Часть 3

       Хамре предупредил, чтобы без него никто Бишопа не трогал, и ушел на свой уровень утрясать формальные дела. Эмиль после обеда с несчастным видом отпросился у Эйстейна уйти спать, а сам Эйстейн вернулся в лабораторию. Он тоже хотел спать, да не получалось. Мысли крутились в голове, усталость ещё больше их путала, забирала силы вырваться и переключиться на что-то другое, загоняла мозг в одну и ту же колею. Что делать? Как помочь? Как вообще так бывает, и зачем андроида сделали настолько похожим на человека? И почему они, лохи такие, не додумались до этого сами?       Чувствуя, что глаза уже слипаются, Эйстейн подошёл к столу, на котором так и остался лежать подключенный к диагностам Бишоп, обошел его вокруг, остановился к нему лицом к лицу. Вгляделся в острые, правильные черты и чего-то вдруг как в детстве, когда ему подарили живую игуану, ему захотелось прикоснуться. Просто дотронуться к тонкой, матовой коже тяжёлых век, провести пальцем по носу, взъерошить волосы…чтобы что? Как с той же игуаной? Убедиться, что она живая, а не резиновая?       Но, черт возьми, он же сам все видел…и в размотке памяти, и своими руками чувствовал, когда удерживал его в момент первого пробуждения. Живой он…искусственно-живой.       Тьфу ты!       Эйстейн одернул уже протянутую руку и сердито отошел в сторону. Хамре ему точно башку отвернет, если что-то пойдет не так. А он сам ещё лет пять будет себя загрызать, что все пошло не так как раз от его прикосновения.       Надо было отдохнуть. За стеллажами с диагностами и другим оборудованием они себе сложили топчан из ящиков, притащили туда два матраса, термопокрывало и иногда спали прямо в лаборатории.       Эйстейн побрел туда в надежде хоть немного подремать, но, когда лег и укрылся — неожиданно для себя отрубился и проспал, как ему показалось, часа полтора.       На деле же, когда он продрал глаза и глянул на часы — они показывали половину двенадцатого ночи. А он ложился где-то около трех по полудню. Полудню…черт. На этой станции по-хорошему дня не бывает. Одна бесконечная ночь, разбавляемая в одну половину суток белым, в другую — тусклым желтым светом… За этой мыслью он незаметно задремал еще на несколько минут, потом дернулся и проснулся.       Твою мать!       Впопыхах вскочил с ящиков, выбежал из-за стеллажей, ожидая увидеть в лаборатории что угодно, но там не было ничего необычного. Бишоп оставался на своем месте, только Хамре добавился. Сидел перед модулем взаимодействия с процессором, просматривал отчёты по ремонту и результаты диагностик.       — Ты чего вскочил? — Спросил негромко, не отрываясь от листа. — Иди спать. Я ещё немного почитаю и тоже пойду,       — Гах…ф-фу! — Эйстейн шумно выдохнул. — Я думал, что чёт пропустил. Что надо делать?       — Ничего, говорю же. Иди спать. Разбудим его завтра, на свежие мозги. Сейчас ему ничего не угрожает, не мешает, он просто в отключке.       — Как мертвый? — Эйстейн зябко поежился, посмотрел на Ивара, потом на Бишопа.       — Вот этого я точно не могу сказать тебе, Эйстейн… — Хамре наконец оторвался от распечаток и внимательно глянул на техника. — На первый взгляд кажется, что да, все биологические и цифровые процессы остановлены, но ты видишь сам. Он — развивающаяся система, и мы, судя по всему, не знаем до конца, на что способен его организм. Он постоянно учится у людей, и что именно он перенимает у нас — может, даже его создателям неизвестно. Я не могу быть уверен, что и сейчас какая-то часть его искусственного разума нас не слышит и не запоминает. Поэтому я бы скорее сравнил его состояние с глубоким наркозом. Физически ему сейчас просто никак, а дальше — тут я не могу ничего сказать однозначно.       — М-мф…- Эйстейн почесал маковку, — он не ожидал таких размышлений спросонок, — Тогда…тогда ладно. Я правда пойду. Иначе рухну где-то на ходу.       — Давай, иди, — Хамре махнул рукой в его сторону, а сам погрузился дальше в чтение. Изо всех отчётов о ремонте и ошибках складывалась очень знакомая ему картина, которую он часто видел в своей практике при работе с жертвами катастроф.       Только в одном из листов огромного перечня действий, которые производились технарями во время ремонта, были две настораживающие строчки.       «01:09 PM — распаковка данных кратковременной памяти. Длительность — 20 секунд».       «01:10 РМ — просмотр видеоряда кратковременной памяти. Длительность — 1 час, 34 минуты, 57 секунд».       Хамре знал, что официально это допускается. Редко, в отдельно взятых случаях, под строгим контролем, но все же… Сам факт возможности вскрыть и пересмотреть чужую память даже в виде немой киноленты вызывал у него тошнотворное чувство вторжения в сокровенное.                     Утро для Эйстейна было хмурым. Он спал всю ночь, но проснулся разбитым, а когда в назначенное Иваром время пришел в лабораторию — тот огорошил его неожиданным вопросом.       — Ты в курсе, что его память кто-то просматривал? — Хамре протянул ему лист отчёта с распечаткой действий во время ремонта. И размотка памяти там тоже отображалась.       У Эйстейна, казалось, все внутренности оборвались в тот момент.       «Капец. Допрыгался» — мелькнула первая мысль. А за нею другие. Если он не расскажет — Хамре в силу своей порядочности, начнет выяснять, что да как, кто посмел залезть Бишопу в голову, наведёт шума и тогда все точно всплывёт на всеобщее обозрение. В лучшем случае Эйстейн отделается выговором с занесением в личное дело, но скорее всего его просто выпрут нахрен со станции куда-нибудь на ближайшую планету. И будет он там чинить автоматические линии на добывающих комбинатах.       Ну уж нет.       Забивать годами свои лёгкие минеральной пылью на этих чертовых заводах он не хотел, поэтому, как бы ни было страшно и стыдно — он взял у Ивара из рук листы отчёта и тихо, не глядя в лицо, проговорил:       — Я просматривал. Не знал уже, где искать ошибки, поэтому подумал, что дело было в самой травме. Думал, что-то ещё могло быть повреждено, что я тупо упускаю из вида, вот и вскрыл его.       Ивар будто поперхнулся. Дернулся, вытаращил глаза на Эйстейна, потом зажмурился и протянул:       — Ой, дура-а-ак…       — Знаю, — Эйстейн подошёл ближе к нему, огляделся — в комнате отдыха возле лаборатории ещё никого не было. Эмиль, наверное, ещё спал и опоздает как обычно, Саймон, кажется, вообще хрен забил на работу… но оно и к лучшему.       — Не знаю, в курсе ты или нет, но за такое могут нахрен уволить. Или грохнуть, смотря какого андроида взломать. Поэтому прошу тебя, не говори никому. Я не хотел ничего узнать из их сраных коммерческих тайн, я просто хотел понять, где я чо прощелкал…       — Да не торохти ты! — Одернул его Хамре. — Знаю я, что за такое бывает.       — Понял. — Эйстейн прикусил язык. — Тогда…тогда я скажу ещё одну вещь. Это важно…       Дальше он коротко, в самых общих чертах рассказал Хамре о том, что Бишоп по сути пожертвовал собой дважды ради спасения людей. Один раз в трубе, когда вызвался сам выйти наружу и привести с орбиты челнок, и второй, когда не улетел со взрывающейся станции, а дождался и забрал женщину с ребенком. И потом, даже будучи разорванным надвое, ещё раз спас девочку, не дав вылететь ей в открытый космос.       — Потому я и дёрнул тебя, Хамре. Не мог я просто так бросить его калекой или списать на запчасти. На такое не всякий человек способен, а он… ну, не верю я, что это было программой!       Эйстейн растеряно, подавленно смотрел на Ивара, а тот — на него. Тоже хмуро и подавленно, но без осуждения.       — Я понимаю тебя, Эйстейн. Это в самом деле…дико. Придется нам обоим теперь молиться и уничтожать все доказательства, чтобы внутренняя служба безопасности не пронюхала.       — Это да. Запара. А он? Как ему сказать? Он же может это помнить, — техник бросил взгляд в сторону панорамного окна, за которым была лаборатория. У него ещё слишком свежа была память о том, как реагировал Бишоп на размотку.       — Сразу говорить ему это точно не нужно, он и так будет перегружен. Чуть позже, когда оклемается, расскажем. Не переживай. А теперь пошли, надо закончить это дело и привести его в себя. Он в самом деле не заслужил остаться сломанным набором полимеров.              До прихода Саймона и Эмиля Эйстейн удалил из записи ремонта информацию о вскрытии памяти андроида, затем очистил память и глубокие регистры диагноста, откуда при наличии навыков можно было еще достать сведения. Хамре терпеливо ждал, понимая, что дело важное, не отвлекал. Часом раньше — часом позже — на состояние Бишопа это не влияло, но сохранить работу парню могло помочь. К тому же, если бы тот переживал из-за записей, делу бы это точно не помогло.       Потому он спокойно дождался, а когда Эйстейн закончил — попросил его перепроверить показатели химического состава крови Бишопа.       Пока Эйстейн возился, пришел Эмиль — помятый и мрачный, будто ночью не спал.       — Ты чего, как после оргии, Эму? — Эйстейн не мог не заметить его состояния и не поддеть. Подобные подначки стали уже традицией в их лаборатории, ибо после рабочего дня на станции жизнь людей только начиналась, и они пытались дожить ее взамен сна.       — А это, что по-твоему? Не оргия? Четверо суток ебать мозг над этим андроидом…. — пробормотал в ответ Эмиль, снял с вешалки форменный комбез и начал натягивать поверх обычной одежды.       Хамре печально качнул головой, Эйстейн не обратил внимания на ответ, просто набрал дозу химнейтрализатора в шприц и подал Ивару.       — Эта штука может пригодиться. Если он очнётся в судорогах, нужно будет ввести.       Хамре мрачно глянул на него и взял шприц.       — Нужно сделать так, чтобы это не понадобилось.       — Да как ты сделаешь, если он столько времени не дышал? — Буркнул Эмиль. Медленно раздупляясь до рабочего состояния, он плюхнулся на крутящийся стул у диагностов и тоскливо уставился на банки с кофе, стоящие на стеллаже за ними.       — Ему это тоже нужно, хоть и меньше нашего, иначе нервная система идёт в разнос и его ломает.       — Поэтому я сюда и пришел, чтобы сделать все, как надо, — Хамре подошёл к Бишопу, откинул с его груди покрывало, присмотрелся — в самом деле как покойник после вскрытия. Неровный, длинный шов начинался чуть ниже ключиц, тянулся вниз по грудине и пересекался с другим, опоясывающим тело на уровне нижнего края ребер. Человек бы ни за что не выжил после такого.       Ивар отогнал ненужные мысли, глянул на Эмиля, который все же решился заварить себе кофе, и неожиданно спросил:       — Тебя когда-нибудь оперировали?       Эмиль чуть банку не уронил.       — Нет, слава богу. Тьфу!.. — вместо ложки кофе, он насыпал две в свою кружку. — А чо?       — Да так…. Хочу объяснить, почему важно его разбудить правильно.       — Меня оперировали, — встрял Эйстейн.       — И как тебе? Запомнил что-то?       — Да такое. Дубак лютый. Когда проснулся, думал, меня в морг отправили, — техник несчастно усмехнулся, вспомнив свой опыт.       — А саму операцию? — Ивар как-то неожиданно остро, пронзительно глянул, но не на Эйстейна, а на Эмиля, который продолжал копаться с кружкой и чайником. Обычным, электрическим чайником, который он черт знает где достал и притащил на станцию, по его словам, «на память о доме».       — Да ты шо, откуда? Меня ж занаркозили.        — Вот, — Ивар чуть прикрыл Бишопа обратно, накрыл плечи покрывалом. — А если бы анестезиологи ошиблись, твое сознание проснулось бы раньше, чем кончилась операция. И ты вполне бы мог чувствовать, как врачи к тебе прикасаются, зашивают или ещё что-то делают. Такое бывает, к сожалению.       — Ебтвоюмать, Хамре! — Эмиль ругнулся, потому что разлил воду. Его передёрнуло от услышанного, и рука с чайником ясное дело тоже дернулась.       — Вот поэтому и говорю. Сначала нужно запустить его системы жизнеобеспечения, потом, когда они стабилизируются, приводить в сознание.       -А… — Эйстейн открыл было рот, но Хамре предугадал его вопрос.       — Это важно. Если не сделать — способность ходить может не восстановиться. Не спрашивай сейчас, почему, потом все объясню. Лучше скажи, технически это возможно?       — Да что угодно. С диагностов можно управлять всеми его системами, как считаешь нужным. — Эмиль сделал-таки себе кофе, подошёл к стойке с аппаратурой и хлопнул по ней ладонью.       — Тогда начинайте. Сначала сердце и дыхание, потом — терморегуляция, кинестезия, осязание. После — остальные ощущения.       — Понял, — хмыкнул Эйстейн. — Прийти в себя он должен в последнюю очередь       — Именно.       — А что ты будешь в это время делать? — подбоченился Эмиль, держа кружку в одной руке. — Командовать нами?       На лице его появилась недовольная усмешка. И Эйстейн, и Хамре понимали, что за якобы шуткой стоит обычное раздражение. Пришел тут ещё один умник, возится с этим синтетом, и ещё мозги ему, Эмилю вправляет. Мало ему было тошнотика-Эйстейна с его трудовым рвением, давайте еще одного начальника притащим.       — Я буду …показывать новый опыт всем нам, — Хамре развел руки в стороны и спокойно глянул на него. — Думаю, ты не откажешься узнать, чем эта история кончится?       Эмиль закатил глаза и отвернулся, пошел к стулу и уселся на него по-турецки.       — Узнать не откажусь, но участвовать не буду. Это какие-то пляски с бубном уже, а не ремонт.       Дальше пререкаться не стали. Эйстейн уселся за диагност и начал по очереди вводить команды активации систем жизнеобеспечения.       Хамре подошёл вплотную к столу, отодвинул край термопокрывала с левой ноги Бишопа и положил ладонь ему чуть выше колена. Синтетическая кожа была на ощупь холодной и гладкой, будто…непроминающейся — в самом деле, как у мертвеца. Ивар подавил смутный вздох и вздрогнул. Что-то изменилось. Будто едва заметное движение. Вибрация, чуть заметный толчок…       — Сердце запущено, — Отозвался со своего места Эйстейн, — Если он сейчас начнет дёргаться — лучше отходи, у него силы на троих хватит.       Он видел, сам проверял, что химический состав жидкостей Бишопа не изменился, но после первого пробуждения ему откровенно было не по себе его снова включать. Но делать было нечего. Он ввел еще одну длинную цепочку символов и цифр, активировал команду и, невольно отодвинувшись в сторону, уставился на Ивара и Бишопа.              Ивар смотрел тоже. С каким-то подавляемым трепетом наблюдал, знал, что запускается невероятно сложная машина, но видел…привычную ему, много раз виденную человеческую реакцию — первый вдох после глубокого наркоза. Он получился резким, судорожно-глубоким, так, что натянулась кожа над ключицами и во впадинах между ребер. Бишоп чуть дёрнул головой и раскрыл рот, вдыхая глубже.       Выдох уже был спокойнее.       — Оо, в этот раз он не дёргается, — подал голос Эмиль. Эйстейн что-то ответил ему о нейромедиаторах, но Ивар не обратил внимания. Он был сосредоточен на самом Бишопе. По мере того, как дыхание его выравнивалось, механизмы терморегуляции, запущенные Эйстейном, заставляли синтетические мышцы дрожать в ознобе.       — Все, Лэнс, возвращайся. Возвращайся, — неожиданно для самого себя проговорил он и чуть потёр ладонью ногу Бишопа выше колена. Потом ниже, потом — лодыжку. Потом отошел в изножье стола, мягко сжал руками стопы, холодные пальцы, помассировал.       Эйстейну стало неловко смотреть на такое, и он продолжил вводить команды на диагносте. Хамре замечал это и понимал, что Бишоп должен вот-вот очнуться.       Он перешёл к другой стороне его тела, потрогал другую ногу и тут синтетик дёрнул рукой. Пальцы царапнули стол, он чуть потянулся, будто ощутил что-то постороннее на себе, хотел стряхнуть, но не достал.       — Н-к-кх… — Невнятный, скомканный звук — и он приподнял голову. Неожиданно, резко, будто не спал вовсе, беспокойно глянул на стоящего рядом Ивара, а тот — на него. На доли секунды сцепились взглядами, после чего Бишоп уронил голову обратно и шумно выдохнул. А следом, когда Хамре провел снова кончиком ручки ему от колена до пятки — дёрнул ногой так, будто хотел отряхнуться от противного или щекотного.       Увидев это, Хамре усмехнулся. Повторил то же самое на другой ноге — Бишоп нахмурился, снова приподнял голову, посмотрел…       — Холодное… — проговорил тихо и снова вытянулся, но рукой потянулся к своему бедру. Прикоснулся — неловко, дергано, пальцы дрожали. Ощупал свою ногу, бок, низ живота — все было на месте. Глаза его были закрыты, но по излому бровей, по горько сжатой складке рта Хамре понимал больше, чем могли передать глаза.       За спиной Ивара мелькнуло движение. Эмиль, не расставаясь с кружкой кофе, осторожно подошел ближе, стараясь не привлекать внимания. Он вытянул шею, заглядывая Ивару через плечо, и прищурился, наблюдая, как тот снова массирует лодыжку андроида.       — Слушай, Хамре… — вполголоса спросил он. — Как ты это сделал? Это что, калибровка сенсоров через внешний контакт? У меня в мануалах такого способа активации кинестетики не было.       Он даже чуть наклонился, почти касаясь носом плеча Ивара, пытаясь рассмотреть «фокус». В его глазах читалось искреннее, почти детское недоумение: машина работает, но он в упор не видит, какие шестеренки её запустили.       Ивар обернулся к нему, усмехаясь неожиданно устало и спокойно.       — Твои мануалы пора переписывать, они устарели.                     Бишоп слышал голоса людей рядом. Он видел их размыто, но это временно. Сенсорные системы после долгого бездействия не сразу начинали работать точно — нужно было время на калибровку. Но даже так, даже не точно он фиксировал, его система фиксировала тонкие, слабые тактильные сигналы от нижней половины тела. Покрывало на бедрах — текстура волокнистая, плотная, для лучшего сохранения тепла. Пластик стола — холодный и гладкий. Прикосновения этого человека — Ивара Хамре. Достаточно интенсивные, чтобы ощущать, и достаточно осторожные, чтобы не перегружать сенсоры. Не вызывать излишне сильного отклика, который у людей соответствует боли. Когда он прикасался рукой — это было…неожиданно. За время, пока его ноги отсутствовали, он успел привыкнуть (или смириться?), что от этой части тела больше не поступает сигналов. Но прикосновение чем-то тонким, металлически-холодным воспринялось раздражающим, и он… смог отряхнуться.       — Бишоп, ты…как ты? — откуда-то со стороны, из засвеченного пространства показался ещё один человек. Его голос был смутно знакомым, но из памяти не удавалось восстановить полностью информацию о предыдущем контакте с ним.       Нужно было ответить, но система неожиданно загрузилась обработкой большого потока сенсорных сигналов. Они обрушились слишком быстро, заглушили те первые, слабые, и теперь, казалось, ноги и всю нижнюю часть тела…колет изнутри. Как от контакта со статикой, как…как от газированной воды, только это не на языке, а половина всего тела загружена этим ощущением.       — Дай ему время, Эйстейн. Ему нужно освоиться, — Снова тот же странный человек. Ивар Хамре.              Примерно на час его оставили одного. Ивар Хамре перед этим укрыл его термопокрывалом до плеч и сказал, что они сейчас все выйдут, чтобы он мог просто отдохнуть. После этого вложил ему в ладонь небольшой пульт связи и добавил:       — Если тебе что-то понадобится — нажми квадратную кнопку и я приду.       Но Бишоп не успел нажать. Когда дверь за техниками закрылась, система стала быстро останавливать низкоприоритетные процессы и спустя минуты три отключилось все, кроме жизнеобеспечения и регенерации.       Бесконечным потоком побежали столбцы синих цифр в биосе — внутренние сенсорные датчики в мышцах, связках, синтетических органах передавали данные о ходе восстановления целостности.       Слабые сигналы пробивались в спящую операционную систему, пробирались в сознание смутными ощущениями, как если бы его внутренние покровные ткани могли болеть. Невозможно распознать чётче, слишком слабый сигнал. Слишком тяжёлая, густая и вязкая чернота навалилась на него, утопила в себе и обездвижила. Не давая напрягать разорванные, только-только сшитые мышцы, снимая нагрузку со связок, сухожилий и еще не везде зажившей кожи.       Какое-то время — он не различал, как долго, было только это. И ощущение воздуха, поступающего в системы охлаждения и вентиляции. Прохладного, сухого воздуха с еле заметной примесью озона и железа. Он дышал. Просто был. Дышал. Существовал. Краем, отголоском, сознания, фоновым процессом, существующим где-то почти потенциально. Как возможность, а не как данность.       Потом пропало и это.       А вернулось неожиданно интенсивно. Чьи-то легкие руки коснулись плеча, пальцы вжались в ямку под ключицей и там что-то сдвинулось. Тихий, внутренний хруст, щелчок и металлически-гладкий коннектор одного из кабелей вышел из разъема. Тело стало резко тяжелым. Его, собственным, четким, ощутимым. Кожа, граница кожи и окружающего воздуха облепила его как…как черная слизь на жертвах тех существ. Он попытался дернуться — не успел. Все та же рука легла на лоб, придержала голову, а следом       Ай!       В голове будто что треснуло. Тоже сдвинулось, коннектор отсоединился от разъема и был вынут. И вместе с этим ощущение себя вернулось полностью. Он был весь в этом теле, в этой оболочке. В ней и только в ней, не в стороне, не разделенно между нею и процессором диагноста, только в своем теле. Снова целом. Собранном заново и жестоко дрожащем, потому что весь поток сигналов от сенсоров теперь направлялся в одну только его собственную систему.              — Все, Лэнс, все кончилось. Все в порядке. Тебя сейчас трясет всего, но это естественная реакция организма. Знаю, ты не согласишься, наверное, на счет последнего, но у людей это так и есть, — тот же уверенный, мягкий голос Ивара Хамре был первым, что он услышал и понял. А следом ощутил, как крепкие руки прижимают ему к плечу в месте вынужденного разъема, что-то влажное и липкое. Регенерирующий полимер.       У него на теле только два открытых разъема для внешнего доступа, остальные вскрываются хирургически.       Дрожь не проходит. Внутренние термодатчики регистрируют ненормально низкую температуру внутренней среды — он замерз. Выстыл до костей, как бы сказали люди, и теперь система пыталась повысить температуру естественным доступным способом.       — Слышишь меня? Лэнс? — В голосе чуть прорезается беспокойство. Чужие руки натягивают покрывало до самой шеи, прижимают к плечам. — Лэнс?!       — Да… Я з-замерз, — выговорить получается, а открыть глаза не сразу. От холода внутри, кажется, мимические мышцы не поддаются управлению и глаза открыть оказывается неожиданно тяжело.       В поле зрения появляется уже знакомое лицо врача (или техника?). Ивара Хамре. Немного расплывчатое, но по мере фокусировки, оно приобретает сосредоточенный, настороженный вид. Он смотрит внимательно, будто оценивая исправность, качество работы, но в то же время чуть заметно улыбается, а, поймав его сознательный взгляд, вовсе откидывает назад голову, делает ею странное движение по кругу и шумно, с облегчением вздыхает.       — Это хорошо. Это значит, ты чувствуешь. А раз ты чувствуешь, значит, ты живой и вернулся к нам.                     Когда Хамре отсоединял оставшиеся кабели от тела Бишопа, тот лежал, крепко зажмурив глаза. Ивар упорно гнал от себя мысль, что это ему неприятно, но она все равно лезла в голову и царапалась.       На пальцах у него и на местах вынужденных разъемов осталось немного белой крови. Хамре взял пакет стерильных салфеток, вытер ее и осторожно закрыл все надрезы на плечах, руках андроида полосками синего, заживляющего полимера. На светлой, почти белой коже они выглядели…черт! Как куски изоленты со старых фотографий неудачных ремонтов чего угодно.       Хамре передернуло. Он отвернулся, огляделся по сторонам, сам не зная еще, что высматривая, потом обернулся к Бишопу. Тот, не открывая глаз, осторожно ощупывал пальцами заклеенный разъем под ключицей. Потом — шов на животе. Чуть отодвинул край покрывала, и только тогда Хамре понял, что высматривал. Одежду.       Эйстейн и Эмиль должны были скоро явиться — он пришел немного раньше, чем через обещанный час, и ему…совершенно не хотелось оставлять Бишопа, когда тот уже в сознании, понимает, что происходит, раздетым на обозрение любопытных глаз технарей. А любопытства будет выше крыши. Он знал.       Потому он сунулся за стеллажи с оборудованием, в закуток, где у техников была собрана «походная постель» и хранились их вещи. В стандартном железном шкафу нашелся упакованный еще комплект спецодежды лаборатории. Штаны, футболка с логотипом и куртка. Ивар вытащил все, распаковал и вернулся к Бишопу.       — Лэнс, я принес одежду, — он показал ее андроиду. Тот долю секунды помедлил и кивнул.       — Спасибо. Мне не помешает для сохранения тепла.       И осторожно стал приподниматься на локтях.              Система гироскопов и акселерометров, заменяющая людям вестибулярный аппарат, отвечала с разрывом в две секунды, из-за этого каждое новое движение будто смешивалось с предыдущим, и ему приходилось буквально следить за своим телом. Как он согнул руки, поднялся на локти, потом выпрямленные руки.       Хадсон бы на его месте сказал, что с такими вертолетами в голове он ни за что вставать не будет, иначе разобьет себе башку, не слезая с места. Ему сказать такое не позволяла…не программа, нет. Скорее внутреннее…желание? Потребность скоординировать двигательный аппарат на уровне микроэлектроники, чтобы наконец, завершить цикл ремонта и устранения неполадок.       Когда он попытался перенести вес тела с рук на таз и сесть ровно, он не успел отследить, когда оттолкнулся руками и на долю секунды потерял всякую опору.       Внимание! Точка опоры потеряна!       Красной искрой вспыхнуло в голове предупреждение, а следом крепкие руки подхватили под плечи и удержали.       — Не спеши. Вот так. — Хамре помог ему сесть ровно и поймать равновесие, после чего отпустил, но не отошел дальше расстояния вытянутой руки.       Бишоп зажмурился. Несколько секунд ушло на синхронизацию проприоцептивных тензодатчиков нижней части тела со всей системой, и это время ему казалось, что все от пояса — живот, ягодицы, ноги, сделаны из неподъемной, неуправляемой, неповоротливой вязкой массы, которая даже форму долго держать не может и вот-вот растечется под весом остального тела.       — Пробуй потихоньку, — Хамре положил ему ладонь на поясницу, — Все кажется по началу деревянным и не твоим, но это пройдет. Это твое. Ноги твои, ты снова можешь ими управлять.       В памяти не находилось никакой информации о взаимодействии человека с андроидом во время ремонта, но то обслуживание, тот текущий ремонт, который он помнил на своей жизни, совершенно не походил на то, что делал сейчас Хамре. Он просто стоял сзади, гладил его по спине от лопаток вниз, и…постепенно до него начинало доходить, что тепло и вес руки остается одинаковым, как на уровне грудной клетки, так и на уровне поясницы.       Дальше оставалось сделать самое простое, что он делал уже много раз. Натянуть на себя футболку и штаны. И, если первое медленно, и со второго раза удалось, то со штанами он понял, что не справится.       Руки дрожали, система пыталась сопоставить визуальный горизонт с данными гироскопов, но цифры постоянно «плавали», он с трудом понимал, где и в каком положении находятся его плечи, голова, поэтому просто подтянуть к себе ногу, не опираясь руками ни на что, было в тот момент непосильной задачей.       Он попытался согнуть ноги — получилось! но, только если опираться на руки. Стоило их вывести из-за спины — он тут же начал заваливаться на бок.       — Держу, — Хамре подхватил его под руку, притянул к себе. Помог сесть ровно, после чего отошел к его ногам, взял за лодыжку и повыше колена.       — Смотри внимательно, Лэнс. Запоминай, что ощущаешь. Связывай то, что видишь и чувствуешь телом.       После чего стал осторожно сгибать его ногу в колене и подводить к телу.       — Смотри.              Растерянный, беспомощный взгляд Бишопа нельзя было не понять, когда он подхватил его после неудачной попытки согнуть ноги. Вестибулярный аппарат, из чего бы он не состоял у него, еще не восстановился, координация движений была сильно нарушена и понятно, что просто удержаться ровно сидя на заднице, пока натягиваешь штаны, в таком состоянии было невозможно. Человек бы даже не стал пытаться, но Бишоп не был человеком. Или был — Хамре до сих пор не мог определиться, потому, наверное, так защемило под сердцем от его взгляда.       Понимал, что должен, но не мог, а попросить помощи программой не заложено.       Нужно было показать. Напомнить телу, что и как ощущается, что и как выглядит, как колеблется пространство во время такого движения и как реагирует оно само на него.       Несколько раз он согнул и вытянул левую ногу Бишопа, потом переместился к правой. Тот закрыл глаза и опустил голову.       — Что? Что, ощущаешь? Мне нужно понимать, скажи. Голова кружится?       Нет. Характерный жест головой. Нет.       — А, что? Посмотри на меня, Лэнс. Не закрывайся, сейчас нужно синхронизировать все твои ощущения.       — Стыдно… — очень тихо, но разительно, как выстрел в голову, проговорил синтетик.       Ивар внутренне вздрогнул. Он видел это. Видел у людей, у взрослых, прошедших боевые действия мужчин, он знал, как с этим справляться, как помочь, но…не представлял подобного у андроида. И тут все его знания давали огромную трещину. Что для него значит «стыдно»?       На пару секунд он замешкался с ответом. Замер сам, чуть крепче сжал руку на лодыжке Бишопа, потом все-таки собрался с мыслями.       — Мне сложно судить, Лэнс, я не знаю точно, как именно и почему ты это чувствуешь. Но людям обычно стыдно, если они видят и чувствуют себя несостоятельными перед кем-то значимым. Только когда человек ранен, когда он восстанавливается после тяжелого ранения, когда учится заново ходить — это не делает его несостоятельным. Это слабость, уязвимость, потребность в помощи, но не несостоятельность. Это может быть пугающим, это может быть выматывающим, долгим, тяжелым, но это не навсегда. И это не делает тебя хуже. Это не отменяет того, что ты спас ту девочку и женщину, не отменяет того, что рисковал собой. Ты не стал хуже. Тебе просто нужно время и помощь для восстановления.       Бишоп не двигался. Сидел, оцепеневший, будто даже не дышал. Открыл глаза и смотрел на Хамре, но видел будто не его. Стену за его спиной, космос, что угодно, только не его самого.       — Я понимаю. — Проговорил тихо, будто сдавленно. — Помогите.       Ивару стало не по себе от такого ответа, но он не решился говорить дальше. Подал Бишопу широкие, серые штаны от формы, поддержал сзади за плечи и спину, пока тот очень медленно, неловко, просунул в них сначала одну ногу, затем вторую. После этого Хамре отпустил его, позволил лечь, и уже лежа натянуть полностью штаны и застегнуть их на поясе.       Какое-то время Бишоп после этого лежал неподвижно, Хамре подумал, что ему нужно время, чтобы отдохнуть, синхронизироваться, отошел немного, прислушиваясь к звукам на этаже — Эмиль и Эйстейн шли в лабораторию. Их голоса были слышны издали в тишине лабораторного уровня станции.       Шорох за спиной заставил обернуться. Бишоп снова осторожно сел.       Хамре вернулся к нему.       — Спасибо вам, Ивар. — Все так же негромко, сдержанно, но все равно болезненно-растерянно проговорил синтетик и нерешительно глянул на Хамре.       Глаза у него были мокрыми.       У Ивара ёкнуло сердце. Он еще чуть подошел к поникло сидящему андроиду, тронул его за плечо и крепко сжал.       — Не благодари. Все нормально. Все естественно. Ты молодец, Лэнс.       Примерно минуту между ними повисла странная пауза, тишина, заполненная тихим шорохом вентиляции и приглушенным звуком приближающихся голосов техников. Потом дверь в лабораторию с шипением открылась и их галдеж в полную силу ворвался в помещение.