Часть 1

      Техники ковырялись с ним четверо суток, но для него это время растянулось до неопределенности. Опутанный проводами, подключенный ко множеству приборов мониторинга органических и цифровых систем, он, казалось, вроде был, а вроде и не был. Вскрытый, просматриваемый насквозь до каждой клетки, до каждого байта, вывернутый наизнанку. Его не отключали полностью. Когда соединяли позвоночник, синтетические нервы верхней и нижней половин тела, кабели питания или крупные сосуды — подавали слабые импульсы, проверяли проводимость, способность сокращаться. После взялись за восстановление полимер-органических внутренностей. Долго. Медленно. Непонятно, сколько.       Он почти не был, заглушенный гибернацией, но сенсорная система регистрировала температуру, давление, сдвиг, когда техники сшивали где нитями, а где — тонкой сваркой полимерные мягкие ткани аналога пищеварительной системы, укладывали на место и закрепляли связками органы и трубки. Он будто бы не был, но в то же время воспринимал движение внутри, прикосновения, и что-то, что не было вписано ни в какой из его кодов, заставляло уцелевшее лёгкое дышать чаще. Хотя и это было проблемой, ибо все дыхательные пути были наполовину заполнены белой суспензией, заменяющей кровь.       Сложный, многокомпонентный состав, обеспечивающий химический обмен в тканях и регенерацию. Он был достаточно вязким и циркулировал в его организме под давлением, большим, чем в человеческой кровеносной системе. Потому такой выброс и был в момент ранения.       Когда соединили и уложили все в животе, дошло дело до грудной полости. Он мог довольно долго, хотя и не бесконечно, обходиться без кислорода, но в то время, когда техники откачивали суспензию из дыхательных путей, то и дело срабатывал защитный механизм. Программный вариант рефлекторного вдоха, а потом — кашля. Только когда это стало сильно мешать, его полностью отключили.       — Что я могу сказать? Ему здорово повезло. Элементы питания не пострадали, иначе бы он выгорел ещё когда вся эта хрень с ним случилось, — пробормотал Саймон, один из техников, копавшийся во вскрытой груди.       — Это да, — почесывая шею, буркнул другой. Эйстейн. Он стоял рядом и отчаянно пытался вскрыть большой пластиковый флакон с суспензией, чтобы установить его на штативе в систему вливания. — А так ещё, возможно, побегает.       — Ну, я б на вашем месте сильно на это не надеялся, — встрял в разговор третий, Эмиль, который до этого занимался восстановлением нервных и электрических структур. — Он раскурочен, что хэлоуинская тыква. Если нам удастся поднять его на ноги, это уже будет достижение.       — Нам надо его поднять на ноги, Эму. Иначе с нас руководство три шкуры спустит. И так на каждом совещании чехвостят за то, что «наша экспериментальная лаборатория не даёт никаких заметных результатов». Так что, нам всем надо изрядно попыхтеть, чтобы собрать его до ходячего состояния.       — Ладно, чуваки, харэ трепаться. Лучше помогите мне кто-то соединить это все. Тут надо четыре руки.       Саймон вытащил из заводской упаковки синтетическое лёгкое и показал другим.       — Тьфу, блядь! — ругнулся Эйстейн, — Вроде и знаю, что полимерное, а все равно мороз продирает от одного вида.       Он неуютно поежился, но все равно пошел помогать.       Разорванное лёгкое было в самом деле проще заменить полностью, чем восстанавливать.       После этого ещё долго копались с мышцами спины и живота, соединяли вскрытые и повреждённые ребра, плевру, диафрагму.       — М-дэ. Не зря я задротствовал с изучением анатомии в академии, — бормотал по ходу дела Саймон, — Ни за что не думал, что она мне пригодится в этой работе. А пригодилась.       Примерно около часу ночи на четвертые сутки его снова пробудили.       Доли секунды система загружалась, а следом каскадом запустились системы жизнеобеспечения, рефлекторные реакции и процессы поиска ошибок.       — Йоу, мужики, ловите его! — Эйстейн не успел отвернуться до конца к мониторам одного из диагностов, подключенных к андроиду, как пришлось разворачиваться и хватать не до конца собранное, выгнутое судорогой тело.       Он снова дышал и первый вдох был перегружающим. Системы контроля химического равновесия кричали об угрожающих функциональности концентрациях метаболитов, органические сенсорные системы (органы чувств!) выдавали непонятные, тормозящие все артефакты, цветные пятна, звуки, ощущения… Казалось, все мышцы разъедало щиплющей болью, в груди что-то гадко, резко распирало, а ноги…нижняя половина тела… снова была. Дергалась, ноги колотили и ерзали по столу, но он будто не управлял этим. Хотел свернуться, подтянуть колени к груди, но вместо этого продолжал дергать ими так, будто в них кто-то вцепился и держал.       — Глуши его! — Чей-то окрик сзади, за головой.       — Нельзя! Угрохаем всю систему, — прямо над ним. Размытое, мельтешащее пятно оказалось человеком, который навалился сверху, прижал к поверхности, на которой он лежал. — Дай химнейтрализатор!       Человек был на удивление сильным, потому что вырваться не получалось. Может, если бы ноги слушались, он бы смог, но опоры не было, она дергалась и извивалась отдельно от управления, а руки были прижаты к телу.       В шею сбоку что-то остро впилось, пшикнуло, уши вдруг заложило, как при взлете… И следом от места укола по коже, мышцам стал растекаться мягкий холод. Обволакивающий, снимающий едкую боль, гасящий судороги.       «Концентрация нейромедиаторов восстановлена» — ещё спустя несколько мучительных секунд где-то на внутренней поверхности век, во внутреннем взгляде всплыло краткое сообщение об устранении сбоя. Тело обмякло, у него будто разом кончились запасы энергии.       Нейромедиаторы…       Он может довольно долго не дышать, намного дольше, чем люди, он может обходиться без кислорода, но даже ему это не проходит бесследно. В мышцах и других тканях, выращенных из углеводородных и кремниевых полимеров, при работе выделяется несколько видов метаболитов, которые в большой концентрации разрушают оболочки мышечных волокон и нарушают нервную проводимость. Связывают синтетические нейромедиаторы, благодаря которым она вообще возможна.       Кто-то из людей, знавших достаточно хорошо его физиологию, как-то сказал, что дышать ему необходимо, иначе он сам для себя превратится в ви-экс. Ви-икс. VX. Боевое отравляющее вещество.       Химическое оружие.       В его памяти было заложено много информации о разных видах оружия, и о современных, и о старых, поэтому он знал, как оно работает. Понимал, как действует на живую силу.       А теперь…ещё попробовал на себе, как ощущается это действие.       Люди вокруг него продолжали суетиться, говорить, но голоса доходили как сквозь толщу воды. Чувствительность сенсоров падала, система перенаправляла энергию на жизненно важные процессы и останавливала те, которые наоборот ее перегружали. Силуэты размылись до мутных пятен, а манипуляции, которые техники дальше проводили над его телом, почти не ощущались. Воспринимались как набор данных. Пояснично-крестцовое сплетение — соединение восстановлено. Брюшное аортальное сплетение — соединение восстановлено. Малая поясничная мышца — целостность восстановлена. Соединение нестабильное. Требуется 72 часа на регенерацию повреждения.       Сообщения сыпались сплошным потоком, сохранялись в глубоких регистрах памяти и почти тут же исчезали из сознания. Будто мелькали фоном, сохраняясь глубже, там, где можно будет достать с помощью диагноста для дальнейшего изучения и анализа неисправностей. Проходили мимо, как и блеклые ощущения, передаваемые приглушенными сенсорами. Электрически-саднящие, дергающие прикосновения к чему-то на уровне нижних ребер, тонко-жгучие где-то внутри, у самого позвоночника.       Электронные часы на стене в лаборатории показывали половину четвертого утра. На полу лежали вповалку трое человек, четвертый — на операционном столе. Голый, подключенный к семи различным системам сканирования, с рсполосованным сизо-лиловыми швами торсом.       — Эйстейн, ты псих. Мы могли закончить его и днём, — простонал Эмиль, — У меня ноги гудят.       — Ага. Этот чувак никуда бы не делся, а мы теперь как медузы, — согласился с ним Саймон.       — Этого чувака зовут Лэнс, и он вообще-то тоже чувствует боль. Думаю, вам не понравилось бы никому валяться всю ночь со вскрытым брюхом на операционном столе, — пробурчал в ответ Эйстейн и отвернулся спиной к своим коллегам.       — Он уже четвертые сутки так лежал, за одну ночь ничего б с ним не сталось…       Утро оказалось даже хуже, чем они ожидали. Мало того, что всенощное бдение на самочувствии хорошо не сказалось, так ещё и результаты работы нифига не радовали.       — Лэнс, ты слышишь меня? Можешь пошевелить левой ногой? — Когда Эйстейн пробудил Бишопа и попросил его опробовать ноги, оказалось, что они не слушаются, как положено. Мозг путал лево и право, чувствительность тоже была нарушена и ощущалось только интенсивное воздействие. Сильное сжатие, щипки.       Техники переругались, Эмиль винил Эйстейна в том, что если бы они выспались, они бы не допустили ошибок в сборке, Эйстейн посылал его матом, запускал сканирования одно за другим, пытаясь понять, что они упустили, Саймон хмуро таращился на неподвижного, странно смотрящего на них синтетика. Ему казалось, в его глазах сквозила такая глухая, беспросветная безысходность, смиренность, что ознобом пробирало до костей. Казалось, он все понимал, осознавал, что люди пытаются его починить, но не могут. Казалось, он даже знал исход их действий, потому ни на что не надеялся и просто ждал, когда они тоже поймут бессмысленность своих метаний и отправят его на запчасти.       Примерно около девяти утра Саймон не выдержал всего этого и ушел из лаборатории в столовую, за ним подался Эмиль.       Эйстейн остался один возле диагностов — просматривал отчёты об операции, ошибки и системные сообщения, сохраненные в памяти Бишопа, сопоставлял, думал…искал причину.       А она не находилась. Технически все было сделано чисто, никаких неисправностей в железе не обнаруживалось, но ноги Бишопа не слушались, а сам он, казалось, впал в состояние гибернации (или апатии?) и перестал реагировать на его действия.       В какой-то момент Эйстейн подошёл к одному из модулей, подключенных к синтетику, набрал комбинацию команд на клавиатуре и уставился на экран. Там всплыла команда, запрашивающая подтверждения действия.       Эйстейн подтвердил. Это не было чем-то сверхсложным — многие техники, работающие с андроидами, знали, как запустить эту процедуру, но проводилась она только в редких случаях — если андроид оказывался причастен к смерти людей. Под кучу подписок о неразглашении техники в присутствии полиции или военных вскрывали кратковременную память и визуальный ряд событий за последние дни или сутки выводился на экран на всеобщее обозрение.       Эйстейн слышал от военных историю Бишопа. Сослуживцы капрала Хикса передали его рассказ о стычке с агрессивной формой жизни, о гибели колонии на LV-426 и практически всего отряда «Браво»… но в тот момент его ужаснуло именно последнее и он не особо задумывался о судьбе притащенного им андроида, но теперь…       — Ебала жаба гадюку…нихрена себе агрессивная форма жизни, — матерился он, завороженно, с ужасом и отвращением на лице глядя на экран, который показывал то, что видел синтетик сразу после повреждения.       Огромная, ни на что не похожая черная тварь, которая слезла с челнока прямо на борту Сулако (как хренов зацепер!) и двинулась на какую-то женщину (с ребенком, что ли?). Она покачивала длиннющим хвостом, похожим на голый позвоночник, и определенно собиралась атаковать.       Сообщения о критических повреждениях перекрывали обзор. Критическая потеря жидкости, критическое нарушение целостности покровов, полостей, лёгкого…       Да черт, всего тела!       Эйстейн прикусил губу. Человек бы сразу, наверное, умер от такого. И, похоже, в подобном случае уж лучше быть человеком. Раз — и нет тебя больше. А не вот это все. Он обернулся к Бишопу — тот застыл в оцепенении, с повёрнутой на бок головой и странным выражением на лице. Болезненное отвращение?       Кадры его памяти отматывались назад небольшими фрагментами, и Эйстейну нужно было следить внимательно. Вот уже страшная образина неизвестной твари сменилась ослепляющей белой вспышкой и жестокой тряской, приборной панелью челнока от Сулако. А ещё дальше — странными, непонятными картинами. Будто он, синтетик этот, кружил на челноке в аду. Кипящем, пронзаемом молниями и клубами дыма, огня и раскаленных газов аду, отдаленно напоминающем по конструкции ректификационный комплекс атмосфероперерабатывающей станции.       А ещё раньше — всклокоченная, разъярённая и отчаянная женщина, которая запретила ему улетать, хотя до взрыва оставалось двадцать шесть минут, тяжело раненый Хикс с жуткими ожогами на лице и плече. А ещё раньше — девочка, которую та самая женщина так яростно защищала.       Эйстейн с холодеющим сердцем смотрел кадры последних часов жизни Бишопа, с отвращением и ужасом разглядывал то же, что видел он, не мог оторваться и уже не думал о том, ради чего вообще это все затеял. Отвлекся только на странный звук за спиной. Как сдавленный стон.       Развернулся (черт! Если его застали за необоснованным просмотром памяти андроида — это жопа) — в лаборатории никого не было. Психонувшие на него коллеги не вернулись. Был только он сам и Бишоп. Неестественно вытянувшийся, с запрокинутой головой и гримасой на лице, жутко напоминающей сдерживаемый плач.       — Черт, Бишоп! Прости… Я…я не думал… — слова вырвались непроизвольно. Эйстейн остановил показ, отключил модуль развертки памяти и подошёл к синтетику. Вгляделся в искаженное лицо — оно дрогнуло. Бишоп зажмурился, широко раскрыл рот и прерывисто, судорожно вздохнул, будто пытаясь смыть увиденное, крупная дрожь прошла с головы до ног, а следом все тело обмякло и вытянулось.        Хреновы инженеры. Похоже, они сами нифига не догадываются, насколько похожими они их сделали на людей. Может, не всех, но этого точно. Он же, мать его так, чувствует. И он не улетел. Он дождался, он забрал тут тётку с девчонкой, хотя его программа самосохранения должна была заблокировать это действие. Он по всем параметрам должен был улететь, спасти последнего выжившего морпеха, но он не улетел. Пошел против протокола, поддался состраданию, беспокойству и ответственности (или, как это у него называется?) за жизнь гражданских. Посторонних гражданских, чье спасение по логике задания в этой миссии не являлось первостепенной задачей.       И теперь ему, Эйстейну, совесть просто не позволяла бросить его, как есть. Калекой. Он должен его поднять на ноги, только как? Что они сделали неправильно? Думай, чувак, думай. Этот андроид точно не заслужил участи калеки или донора запчастей.