Предисловие

      Иногда мне кажется, что я никогда и не жил. Существовал — да, как тень, скользящая по заранее начертанным стенам. Но момент, когда всё началось, та точка, с которой можно было бы сказать: «вот, нормальный путь, а здесь свернул в тёмную чащу», –ускользает от меня. Возможно, корни этого уродства, этой фундаментальной неполноценности, уходят в самое детство, в ту пору, когда душа, словно мягкий пластелин, впитывает первые, самые грубые истины добра и зла. Когда тебе впервые говорят: «так нельзя», а в голове уже звучит тихий, но настойчивый вопрос: «а что будет, если попробовать?»       А может быть, всё было куда банальнее. Просто в один не самый приятный день, уже в более-менее осознанном возрасте, я вдруг ясно увидел пропасть между мной и другими. Увидел, как они легко дышат, смеются, любят, страдают понятными, почти что красивыми страданиями. А мои собственные трудности казались мне липкими, мерзкими, недостойными даже имени «страданий». Это было похоже на зависть слепого к описаниям огня. И тогда, от отчаяния или от гордыни, я решил, что раз уж мне не дано идти общей дорогой, я высеку свою собственную тропу. Предопределю свою судьбу, стану её архитектором и палачом в одном лице. Это было первое и самое страшное самообольщение.       Но к чему эти прелюдии? Если вы держите в руках эти записи, значит, для меня в истории давно поставлена точка. Я мёртв. И эта исповедь — не попытка оправдаться, а лишь странная, последняя прихоть. Оставить после себя не памятник, а диагноз. Показать болезнь в развитии, как это делают в медицинских атласах. И лучшими иллюстрациями к нему служат не фотографии, а три коллекции улик. Три архива, доказывающих, как из человека, жаждущего любви, получается что-то неполноценное и отвратительное. ***      Моё первое сознательное воспоминание — не лицо матери, а отражение в её зрачках. Я искал в нём себя и видел лишь ожидание. Ожидание правильной улыбки, нужной реакции. Я научился их производить с механической точностью, а свою комнату превратил в музей образцового детства. Вот гербарий, собранный не из любви к растениям, а потому, что учительница сказала: «Какая аккуратность!». Вот грамоты, кристально правильные поделки. Это был не творческий порыв, а отчётность перед миром. Каждый такой «трофей» был криком: «Смотрите! Я существую! Подтвердите это ещё раз!»       Но почему-то, стоило двери закрыться, это маленькое существо замирало у окна, глядя в пустоту с измождённым, стариковским взглядом. Оно будто выдыхалось после спектакля. Оно не грустило, оно просто на мгновение переставало изображать «кого-то», и под личиной не оказывалось ничего, кроме тихого, недоуменного одиночества. Я был идеальным лжецом, эмоциональным радаром, считывающим каждую улыбку взрослого как знак спасения, а каждую хмурость, как приговор. Моя личность была набором реакций. Без внешнего одобрения внутри оставалась лишь тоскливая, необъяснимая пустота.       Потребность в подтверждении не исчезла, она лишь сменила адресата. Друзья стали не радостью, а жизненной необходимостью, живым щитом между мной и той бездной, что зияла наедине с собой. Я не общался. Я выполнял ритуалы. Мои юношеские годы пахли потом страха. Страха остаться одному. Я завёл особую тетрадь. Это был не дневник чувств, а аналитическая база данных по дружбе. Чек-листы: «С «Н» — обсудить гитару, посмеяться над учителем. С «К» — поддержать разговор о сериале, спросить про кота». Я запоминал удачные шутки, вызывавшие волну удобрения. Их смех был для меня не музыкой, а звуком щелчка замка на воротах, под которым бушевало моё одиночество. Я вцеплялся в них так, что пальцы немели, но не чувствовал тепла, лишь липкий ужас, что они почувствуют натянутость моей улыбки. Я слишком крепко держался, будто знал, если отпущу — провалюсь в пучину самобичевания. Они любили того клоуна, которого я нанял для них играть спектакль. Им было на меня всё равно, и в этом была наша общая, негласная правда. Я нуждался в их безразличии как в воздухе, оно было проще, чем требовательность настоящей близости.       Всё должно было стать понятнее, когда у меня появились деньги. Они создавали тишину вокруг. Ту самую, которой я так боялся в юности. Но оказалось, я боялся не тишины, а того, что услышу в ней себя. А к тому моменту внутри уже не было ничего, что могло бы шуметь.       В шкафу у меня стоит коробка. Это коллекция последних попыток пробить стекло. Билеты в театры, которые я посещал, потому что «так делают культурные люди». Дорогие обёртки от конфет – я методично их съедал, пытаясь вызвать хоть отзвук детского удовольствия, но ощущал лишь текстуру и сахар. Фотография с возлюбленной, где наши улыбки – идеальные, пустые копии друг друга. Я разучился доверять. Доверие – это мышца, которую я атрофировал годами игры. Рядом был человек, но я чувствовал лишь нежную, холодную отстранённость музейного смотрителя к бесценному экспонату.       Мне больше не больно, не страшно, не одиноко. Мне всё равно. Я наконец получил всё, чего так тщетно добивался. Меня больше не мучает жажда. Потому что источник внутри меня не просто иссяк – он окаменел. Готовность к смерти – это не порыв отчаяния. Это когда ты наконец-то ставишь галочку напротив последнего пункта и с тихим облегчением понимаешь, что новых списков составлять не придётся. ***      Я писал это, не надеясь на понимание. Вы, живой человек, держащий эти записи, вряд ли сможете понять эту муку, не от избытка чувств, а от их чудовищного недостатка. Я был слеп к цветам, глух к музыке, нем для любви. Моя трагедия не в том, что я страдал сильнее других, а в том, что я не мог страдать правильно, не мог страдать красиво. Всё, что я испытывал, было уродливой пародией на общепринятые чувства.       Поэтому не ищите здесь захватывающей истории злодея или трогательной повести мученика. Вы найдёте лишь историю несостоятельности. Рассказ человека, который с самого начала был браком, ошибкой природы, и который потратил всю свою жизнь на то, чтобы тщательно, со всей возможной педантичностью, эту ошибку осознать и исправить. Добро пожаловать в мой мир. Простите, что он так непригляден.