнул головой, вырванный из героического французского марша. Но даже не успел вытащить из ушей наушники. – Маршон, Маршо-он!... – последнее что услышал Марат в своей голове. А последнее что увидел – три высоких тополя в темноте и слабый, металлический отблеск кастета в руке «бе­лого пуховика». Бездна вдруг поглотила Марата и он познал очередной «Ответ». Или это – «Смерть»? Не-ет. Это судьба. Это знак, что всему на свете есть предел. Лишь тишина и темнота вокруг. Марат уже не слышит Марсельезы и не видит ничего. Лишь окоченевшие на морозе колени и терпкий металлический привкус во рту. Тополи, ви­димо, сразу ретировались, они ведь понимают, что одного удара кастетом вполне достаточно чтобы вырубить любого. Уткнувшись лицом в снег, Марат судорожно пытается вспомнить хоть одну молитву. Он молит Бога: пусть не отбирает у него зрение, пусть пощадит, как не пощадил когда-то Малику. Марат рыдает, умоляя о ещё одном, хоть малейшем знаке, но картинка перед глазами всё ни­как не проясняется. Удар пришёлся в левый глаз, но почему тогда и правый тоже выклю­чился? Всё просто! Кровоизлияние в зрительный нерв и отёк головного мозга. Господи… – Клянусь, с буцукари покончено! Больше никогда, слышишь? – голос сорвался на хрип. – Я ошибался! Как же сильно я ошибался… но сейчас я всё понял! Мне это больше не нужно, я перерос эту глупость. Я взрослый мужчина, чёрт возьми! Да, может, я и не сдался этому миру, но… но мой ребенок? Прости меня, ангел мой. Умоляю, прости… Мне пора. Я должен идти… Но как? Как я смогу идти в темноте? – По… по-могите… – еле шевелит губами Марат. А город вокруг не помогает. – Помогите… Это же самый лучший город на свете! У мегаполисов всё-таки есть свои плюсы. Если ты окажешься на земле по какой-то при­чине, то тебя обязательно кто-то найдёт. Это особенно удобно, когда на улице мороз. Главное, когда принимаешь горизонтальное положение, чтобы под твоей шеей не оказался бетонный бордюр. Марат смотрит в сторону Толе би и видит окна полупустого автобуса. Нет он не видит их, он же ослеп, господи. Он слышит до боли знакомый скрежет гармошки двести первого маршрута. А ведь днём он забит до отказа. Если потерять сознание в автобусе, в этой селёдочной банке, то ты даже и не упадёшь. Как стоял, так и будешь стоять. Только уже без сознания. Главное не оказаться по среди гар­мошки – ведь там всегда по-свободней. – Помогите! Мороз режет глотку. Чёрт, нужно хотя бы высморкаться. Потому что – «Сынок! Никогда! Слышишь? Никогда больше не дыши ртом на морозе!» – далёкий голос отца в темноте. Пневмонии нам ещё не хва­тало. Марат закрывает одну ноздрю большим окоченевшим пальцем и мозг сразу про­низывают тысячу игл так, что сознание чуть не покидает тело. Небольшая передышка и таже процедура со второй ноздрёй, из которой, как и с брандспойта на снег вылетает целая тонна густой горячей жижи. «Флюк!» одновременно с «Шмяк!» Марат этого не видит, но чувствует по звуку. Слава богу, – нос немного дышит, но глаза по-прежнему слепы. Марат встаёт на колени и к нему в темноте вдруг приходит Малика. Точнее её голос. Да что там, от неё теперь остался только лишь голос – хрупкое эхо, ставшее единственной осязаемой реальностью, а сам образ жены теперь для него недосягаем навсегда. «Глазами ты ничего не поймёшь, глаза – это твой самый страшный враг, любимый…» Поверженный «буцукару-отоко» горько рыдает и дышит теплом в сложенные ладони, ведь из органов чувств у него теперь осталась только лишь кожа. – Прости меня, дорогая, прости… Он плачет и дышит. До тех пор, пока пальцы не начинают хоть немного его слушаться. Он скованно тянет их вперёд, пока не натыкается на своё всё ещё тёплое «искусство» на снегу. – Ох! – он одёргивает в страхе руку, словно прикоснулся к чему-то живому. – Не бойся… не бойся меня. Я только хочу потрогать тебя. – он снова тянет свои пальцы. – Ты единствен­ное что у меня осталось. Но как? Как в этой темноте набраться сил чтобы коснуться тебя? Если бы это был холст Малики, то он, наверное, был бы пропитан ароматом «Лост Чери»; она пользовалась им когда нужно было изобразить запекшуюся кровь. Но нет больше никаких запахов в этом парке. Марат оставляет своё чудо что на снегу и рыскает руками в воздухе, ищет своё дерево. Находит. Прижимается к нему изувеченным но­сом, в надежде почуять хотя бы свою ссанину. Но и там лишь только шершавый лёд. Всего минуту назад он убеждал себя, что между миром света и миром тьмы нет и не мо­жет быть никакой связи. А теперь мрак поглотил его самого. И в этой новой, липкой темноте Марат осознал: теперь он тоже один из тех, с кем никто и никогда не захочет строить своё бу­дущее. Теперь уже ему самому не нужен ни паркет, ни обои, ни канделябры. Ну что же, де­лать нечего, будем изучать на ощупь картину, краска на которой с каждой секундой остывает на толстой корке весеннего снега и становится всё твёрже. Он снова падает на колени и как золотоискатель рыскает по снегу в поиске своей крови. – Вот ты где… так… так… чёрт… Свежие тёплые капли падают поверх запекшегося чуда. – Чудо… чудо моё… дай мне знак… может хоть ты дашь мне какой-нибудь знак, если уже все остальные меня оставили? Как долго это длится никто не знает, но вдруг, словно к гадалке с кофейной гущей, к Ма­рату приходит прозрение: – Так… так… это же… ножки? ну конечно! как же иначе? Вот пяточки, вот крохотные ко­ленки… а это у нас ручки… а вот это, конечно же головка! ну разве не прелесть? Маленький родничок тёплый и ещё пульсирует… да, я вижу тебя, малыш, да, да, я вижу… хоть я и ослеп, но я тебя вижу очень хорошо… ведь мой ангел научил меня видеть и без глаз. Яркая вспышка. – Ох… Яркая вспышка сменилась заснеженным парком. – Господи… Тьма, казавшаяся плотным монолитом, даёт трещину, и в нее врывается первый луч света – бесцеремонный, острый как лезвие. Но свет исчезает также быстро, как и появился. Марат хватается за голову, готовый провалиться сквозь землю. – Нет! Нет! Нет! – С вами всё порядке? – мужской голос с того света. Нет, в той стороне – Толе би. – Иди куда шёл, твою мать! И он, кажется, уходит. В стене вдруг появляется окно. Затем в это окно, медленно пробивается свет. Это солнце? Нет, – скорей луна, ведь свет не такой яркий. Прозрение приходит лаской. Так изящно, что за­хватывает дух. Невероятно! Всевышний услышал молитвы Марата и смилостивился над ним. Он отправил ему оче­редной знак. Сначала белизна, затем общая проекция, до боли зажмурить и широко открыть глаза. Окно свет превращается в белый Алматинский снег. А вот и сама картина, которую ми­нуту назад он мог познать только лишь своей кожей. Это же… человеческий эмбрион! Господи… он… он… И гадалкой быть не нужно. То, что Марат почувствовал замерзшей кожей своих пальцев, те­перь прояснилось и на его сетчатке. – Невероятно… – Марат не верит своим глазам и ещё раз крепко зажмуривается, так что текут слёзы. – Чудо… это настоящее чудо! – парк разрывает возглас прозревшего. Из центра невинного живота выходит толстый, пульсирующий жгут – чёрная запекшаяся магистраль, соединяющая его с внешним теплом. Малыш сладко спит в снегу, свернувшись в невесомый клубок, прислушиваясь к звукам беспощадного мегаполиса. Ты убил его, Маратик! – голос Баке в голове. Ты убил его своими собственными руками! – Не-ет! – голос срывается. – Заткнись! Я не убийца! Марат вытирает снегом лицо, вскакивает на ноги и мчится через парк обратно на священ­ную Толе би. – Я кто угодно! Я… я… буцукари… я – джохатсу! Но я точно не убийца! Марат хромает, но бежит. Нужно найти цветочный магазин. Срочно! Чёрт! Ведь сегодня седьмое марта, и они все должны быть открыты. А может лучше вернуться в офис? Тот старый вонючий им­бецил, наверняка уже сожрал всю клубнику, но цветы вряд ли посмел выбросить. Нет! Не поеду я обратно: слишком далеко, слишком мало времени! Я не успею! Марат перебегает Гагарина по диагонали и машины сигналят ему со всех сторон. – Куда прёшь! – слышаться глухие ругательства на фоне ледяного визга покрышек. – Твою мать! Мал, щщс! Пять или шесть машин могли бы сровнять его с асфальтом, но судьба бережёт Маратика: не суждено ему покинуть этот свет под колёсами таксиста. Его лицо сияет сча­стьем: там, в парке, возле своей же замёрзшей ссанины, всевышний протянул ему Свою руку и указал вер­ный путь. Вверх по гремящей железной лестнице к яркой неоновой вывеске и окоченевшей рукой в карман за кошельком. Спасибо ещё раз Всевышнему за то, что не позволил тем трём тополям отобрать у него деньги. – Все розы уже разобрали. – говорит продавщица, не отрывая глаз от скрюченного багро­вого носа. – Остались только тюльпаны. – Вы смеётесь? – Марат не может одышаться. А все стены усеяны разнокалиберными ангелочками. Бл*дь? Сегодня что, день святого Валентина? – Можете взять пионы. Но они по полторы за штуку. – Сойдёт. – выдыхает Марат и выгребает содержимое портмоне. – Давайте пионы, на все… Затем, с тяжёлым букетом на перевес пешком до остановки. Он такой холодный и мяг­кий, этот букет, и в нём нет ни одного шипа. Проклятые наушники молчат. Их вообще нет. Они замолчали навсегда. Никогда больше Марат не послушает Марсельезу. И ноги так приятно гудят… а на лице – умиротворение. Марат думает о японцах, которые потеряли свою работу… – Слабаки. Какие же вы слабаки! А я сильный… сильный как никогда. Он обгоняет женщину в шапке и с пакетом. – Добрый вечер! – говорит он с улыбкой. Все зубы чёрные от крови. Женщина мгновенно прирастает к асфальту как столб, но Марат даже не оборачивается. Сейчас на берегу Сайрана, наверное, много людей. Но Марату туда уже не нужно, ведь он абсолютно трезв. Ему лишь добраться до оста­новки, здесь не далеко – ми­нуты три всего, если быстрым шагом. А там его ждёт тёплый и надёжный автобус. Семидеся­тый маршрут отвезёт его сначала вверх по Тургут Озала, а затем и до самых гор, сквозь хо­лод и смог, туда, где над городом возвышается Горный Гигант *** Тем временем, на окраине маленького города К., что в сорока километрах от Алматы, бледная как пергамент девушка сидит перед мольбертом, на котором изображена «Смерть». В руке Малики кисть, на кончике которой белая краска. Рука застыла на секунду в раздумьях, но кисть всё же опустилась. Несколько ловких мазков и шёлк вдруг становится не только мяг­ким, он обретает цвет и запах. Теперь не только слепые смогут это «увидеть», но и весь остальной прогнивший мир: прекрасная бабочка вскоре расправит свои большие белые кры­лья и окажется на свободе. Улыбка не исчезает с лица Малики, когда за спиной раздаются шаги. Это приехала мама. Она поможет дочери забрать с собой мольберт, кисти и краски. Больше им ничего не нужно. Но зато в этом доме останется много картин, их штук двести – не меньше. И все они до­станутся человеку, который однажды сделал ангела счастливым. Хоть на миг, но всё же. Новый хозяин картин, если захочет, сможет крепко разбогатеть. Ведь искусство в этом мире имеет ценность если в нём есть контекст. Глиняные горшки однорукого мастера стоят в десять раз дороже чем у двурукого, все это знают. Тоже самое и с картинами. Возьмите, к примеру, «Чёрный квадрат» Малевича. Главное в этом деле не полагаться на судьбу, а лучше подключить хороших маркетологов. Но покроют ли богатства те слёзы, которые никогда не кончатся? Нет, он не посмеет про­дать ни одной картины. Со временем, он пере­станет включать в доме свет, когда будет воз­вращаться с работы. И в этой темноте картины буду звать его. Манить его своим запахом. Как оказалось, аттары «живут» в красках не больше двух ме­сяцев, но об этом пока знает только Малика. Когда ароматы покинут дом, ОН потеряет сон. Ночи напролёт ОН будет искать «ответы» в каждой из картин, наощупь. До самого конца своей долгой и полной жизни. *** – База… пшш… База, – рация хрипела уставшим, надтреснутым голосом смотрителя Ма­яка. – Как голова? Может, всё-таки вызвать скорую? Операция «Стекло» давно закончилась, но бедный смотритель никак не может угомо­ниться. Маяк – суровая клетка из пластика и там совсем нет места для сна, нет даже клочка пространства, чтобы вытянуть затёкшие ноги. Совсем другое дело – наша подсобка. Тёплая, надёжная, запертая на все засовы от внеш­него мира. Единственным источником света служит монитор, разбитый на пятнадцать око­шек. Света в них уже нет. Двери в этих квадратах застыли и макушки брокеров больше не ша­рахаются по южному крылу. Здание спит своим железобетонным сном. Остатки зловония цветов с шипами надёжно выветрены. Возле окна на раскладном столике растянулось блаженное босоногое тело. Не смотря на кривой кусок пластыря на виске, лицо Ба­кытжан ага впитало в себя нечто, напоминающее улыбку. А его живот, подрагивая как при землетрясении, огромным заснеженным пи­ком воз­вышался над тёмным мирком подсобки. Завтра суббота и вставать рано утром не нужно. Ви­дит бог, ехать куда-то спозаранку тоже некуда. Возле им­провизированной кровати, аккурат рядом с улыбающимся композитным бесёнком, на линолеуме лежит наполовину опусто­шён­ная коробка. Бакытжан ага прожил долгую жизнь, но никогда прежде не пробовал на вкус клубнику в шоколаде. Она была великолепна. Сладкий, раскатистый храп заполнял комнату. От этой мягкой вибрации на полу едва за­метно подрагивали стеклянные оболочки журавлей. А на столе под монитором, среди живо­писных развалин «рыб­ного» и «копчёного» вдруг ожила кно­почная «Нокиа». Она завибриро­вала, царапая пластиком пластик. Желторотик отзвонился. Как и обещал. Он добрался до дома – целый, и по-своему обык­новению – невредимый.