Единственный выбор - это иллюзия?

Сейчас      В голове только: — Стреляй.       Потом слушание, документы, множество голосов, звуки толпы, вспышки фотоаппаратов, нестерпимое количество вопросов. А у меня в голове осталось лишь только как на заевшей пластинке:       «Стреляй, стреляй, стреляй».       Сколько себя помню, всегда так было: в любые моменты выбора звучит он — этот лёгкий и ненавязчивый голос в голове, который подсказывает тебе, какое решение будет наилучшим для тебя и твоего будущего.       Говорят, он появился в наших головах уже давно, его вживляют младенцам уже при рождении. Он ведёт тебя всю твою жизнь. Он подсказывает, помогает, а тот, кто его не слушает — отправляется прямиком в адскую и убогую жизнь, из которой обратно возвращаются лишь единицы.       Как именно он работает, мне неизвестно, но точно знаю лишь одно — весь мир считает его буквально посланником божьим. Да и имя в простонародье дали ему соответствующее: «Верховный голос» или просто «Верховный». На мой вкус — слишком уж властно звучит, раз он просто помогает людям, а не управляет их жизнью напрямую.       Идея верховного — подсказывать людям путь к счастливой жизни и уберегать от несчастий.       А когда-то люди справлялись сами, называя это «собственным выбором», ошибались, проигрывали, извинялись, гробили свои жизни буквально на каждом шагу, ссылаясь толи на чудо, толи на собственную значимость, а некоторые и вовсе на что-то, смысл чего я даже не знаю. Вроде называлось это интуицией.       Говорят, что с помощью этого голоса власти добились чуть ли не стопроцентного качества жизни в странах. А ещё ходят слухи, что страны, которые не включили данную технологию в повседневную жизнь народа, уже находятся на грани исчезновения. Даже не знаю, как к этому относиться: жалеть их или же удивляться тупости властей.       Качество жизни у людей и впрямь улучшилось, пришёл в норму уровень рождаемости и смертей, всё будто начало двигаться «по часам». Безработица практически исчезла, кризисы отступили, статистика тяжёлых преступлений движется к нулю, но не исчерпана вовсе, конечно, ведь находятся и те, кто «верховного» не слушает.              Откуда мне всё это известно? Мне это знать, к сожалению, необходимо.              К сожалению, потому что для меня эта информация особо значения эмоционально не имеет, только занимает свободный слот памяти. А необходимо, потому что я — полицейский. Полицейский, который уже одной ногой капитан. Полицейский, живущий в самом дорогом районе города, имеющий многое из того, что люди раньше называли «счастливой жизнью», просто благодаря «верховному» это превратилось в жизнь обычную.       Полицейский, которого мучает одна единственная мысль — почему из головы никак не исчезает это одно-единственное, будто заученное, но столь больное слово:       «Стреляй». Тремя днями ранее.       — Захожу, — говорю я по рации напарнику.       — Принято, я с заднего двора, — слышу его голос в приёмнике со смесью хрипения передачи.       Нас вызвали к дому, который, по предварительным данным, считался самым крупным притоном на районе. Не сказал бы, что мне приятно выезжать на такие задания, но я уже привык, потому что сценарий на таких выездах один и тот же: заходим, предоставляем ордер, максимум вырубим кого-нибудь особо буйного и под ручки всех несём в машину. Всё же некоторые люди додумываются до того, чтобы слышать «верховного» под дулом пистолета.       Но, заходя на крыльцо, я услышал то, что никак не вписывалось в знакомый сценарий — голоса детей. И я понял, что их там было немало. Насчитал четырёх точно, может, пятерых. — Что за дебилы варят прямо перед детьми? — выругался я в рацию полушёпотом напарнику. — Что? Там дети? — прозвучало в ответ без тени сокрытия удивления. — Именно. Услышал четверых или пятерых минимум. — Ждём подкрепления? — Вызываем и наблюдаем. Осторожно. — Понял.       Всю гармонию ожидания буквально топором расколол звук выстрела из дома. — Заходим? — сразу же услышал напарника. — Бегом. На поражение с одним предупреждением.       Залетаю в дом, быстро осматриваю происходящую картину. Стоит двухметровый дядя, шириной в хороший комнатный шкаф, улыбаясь, смотрит куда-то в сторону, направляя пистолет. Мне тоже хочется посмотреть, куда направлено дуло, но я сдерживаю себя и говорю: — Оружие на пол, руки за голову, стреляю на поражение!       В ответ мне звучит почему-то женский голос: — Микки, брось пушку, молю тебя, остановись!       Я не слышал женщину, пока был ещё вне дома, но даже сейчас, борясь со своими инстинктами, не отвожу взгляд от вооруженного. Только думаю о том, где же мой чёртов напарник.       Выстрел зазвенел в ушах. Я сразу кинулся на пол, найдя самое простое решение — слиться с диваном в гостиной, который стоял близко к выходу. Не задел меня, значит, неопытен с оружием. Тем лучше для меня. — Слушай, давай решим всё, как взрослые… — не успеваю договорить я, получая ещё один хлопок в уши.              Понятно, договориться не получится. Только я хотел выглянуть, начав палить в ответ, тут же началась полная вакханалия, которой мы с напарником и боялись: крик и топот детей, отголоски визжащей женщины, видимо, обделенной умом, раз бросилась на стрелявшего, который, судя по звукам, хлопнул её по лицу свободной рукой и разразился хриплым басом возмущений на дамочку, уже в то время лежавшую на полу.       Пытаюсь оглядеться, чтобы понять, что делать дальше, пока парочка разбирается. И вижу картину, которую не пожелал бы увидеть даже на смертном одре, пока мой мозг умирал бы и выкидывал странные вещи перед глазами. Кудрявый мальчик лет семи в грязной и нелепой пижаме с утками стоял, буквально вжавшись в стену с подранными и испачканными чем-то мутным обоями, с бутылкой пива на голове. В глазах — стеклянный ужас. Рядом с головой дыра от пули. Этот придурок пытался выстрелить в бутылку на голове у ребёнка, найдя в этом развлечение.       Оставляю панику, злость и недоумение где-то в дальнем ящике своего рабочего стола, пускай пылятся вместе с черновиками, никому ненужными отчётами, сломанными карандашами, закончившимися ручками и кучей другого хлама.       Всё остальное было, как в тумане: крики, выстрелы, дети, перевернутые предметы мебели, интерьера, голос напарника где-то позади, бег с пистолетом в руках по заднему двору. И только когда я остановился и навёл дуло пистолета на того, кто всё это время выкидывал пули в меня, я очнулся. Руки у мужчины были подняты, пистолет он где-то выкинул, видимо, закончились патроны. — На колени, руки за голову, — отрезаю отрешённо, будто для меня эти слова равносильны пожеланию хорошего вечера приветливой продавщице из ларька возле дома.       Молчание и полное отсутствие каких-либо действий. — На колени, руки за голову! — уже более агрессивно повторяю я.       И тут он прорезает эту тишину в голове. Голос. Верховный. — Стреляй, — только и слышу я.       Выполняю. Я уже привык его слушать. Безукоризненно. Как хороший мальчик. Как робот, выполняющий без тени сомнения все приказы «всемогущего» человека. В какой момент мы поменялись местами? Мои сомнения разрушает детское: — Папочка!       И передо мной падает ребёнок, а следом уже и мужчина. Я чувствую, как сердце пропустило пару-тройку ударов, а мышцы лица пришли в полное напряжение, перед глазами кудрявый мальчик лет семи, на его голове уже нет бутылки, пижама тут же залилась багровым морем, в котором утонули утки, а в моей черепной коробке только:       «Стреляй». Сейчас.       Слушание прошло успешно, вину мою не признали, мол, неумышленное. Но почему сейчас я чувствую себя виноватым? Я чувствую боль. Проходя мимо вспышек надоедливых журналистов, чувствую, будто это меня подстрелили. Я чувствую несправедливость за то, что мальчик мёртв, а сам преступник выжил, хоть и был ранен. Пуля прошла сквозь ребёнка и попала в бедро «папаше», с помощью чего и удалось его задержать. Но почему я чувствую этот выстрел прямо сейчас в своём теле где-то в области лёгких?       Теперь я сижу в автомобиле, который должен довести нас от здания суда до участка, и раздумываю над этим. Я никогда не сомневался в «верховном», всегда видел выгоду собственного выбора. А сейчас я только и вижу этого падающего без сознания ребёнка. А в голове только:       «Стреляй».                                                             Спустя 3 месяца. — Что ж, реабилитация прошла успешно, но мне не совсем нравятся результаты опроса по решению «верховного», вы всё ещё в сомнениях? — спрашивает меня участковый психолог. — Есть некоторые вопросы в голове, но ничего критичного, уверяю вас, — говорю в полной уверенности я, встав со стула.       Я улыбаюсь. Улыбаюсь и осознаю, что некоторое «критичное» всё же поселилось внутри меня. Некоторое «критичное», что люди некогда называли «собственным выбором». Как же это назвать теперь?