Глава 8. Я к вам пишу

День творческого конкурса в Тихой гавани начался не с пения птиц, а с глухого стука молотков и криков Минхо, который руководил установкой факелов. Солнце стояло в зените, раскаляя белый песок до состояния сковороды, но над океаном собирались тяжелые, сизые тучи, обещавшие к вечеру прохладу и штормовой ветер. Для Эйвери этот день тянулся бесконечно. Она не могла есть, не могла сидеть на месте. Каждая строчка пушкинского текста крутилась в голове навязчивым мотивом, заставляя губы беззвучно шевелиться. К вечеру жара спала, уступив место тревожному затишью. На центральной площади, прямо перед океаном, Винс и Хорхе соорудили нечто среднее между трибуной и театральными подмостками. Старые простыни, сшитые вместе, служили занавесом, а бочки с горящим маслом по краям сцены бросали на песок длинные, пляшущие тени. Народу собралось столько, что, казалось, джунгли опустели. Люди рассаживались на бревнах, на песке, приносили с собой самодельные табуреты. Слух о том, что Эйвери и Ньют готовят «нечто из старого мира», разжег любопытство даже у самых угрюмых строителей, которые обычно игнорировали любые празднества.

***

Эйвери стояла за занавесом, прижав холодные ладони к пылающим щекам. Сердце колотилось так сильно, что ей казалось — его стук слышен в первом ряду. Она поправила кружевную шаль, которую миссис Дженкинс любовно отпарила над чайником. Платье из светлого хлопка, простое и элегантное, облегало фигуру, делая Эйвери похожей на привидение из далекого, забытого прошлого. — Дыши, Эйв. Ты так побледнела, что я боюсь, ты упадешь в обморок прямо на словах о «домашнем круге», — раздался тихий голос за её спиной. Она обернулась. Ньют стоял в тени, прислонившись к деревянной опоре. В черном плаще и цилиндре он выглядел пугающе чужим и одновременно невероятно притягательным. Свет факела выхватывал острые скулы и решительный разлет бровей. Трость с набалдашником в виде головы льва покоилась в его правой руке, и он опирался на неё с такой естественной грацией, будто носил её всю жизнь. — Я... я просто боюсь забыть слова, Ньют. Там такие сложные обороты, — прошептала она, подходя ближе. — А если я запнусь? Если люди начнут смеяться? Ньют сделал шаг навстречу. Он протянул свободную руку и коснулся её пальцев. Его ладонь была сухой и горячей. — Пусть смеются. Какое нам дело до них? Посмотри на меня. Эйвери подняла глаза. В его взгляде не было привычной мягкости. Там была сосредоточенность хищника перед прыжком и какая-то затаенная печаль, которую он больше не пытался скрыть под маской дружелюбия. — Сегодня нет Минхо, нет Винса, нет этого Острова, — продолжал он тихим, гипнотическим голосом. — Есть только ты и я. И эта история про двух людей, которые не смогли вовремя сказать друг другу правду. Просто расскажи мне свою часть. А я отвечу. — Парень выразительно смотрел Эйвери прямо в глаза и нежно прикоснулся к ее руке. — Вы красивая пара, — шепнула миссис Дженкинс, проходя мимо. Она несла какие-то ленты для декораций — разноцветные полоски ткани, которые должны были изображать что-то художественное. Но увидев их, замерла и всплеснула руками, чуть не выронив свою ношу. — Я в вас верю, — добавила она, сияя. — У вас получится. Такие костюмы, такие лица... обязательно получится. — Спасибо, — ответили они хором и переглянулись. В этом "спасибо" было столько всего, что словами не передать — и благодарность за помощь, и надежда на лучшее, и страх, что не оправдают ожиданий. Перед ними выступали другие пары. Минхо и Соня показали смешную сценку про рыбаков — Минхо изображал утопающего, размахивая руками и ногами так, что брызги летели во все стороны. Он бултыхался на песке, изображая панику, и орал так, что, наверное, на том берегу было слышно. Соня его "спасала" — тащила за шиворот, периодически давая подзатыльники и приговаривая что-то вроде "я тебя вытащу, даже если ты этого не заслуживаешь". Зрители хохотали до слез. Особенно когда Минхо в очередной раз "тонул" и Соня, закатив глаза, выволакивала его на сушу за ногу. — Они как старые муж и жена, — шепнул Ньют, наблюдая за ними из-за занавеса. Он чуть раздвинул ткань, чтобы лучше видеть, и на его губах играла легкая улыбка. — Или как кошка с собакой, — улыбнулась Эйвери, тоже выглядывая. — Это одно и то же, — он покачал головой. — Только кошки с собаками хотя бы иногда спят спокойно. Галли и Линда пели дуэтом — ужасно фальшивили, но так старательно и с такой любовью глядя друг на друга, что им аплодировали громче всех. Линда краснела до корней волос, но не сбивалась, Галли кланялся как заправский артист — широко, с размахом, чуть не сбив микрофонную стойку. — У них хоть химия есть, — заметил Ньют, поворачиваясь к Эйвери. — А у нас? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. Он посмотрел на нее долгим взглядом — так долго, что она почувствовала, как краска заливает щеки. Ничего не ответил. Только улыбнулся. Потом настала очередь Кая и Веры. Они вышли на сцену — Вера в длинном черном платье, Кай в строгом костюме, который ему явно одолжил кто-то из рыбаков, потому что пиджак был чуть широк в плечах. Вера держалась прямо, с холодным достоинством, Кай выглядел непривычно серьезным — без своей обычной нагловатой улыбки. В руках у Веры была старая гитара — откуда она взялась, Эйвери понятия не имела, как и то, куда делся их обещанный номер с огнем. — Мы будем играть и петь, — объявил Кай без предисловий. Он оглядел зал, задержал взгляд на Эйвери — всего на секунду — и чуть кивнул. То ли приветствуя, то ли желая удачи. — Вернемся в старые времена, — добавил он и встал рядом с Верой. Вера села на стул, тронула струны. Из-под пальцев полилась мелодия — грустная, тягучая, как смола, как запах моря после шторма. Кай положил руку ей на плечо и запел. Голос у него оказался неожиданно глубоким, проникновенным. Он пел на незнакомом языке — может, испанском, может, еще на каком-то островном наречии, — но смысл угадывался без слов. Песня была о море, о разлуке, о том, как ждут дома. О том, что даже в самой далекой дали есть тот, кто помнит. Вера подпевала — тихо, почти шепотом, но идеально попадая в гармонию. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было что-то такое, от чего зал затих. Никто не шевелился, боясь разрушить магию. Когда последний аккорд затих, в наступившей тишине кто-то всхлипнул — кажется, жена рыбака Дэна. Потом захлопали. Громко, долго, от души. — Девятка, — объявил Винс, вытирая глаза. — Очень красиво. Очень. Кай коротко кивнул, принимая оценку. Вера чуть улыбнулась — первый раз за весь вечер — и в этой улыбке было столько тепла, что Эйвери вдруг поняла: эта женщина вовсе не холодная, просто очень сдержанная. Они сошли со сцены под несмолкающие аплодисменты. — И последняя пара сегодня — Эйвери и Ньют! — Громовой голос Минхо заставил их обоих вздрогнуть. — Они обещали нам классику. Они обещали нам драму. Тихая гавань, приготовьтесь! Занавес медленно, с неприятным скрипом разошелся в стороны. Свет факелов ослепил Эйвери на мгновение. Она вышла на авансцену, чувствуя на себе сотни глаз. В первом ряду она увидела Соню, которая сжимала кулаки так сильно, что побелели костяшки. Чуть дальше сидел Томас, подавшись вперед, и Тереза с непроницаемым выражением лица. Винс и Мэри за судейским столом приготовили блокноты. Ньют остался в глубине сцены. Он стоял к ней спиной, глядя на темнеющий океан, и плащ его шелестел на ветру, как крылья огромной ночной птицы. Тишина стала абсолютной. Слышно было только, как трещит масло в бочках и как где-то далеко в джунглях кричит ночная птица. Эйвери глубоко вздохнула. Она закрыла глаза на секунду, представляя себе заснеженную русскую усадьбу, запах воска и трепет свечи на столе. Когда она заговорила, её голос был тихим, но он долетел до самых последних рядов. Он дрожал, но это была не дрожь страха, а дрожь Татьяны, молодой девушки, которая решается написать письмо любимому. — Я к вам пишу — чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь, я знаю, в вашей воле Меня презреньем наказать. Она сделала паузу, подняла глаза на Ньюта — и в этом взгляде было столько боли и надежды, что зрители замерли. — Но вы, к моей несчастной доле Хоть каплю жалости храня, Вы не оставите меня. Ньют стоял неподвижно, только пальцы чуть сжимали трость. Лицо его было непроницаемо — идеальный Онегин, разочарованный и холодный. Эйвери продолжала, и голос ее крепчал, наполняясь страстью: — Зачем вы посетили нас? В глуши забытого селенья Я никогда не знала б вас, Не знала б горького мученья. Она сделала шаг к нему, протянула руку: — Души неопытной волненья Смирив со временем (как знать?), По сердцу я нашла бы друга, Была бы верная супруга И добродетельная мать. В голосе ее звучала такая тоска, что у сидящих в первом ряду защипало глаза. Соня уже вытирала слезы. — Другой!.. Нет, никому на свете Не отдала бы сердца я! То в вышнем суждено совете... То воля неба: я твоя; Вся жизнь моя была залогом Свиданья верного с тобой; Я знаю, ты мне послан богом, До гроба ты хранитель мой... Эйвери замолчала, глядя на Ньюта. В глазах ее блестели слезы — настоящие, не наигранные. Она так вжилась в роль, что забыла, где заканчивается Татьяна и начинается она сама. — Ты в сновиденьях мне являлся Незримый, ты мне был уж мил,  Твой чудный взгляд меня томил,  В душе твой голос раздавался  Давно... нет, это был не сон!  Ты чуть вошел, я вмиг узнала,  Вся обомлела, запылала  И в мыслях молвила: вот он!  Эйвери всё больше подчеркивала сходства со своей героиней, отчего на душе становилось все более тошно. — Не правда ль? я тебя слыхала:  Ты говорил со мной в тиши,  Когда я бедным помогала  Или молитвой услаждала  Тоску волнуемой души? И в это самое мгновенье  Не ты ли, милое виденье,  В прозрачной темноте мелькнул, Приникнул тихо к изголовью?  Не ты ль, с отрадой и любовью,  Слова надежды мне шепнул? Она замолчала, задыхаясь. В зале не шевелился никто. Люди сидели, боясь разрушить магию момента. Ньют медленно повернулся к ней всем телом. Его лицо в свете огней казалось высеченным из камня. Его пальцы крепче сжали набалдашник трости. Голос его звучал низко, с той самой бархатной хрипотцой, которая заставляла сердце Эйвери пропускать удары. В нем не было сочувствия — только сухая, жестокая честность. — Вы мне писали, не отпирайтесь. Я прочел Души доверчивой признанья, Любви невинной излиянья; Мне ваша искренность мила; Она в волненье привела Давно умолкнувшие чувства; Но вас хвалить я не хочу; Я вам за них отплачу Признаньем также без искусства; Примите ж исповедь мою: Себя на суд вам отдаю. Он сделал шаг к ней. Трость глухо стукнула по деревянному настилу. — Когда бы жизнь домашним кругом Я ограничить захотел; Когда б мне быть отцом, супругом Приятный жребий повелел; Когда б семейственной картиной Пленился я хоть миг единый, — То, верно б, кроме вас одной, Невесты не искал иной. Он сделал шаг к ней, и Эйвери почувствовала, как сердце пропустило удар. Он говорил эти слова, глядя ей прямо в глаза, и это было уже не представление. — Но я не создан для блаженства; Ему чужда душа моя; Напрасны ваши совершенства: Их вовсе не достоин я. В голосе его появилась горечь — настоящая, живая. Он говорил не только словами Онегина, но и чем-то своим, личным. — Поверьте (совесть в том порукой), Супружество нам будет мукой. Я, сколько ни любил бы вас, Привыкнув, разлюблю тотчас; Начнете плакать: ваши слезы Не тронут сердца моего, А будут лишь бесить его. Эйвери покачнулась, будто от удара. Слезы покатились по щекам — она не играла, она чувствовала каждое слово. — Мечтам и годам нет возврата; Не обновлю души моей... Я вас люблю любовью брата И, может быть, еще нежней. Он протянул руку, будто хотел коснуться ее щеки — но остановился в последний момент. — Послушайте ж меня без гнева: Сменит не раз младая дева Мечтами легкие мечты; Так деревцо свои листы Меняет с каждою весною. Так, видно, небом суждено. Полюбите вы снова: но... Он замолчал, глядя на нее. Тишина повисла в зале — такая густая, что слышно было, как трещат факелы. — Учитесь властвовать собою; Не всякий вас, как я, поймет; К беде неопытность ведет. Ньют замолчал. Он стоял перед ней, высокий, темный, недосягаемый. Эйвери опустила голову, шаль соскользнула с её плеч, открывая беззащитную линию шеи. Она не играла отчаяние — она жила в нем. Тишина длилась вечность. А потом пляж взорвался. Кто-то кричал "Браво!", кто-то свистел, кто-то просто хлопал в ладоши так, что, казалось, они отвалятся. Соня рыдала в голос, уткнувшись в плечо Минхо. Минхо сам вытирал глаза и делал вид, что это от ветра. — Это было... — Винс запнулся, пытаясь подобрать слова. — Это было не просто выступление. Это было напоминание о том, кем мы являемся. Десять баллов. Однозначно.

***

Через час, когда поздравления стихли, а толпа начала расходиться по домикам, обсуждая увиденное, Эйвери и Ньют оказались на пирсе. Они всё еще были в костюмах — просто не нашли в себе сил переодеться. Воздух стал холодным, океан волновался, выбрасывая на берег клочья белой пены. Ньют сидел на самом краю, свесив ноги. Трость лежала рядом, поблескивая львиной головой в лунном свете. Цилиндр он бросил на доски пирса. Эйвери подошла тихо. Она села рядом, чувствуя, как ветер пробирает до костей сквозь тонкую ткань платья. — Ты как? — спросил он, не оборачиваясь. — Пусто, — честно ответила она. — Словно я оставила всё, что у меня было, там, на той сцене. — Я тоже, — Ньют повернулся к ней. Его лицо в лунном свете казалось серебряным. — Знаешь, когда я говорил те слова про «муку» и «не создан для блаженства»... я не играл, Эйв. Эйвери замерла. Её сердце, казалось, перестало биться. — Что ты имеешь в виду? — Там, в Глэйде, и потом в Жаровне... я привык к тому, что любая надежда заканчивается смертью. Любая привязанность — это слабость, за которую приходится платить кровью. Я правда боялся. Он замолчал, подбирая слова. — Я смотрел на тебя и думал: «Он прав. Онегин чертовски прав». Проще оттолкнуть, чем позволить себе чувствовать то, что я чувствую сейчас. — И что ты чувствуешь? — прошептала она, подаваясь ближе. Ньют горько усмехнулся. — Страх. Дикий, парализующий страх того, что ты — самое дорогое, что у меня есть. И что я могу тебя потерять. Он протянул руку и коснулся её щеки. Его пальцы были ледяными от морского ветра, но прикосновение обожгло Эйвери. — Я обещал попробовать не бояться, — прошептал он. Ньют наклонился. Его губы накрыли её губы — мягко, почти неуверенно, но с такой силой подавленного желания, что у Эйвери закружилась голова. В этом поцелуе было всё: вкус соли, запах шторма, отголоски пушкинских строк и три года боли, которую он носил в себе. Эйвери ответила на поцелуй, запуская пальцы в его разметанные ветром волосы. Она чувствовала, как он дрожит. Это был момент абсолютной, кристальной честности. Но внезапно Ньют отстранился. Его глаза расширились, в них промелькнул ужас, будто он только что осознал, что совершил непоправимое. — Я... — голос его сорвался на хрип. — Прости. Я не должен был. Это ошибка. — Ньют? Он резко встал, опираясь на трость так сильно, что дерево жалобно скрипнуло. — Спокойной ночи, Эйвери. Он развернулся и быстро пошел по пирсу. Он хромал сильнее обычного, его плащ развевался на ветру, как порванный парус. Он не оглянулся ни разу. Эйвери осталась сидеть на досках, прижимая пальцы к горящим губам. Она смотрела ему вслед, пока его темный силуэт не растворился в тени пальм. Океан взревел, первая крупная капля дождя упала на её лоб.

***

Эйвери ворвалась в домик Сони, когда та уже задула свечу. — Он меня поцеловал! — голос Эйвери дрожал, она едва не плакала. Соня вскочила, мгновенно проснувшись. — Что?! Ньют? Прямо по-настоящему? — Да! На пирсе. Сначала сказал, что больше не хочет бояться, а потом... — Эйвери всхлипнула. — Поцеловал и сбежал. Сказал, что это ошибка. Соня включила фонарик и усадила подругу на кровать. — Так, дыши. Этот парень — ходячая катастрофа с комплексом героя. Понимаешь, что произошло? Он открылся. Настолько глубоко, насколько мог. И его инстинкт самосохранения взвыл от ужаса. Он ведет себя в точности как ваш Онегин. «Я не создан для блаженства», бла-бла-бла. — Но это же глупо! — выкрикнула Эйвери в подушку. — Зачем тогда целовать? — Чтобы убедиться, что он живой, — серьезно ответила Соня. — И теперь он напуган до смерти тем, что он чувствует. Слушай меня, Эйвери. Завтра утром ты не будешь ждать его у колодца. Ты пойдешь прямо к его домику. — А если он не захочет со мной говорить? — Значит, мы выломаем эту чертову дверь. Я позову Минхо, он только рад будет помочь. Соня обняла подругу, поглаживая её по волосам. — Он не Онегин, Эйв. Онегин был пустым внутри. А Ньют... он просто переполнен болью. Помоги ему вылить её. Но завтра. Эйвери закрыла глаза, но перед ней всё еще стоял образ Ньюта в цилиндре и плаще, уходящего в темноту под шум надвигающегося шторма. На губах всё еще горел вкус его признания, и она знала — завтра их жизнь изменится окончательно. — Ладно, — Соня вздохнула и встала. — Знаешь что? Хватит с меня этих мужиков. — В смысле? — Эйвери посмотрела на нее снизу вверх. — В смысле, мы заслужили отдых, — Соня подошла к маленькому шкафчику в углу и порылась там. Эйвери слышала, как звякают какие-то банки, как Соня чертыхается в темноте. Через секунду она извлекла на свет бутылку мутноватой жидкости. — Настойка Галли, — объявила Соня, поднимая бутылку, как трофей. — Говорят, ядреная. — Ты хочешь напиться? — удивилась Эйвери. — А ты не хочешь? — Соня приподняла бровь. — Тебя только что поцеловал парень, в которого ты влюблена, и сбежал. Если это не повод напиться, то я не знаю, что повод. Эйвери посмотрела на бутылку. Потом на Соню. Потом снова на бутылку. В голове все еще крутилось: его губы, его глаза, его спина, исчезающая в темноте. Больно. Пусто. Непонятно. — Хочу, — сказала она решительно. — Очень хочу. Соня довольно кивнула, откупорила бутылку и плеснула в две кружки. — За что пьем? — спросила она, протягивая одну Эйвери. — За то, чтобы мужики не были идиотами, — предложила Эйвери. — Принимается. Они чокнулись и выпили. Жидкость обожгла горло, оставив после себя странное послевкусие — горьковатое, с нотками чего-то лесного. — Ничего так, — сказала Эйвери, прокашлявшись. — Говорят, с третьей кружки начинает нравиться, — усмехнулась Соня и снова наполнила кружки.