Последнее дело

***

Ночь прошла в агонии.

Не во сне — в липком, тягучем бреду между явью и кошмаром, где границы стерлись настолько, что просыпаясь, он не верил, что проснулся. Где каждый вдох отдавался болью в груди, а каждый выдох мог стать последним. Это был не сон — это было погружение в самый страшный из возможных миров. Мир, где законы физики перестали работать. Где время растягивалось, как резина, и каждая секунда длилась вечность. Где пространство сжималось до размеров пули, летящей в самую дорогую мишень. Где реальность сплеталась с кошмаром в таком тесном объятии, что перестаешь понимать, где заканчивается одно и начинается другое. И не важно, спит он или бодрствует — ад остается адом. Фроста будто взяли кошмар и его кромешник под прицел. Не просто смотрели — целились. Метились в самое уязвимое место, в ту единственную точку, где он был смертен, где его броня давала трещину. Чужой, холодный, безжалостный прицел, от которого не спрятаться, не убежать, не проснуться. Он был везде. В темноте спальни. В шорохе за окном. В собственном пульсе, бившемся в висках набатом: она-она-она-она... Ему снился ужас. Не абстрактный, не метафорический. Конкретный. Осязаемый. До дрожи реальный. Он видел всё слишком ярко, слишком отчетливо, слишком мучительно. Каждую деталь, каждый полутон, каждую тень. Склад. Ржавые балки, грязный пол, запах плесени и смерти. Темнота. Та самая вязкая чернота, что облепляла лицо, затекала в легкие, душила. Ее силуэт рядом. Теплый, живой, дышащий. Такой близкий, что можно коснуться. Такой далекий, что не дотянуться. И вдруг — вспышка. Ослепительная. Беспощадная. Разрывающая темноту в клочья. Грохот. Выстрел. Один единственный. Но этого достаточно. Как он не успевает. Эта мысль — самая страшная, самая невыносимая. Как его руки, всегда такие быстрые, такие точные, такие надежные, вдруг становятся ватными, непослушными, чужими. Будто наливаются свинцом, будто их парализовало, будто они больше не принадлежат ему. Как он тянется к ней, пытается заслонить, оттолкнуть, поймать пулю собой, — но движение получается бесконечно медленным, вязким, как в дурном сне, когда бежишь и не можешь сдвинуться с места. Он кричит что-то. Ее имя? «Нет»? «Падай»? Он не знает. Звук застревает в горле,превращаясь в беззвучный, отчаянный хрип, который никто не слышит, даже он сам. И в Элизабет попадает пуля. Щелчок. Мокрый звук удара. И тишина. Такая абсолютная, что звенит в ушах. Она падает. Медленно. Бесконечно долго. Каждое мгновение этого падения отпечатывается в сетчатке, прожигает дыру в сознании, оставляет шрам навсегда. Вот ее глаза распахиваются от удивления. Вот губы приоткрываются, чтобы сказать что-то, чего он уже никогда не услышит. Вот руки тянутся к нему — или просто падают вдоль тела, он не понимает. Ее глаза, такие голубые, такие живые, смотрят на него с удивлением. Не с болью. Не с ужасом. С удивлением. Будто она не понимает, что происходит. Будто она ждет, что он всё исправит, как исправлял всегда. Будто верит, что он — всемогущий, всесильный, непобедимый — сейчас сделает что-то, и пуля вылетит обратно, и рана затянется, и она снова будет дышать. А он не может. Это осознание — хуже пули. Хуже смерти. Хуже всего, что было и будет. Он просто стоит и смотрит, как кровь растекается по ее груди. Красное на черном. Яркое, живое, пульсирующее. Заливает рубашку, пропитывает ткань, прилипает к коже. Капает на пол,тяжелыми, густыми каплями. Уходит в щели между досок, унося с собой ее жизнь, ее тепло, ее будущее. И это чувство — будто весь мир рушится. Не просто падает — взрывается изнутри, разлетается на миллиард осколков, каждый из которых впивается в сердце, в легкие, в мозг. Нет больше ничего. Нет больше ни неба, ни земли, ни времени, ни пространства. Есть только она — бледнеющая, холодеющая, ускользающая. И ее глаза, которые все еще смотрят на него, но уже не видят. И ее губы, которые больше не улыбнутся. И ее руки, которые больше не коснутся его лица. И его бессилие. Такое абсолютное, такое окончательное, такое невыносимое, что хочется выть, биться головой о стены, рвать на себе кожу — только бы не чувствовать эту боль. Только бы не видеть этот свет, гаснущий в ее глазах. Только бы провалиться следом за ней, туда, где нет ни боли, ни страха, ни этого чудовищного одиночества. Он проснулся рывком. Не плавно, не постепенно — будто его выдернули из воды за шкирку, швырнули в реальность, безжалостную и холодную. Глаза распахнулись в темноту, и несколько секунд он не понимал, где находится, кто он, что реально, а что — все еще кошмар. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу, ускакать прочь, спрятаться от этого ужаса. Рубашка прилипла к спине, холодная и липкая от пота. Простыня сбилась в комок, опутала ноги, будто пыталась удержать, не отпустить обратно в кошмар. Несколько секунд он просто сидел, тяжело дыша, приходя в себя, пытаясь убедить тело, что это был сон. Что она жива. Что он успеет. Что сердце можно успокоить, а пульс — выровнять. Но адреналин уже сделал свое дело. Спать больше не хотелось. Хотелось никогда больше не закрывать глаза. Утро началось рано. Слишком рано для человека, который не сомкнул глаз по-настоящему ни на минуту. Который провел ночь в аду собственного подсознания и вышел оттуда живым только чудом. Кошмары не отпускали. Даже наяву. Они въелись в подкорку, осели тяжелым грузом где-то под ребрами, пульсировали в такт сердцебиению. Стоило закрыть глаза — и она снова падала. Стоило открыть — и пустота спальни давила на психику не хуже любого кошмара. Проснувшись, он поплелся на кухню. Ноги не слушались, двигались отдельно от тела, будто чужие. Голова гудела, наполненная ватой и обломками сна. Перед глазами всё еще стояла та картина — она падает, падает, падает... Он тряхнул головой, отгоняя видение, но оно не уходило. Впечаталось в сетчатку каленым железом. Включил свет. Лампочка зажмурилась, потом разгорелась, выхватив из темноты привычный беспорядок кухни. Кружки. Заварка. Миска кота. Холодильник загудел, будто жалуясь на ранний подъем, на то, что его побеспокоили в неурочный час. Накормил кота Ника. Рыжий нахал терся о ноги, требуя свою порцию внимания и еды, урчал, как трактор, и это простое, обыденное действие немного привело в чувство. Вернуло в реальность. Напомнило, что мир не рухнул. Пока не рухнул. Ник жевал, довольно жмурясь, хрустел сухим кормом, иногда поглядывая на хозяина с выражением: «Ты чего вскочил? Спать же рано». А Джек смотрел на него и думал: хорошо тому, у кого весь мир ограничивается миской и теплой батареей. У кого нет кошмаров о смерти любимых. У кого нет врагов, целящихся в самое сердце. У кого есть только сегодня, сейчас, этот кусок корма и это тепло. Выпив кофе. Обжигающе черного, без сахара, без молока, просто яд, который должен был разогнать кровь, выжечь остатки кошмара, заставить мозг работать. Кофе обжег горло, желудок, но не помог. Образ ее падения никуда не делся. Он стал только четче, только реальнее. Небрежно одевшись — джинсы, свитер, куртка, все равно никто не увидит, все равно в офисе никого, — Фрост вышел из квартиры. Город еще спал. Редкие машины прорезали тишину своими фарами, рассекали темноту и исчезали за поворотом. Где-то вдалеке лаяла собака — монотонно, устало, будто тоже не выспалась. Фонари горели тускло, нехотя, словно и они устали освещать этот промозглый город. В пять утра Фрост выехал в офис. Дорога была пустой, и это давало возможность не думать. Просто вести машину, переключать передачи, следить за поворотами. Механические действия, не требующие участия мозга. Не думать о сне. Не думать о ней. Не думать о том, что будет сегодня. Что будет завтра. Что будет, если он снова не успеет. Мысль «если» резанула острее ножа. Не «когда». А «если». Потому что возможность провала стала реальной. Осязаемой. Страшной. Здание бюро пустовало. Темные окна, закрытые двери, тишина, нарушаемая только гудением старых ламп дневного света. Обычно здесь кипела жизнь, стучали клавиши, звучали голоса, спорили, смеялись, ругались. Сейчас — мертвецкая тишина. Тишина склепа. Тишина морга. Тишина места, где расследуют смерти, но сами смерти не живут. Только одна единственная лампа горела наверху. Теплый желтый свет в окне кабинета Иккинга — как маяк, как сигнал, что он не один в этом безумии. Как напоминание, что есть кто-то, кто тоже не спит, тоже сходит с ума, тоже пытается найти выход из лабиринта, в который их загнал Гиббонс. Иккингу тоже не спалось. Фрост поднялся по лестнице, стараясь ступать тихо, хотя смысла в этом не было — Иккинг всё равно услышал бы его шаги за километр. Привычка. Профессиональная деформация. Вечное ожидание опасности. Иккинг сидел за столом и изучал записи с прослушки и видео камер старого склада.Монитор ноутбука отбрасывал бледный свет на его измученное лицо, делая кожу серой, глаза — провалившимися, тени под ними — бесконечными. — Кофе кончился? — бросил Фрост, заходя в его кабинет. Голос прозвучал слишком громко в этой тишине, и Джек поморщился. Надо было тише. Надо было вообще не говорить. Надо было просто сеть и молчать, потому что слова сейчас бессмысленны. Иккинг выглядел ужасно. Слово «ужасно» даже близко не описывало то, что Джек увидел. Это было за гранью. За пределами. В какой-то другой вселенной, где люди не спят неделями и выглядят соответственно. Он будто не ложился. Вообще. Ни на минуту. Синие круги ярко подчеркивали карие глаза, делая их огромными, запавшими, похожими на глазницы черепа. Кожа обтянула скулы, заострила нос, превратила лицо в маску смерти. Под ними залегали глубокие тени — свидетельства о бессоннице, о страхе, о том, что Иккинг тоже видел кошмары. Только не спал, чтобы их избежать. Только боролся с ними наяву, изучая записи, вглядываясь в темноту монитора, пытаясь найти ответ. Остались свидетельства о страхе. Они были написаны на его лице крупными буквами, и не надо было быть детективом, чтобы их прочесть. — Ты чего тут торчишь? — спросил его Фрост, падая на кресло напротив друга. Кресло жалобно скрипнуло, принимая его усталое тело, и этот звук был единственным, что нарушило тишину. Иккинг поднял глаза от монитора ноутбука. Медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Будто веки весили тонну, будто шея не держала голову, будто сил не осталось совсем. — Привет, — сказал он. Очень, очень тихо. Так тихо, что Джеку пришлось напрячь слух, чтобы расслышать. В этом «привет» не было радости, не было облегчения — только усталость и что-то похожее на отчаяние. То самое отчаяние, когда понимаешь, что противник умнее, хитрее, и играет по своим правилам, а ты только делаешь вид, что контролируешь ситуацию. — Ты как? — спросил он. — Тоже не спится, — бросил Фрост и пошел наливать две кружки кофе. Кофеварка в углу кабинета была их общим спасением, их жидким богом, их единственным союзником в бесконечных ночах. Она урчала, пыхтела, выдавала порцию черной жижи, которая должна была заменить им сон, отдых, нормальную жизнь. Возвращаясь, он стал читать отчеты. Те самые, что Иккинг изучал до его прихода. Бумаги, распечатки, скриншоты — вся та информация, что у них была. Которая вела в никуда. Которая не давала ответов. Которая только запутывала сильнее. Он о чем-то глубоко думал, но мысли путались, разбегались, не желая складываться в логические цепочки. Буквы прыгали перед глазами, отказываясь складываться в слова.Строчки расплывались, сливались в серую массу. Мысли возвращались к одному и тому же: ее лицо, вспышка, пуля, падение. Он тряхнул головой, прогоняя видение, но оно возвращалось снова и снова. Навязчивое, как мантра. Страшное, как приговор. — Мне кажется, мы сглупили, — сказал Иккинг. Еще более тихо. Так тихо, что Фрост едва расслышал. Голос его дрожал, срывался, будто он боялся произнести эти слова вслух. Будто признание ошибки делало ее реальной. Будто молча можно было сделать вид, что все под контролем. Фрост оторвался от текста и перевел глаза на него. Взгляд друга — затравленный, потерянный, полный такого отчаяния, что у самого Джека сердце сжалось в комок, — резанул по сердцу острее ножа. Физически. Буквально. Так, что захотелось зажать грудь рукой и закричать. — Слушай, я не думаю, что мы сглупили, — ответил Джек, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри всё дрожало. Каждое слово давалось с трудом, но он выдавливал их из себя, пытаясь убедить не только Иккинга, но и себя самого. — Тело девушки так и не нашли. Нашли лишь разорванные части от той автокатастрофы, которые напоминали ее. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Никто же не мог предположить, что убийца прямо перед нами. Наоборот, это еще плюс одно доказательство против него и шанс выпросить казнь вместо пожизненного. Он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Столько жертв из-за рук психопата. Нам повезло, что нас не задело. «Повезло» — это слово звучало особенно цинично в свете того, что произошло на складе. Какой там «повезло»? Их провели, как детей. Их использовали. Их сделали пешками в чужой игре. — Знаешь, я иногда считаю тебя просто сумасшедшим, — бросил Иккинг, улыбаясь от безысходности. Улыбка вышла кривой, болезненной, как у человека, который пытается шутить на собственных похоронах. Как у того, кто уже смирился с неизбежным и просто ждет финала. Он помолчал, собираясь с мыслями. Тишина длилась вечность. Каждая секунда отзывалась в висках пульсом, напоминала о времени, которого почти не осталось. А потом заговорил. И каждое его слово падало тяжелым камнем в душу Фроста. — Ты же понимаешь, если бы ты реально в него выстрелил и он погиб, Фрост, — это статья.Иккинг подался вперед, впиваясь взглядом в друга. В его глазах горел такой огонь, такая боль, такая мольба, что у Джека перехватило дыхание. — Я не хочу терять тебя. Ты мой друг. Ты мне нужен. Голос его дрогнул, сорвался, но он продолжил, выдавливая слова сквозь спазм в горле, сквозь слезы, которые уже подступали, но он не давал им упасть. — Я хочу, чтобы у моего ребенка был дядя, Фрост. Я хочу, чтобы у него был ты. Чтобы ты был у нас с Астрид. Слезы блеснули в его глазах, но он не дал им упасть, сдержал, стиснул зубы.Вены на шее вздулись, кулаки сжались — он боролся с собой, со своей болью, со своим страхом. — Понимаешь, как чертовски я тебя обожаю и не могу без тебя жизнь? Ты часть меня. Он ударил себя кулаком в грудь, туда, где билось сердце. — Здесь. Ты здесь. И если с тобой что-то случится, эта часть умрет. Понимаешь? Умрет нахрен, и я никогда не буду прежним. Голос сорвался на хрип, но он продолжил: — Пожалуйста, не совершай необдуманных тупых поступков. Иккинг произнес это твердо, смотря на Фроста в упор. В его взгляде была такая сила, такая боль, такая любовь, что у Джека перехватило дыхание. Он не мог вымолвить ни слова. Не мог пошевелиться. Не мог даже моргнуть. Джек встал и собрался уйти. Не потому, что хотел — потому что не мог больше выносить этого взгляда, этой мольбы, этого груза чужих надежд на своих плечах. Он чувствовал, как они давят, как ломают позвоночник, как высасывают последние силы. — И, Джек, — Иккинг заговорил снова, останавливая его у двери. — Я хочу, чтобы ты знал. У тебя осталось две недели. Поторопись. — Ты про что, чувак? — спросил Джек, оборачиваясь. В голосе звучало недоумение, хотя где-то в глубине души он уже знал ответ. Знал, но боялся признаться даже себе. Но поднятая бровь Иккинга сама сняла этот вопрос. Молчаливое: «Ты знаешь, о чем я». И взгляд. Тяжелый, понимающий, полный сочувствия. Взгляд человека, который знает правду и не хочет ее говорить, но должен. Элизабет возвращается. Практика закончена. Конец. Занавес. —Блять. Это слово упало в тишину кабинета, как приговор. Не громко, не театрально — просто выдох, просто звук, просто признание реальности. Оно повисло между ними, тяжелое, окончательное, беспощадное. Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Время, которое могло стать последним. Последним, когда он может ее видеть. Последним, когда может касаться. Последним, когда может дышать с ней одним воздухом. Последним, когда она еще здесь, еще рядом, еще его. Фрост стоял, вцепившись пальцами в дверной косяк, и чувствовал, как мир снова начинает рушиться. Не быстро, не драматично — медленно, неумолимо, как песок сквозь пальцы. Как те кошмары, что мучили его ночью, выползают в реальность, обретают плоть и кровь. Как пуля, что попала в нее во сне, сейчас летела к ней наяву — пуля разлуки, пуля «навсегда», пуля, от которой нет защиты. Нет бронежилета. Нет укрытия. Нет спасения. — Спасибо, что сказал, — выдавил он наконец. Голос звучал глухо, будто из глубокого колодца, будто из могилы, будто из той самой темноты, где она падала и падала и не могла упасть. Иккинг кивнул, не в силах больше произнести ни слова. Кивнул и отвернулся к монитору, делая вид, что изучает записи. Но Фрост видел, как дрожат его плечи. Как он сжимает кулаки. Как борется с собой, чтобы не разреветься, не сорваться, не побежать за ним и не сказать еще что-то, что сделает только больнее. Фрост вышел в коридор, прикрыл за собой дверь и прислонился лбом к холодной стене. Холод отрезвлял. Возвращал в реальность. Напоминал, что он жив, что он здесь, что еще есть время. В голове билась одна-единственная мысль, пульсировала, как открытая рана: две недели. Им оставалось две недели. А он еще не сказал ей самого главного. Еще не признался в том, что носил в сердце все эти месяцы. Еще не попросил остаться — по-настоящему, навсегда, любой ценой. Еще не сделал того единственного, что могло бы удержать ее здесь, с ним, в этом безумном мире, полном пуль и кошмаров. Стена была холодной. Лоб — горячим. Мысли — липкими, тягучими, как та кровь из сна. Где-то в кабинете Иккинг тихо выругался и уткнулся лицом в ладони. Звук был приглушенным, но Фрост его услышал. Услышал и понял: они оба на грани. Оба балансируют на лезвии. Оба могут сорваться в любой момент. А за окном начинался серый, хмурый лондонский рассвет. Он подкрадывался незаметно, разбавляя черноту неба свинцовыми оттенками, заливая город унылым, безнадежным светом. Равнодушный к их боли, к их страхам, к их любви, которой оставалось жить всего две недели. Или — которую нужно было спасти за две недели. Пока не поздно. Пока пуля не догнала. Пока мир снова не рухнул. Фрост отлепился от стены, поправил куртку и медленно пошел к лестнице. Внизу его ждал пустой офис, холодный кофе и бесконечные часы до того момента, когда он снова увидит ее. Когда сможет посмотреть в глаза и решить: сказать или промолчать. Бороться или отпустить. Жить или просто существовать. Две недели. Господи, всего две недели.

***

Часы шли. Текли, как капли крови. Каждое движение секундной стрелки отдавалось в висках глухим, болезненным пульсом. Тик — и еще одна секунда жизни осталась позади. Так — и еще один шанс упущен. Тик — и время, которого и так почти не осталось, сжималось, как шагреневая кожа, ускользало сквозь пальцы, оставляя после себя только липкое чувство надвигающейся катастрофы. Кап. Кап. Кап. Кровь из невидимой раны, которую никто не мог зажать. Кровь, которая питала его страхи, его кошмары, его предчувствие, что все кончится плохо. Жизнь превращалась не просто в хаос, а в анархию. В мир, где правила больше не работали. Где враг играл без правил, а они пытались настигнуть тень. Где каждый следующий шаг мог стать последним, и никто не знал, кому можно верить, а кому — нет. Где старые законы рухнули, а новые еще не родились, и в этом вакууме власти расползалась только тьма, только страх, только липкое, въедливое чувство, что ты — пешка в чужой игре. К десяти часам, когда все работники доехали до бюро, началось совещание. Серый свет лондонского утра сочился сквозь жалюзи, ложился полосами на длинный стол, на разложенные бумаги, на усталые лица. Полосы, как тюремные решетки, делили пространство на клетки, в каждой из которых сидел человек со своим страхом, со своей надеждой, со своей обреченностью. Запах кофе смешивался с запахом страха — почти физически ощутимым, висящим в воздухе, как предгрозовое напряжение. Этот запах въедался в одежду, в волосы, в кожу, напоминая: опасность рядом. Она дышит тебе в затылок. — Мы отследили его по камерам города. Он находится на Гринграсс-стрит, 89. Предлагаю организовать арест, — говорила Астрид. Ее голос звучал ровно, четко, профессионально. Каждое слово было отточено, выверено, упаковано в броню служебной необходимости. Она старалась выглядеть твердой и уверенной. Как будто вчерашнего дня не было. Как будто не было того ужаса на складе, не было голограммы, не было унизительного осознания, что их провели, как детей. Только работа. Только факты. Только следующий шаг. Но Фрост видел, как дрожит ее рука, сжимающая указку. Мелкая, едва заметная дрожь, которую мог заметить только натренированный глаз. Только тот, кто сам живет в этом аду. Как дергается жилка на виске — тоненькая голубая ниточка, пульсирующая в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Как слишком часто она моргает, прогоняя видения, которые, он знал, мучают ее так же, как мучают его. Видения, от которых не спрятаться, не убежать, не проснуться. Элизабет тоже была здесь. Она сидела рядом с Астрид и периодически бросала взгляды на Фроста. Короткие, быстрые, испуганные взгляды. Как у пойманной птицы, которая не знает, откуда ждать опасности. Как у человека, который только что заглянул в лицо смерти и теперь не может забыть его очертаний. Эти взгляды впивались в него, как иглы, как занозы, как маленькие стрелы, каждая из которых несла одно и то же послание: «Я боюсь. Я хочу к тебе. Защити меня». Она боится. Он чувствовал это невооруженным глазом. Каждой клеточкой, каждым нервом, каждым ударом сердца, которое, казалось, билось в унисон с ее. Этот беззвучный диалог тел, этот древний язык страха и притяжения, который не нуждался в словах. Боится за свою жизнь.За то, что пуля все-таки найдет ее. За то, что он не успеет. За то, что завтра может не наступить. За то, что они так и не скажут друг другу самого главного. — Мне кажется, он блефует, — сказал Фрост, поднимаясь с места. Слова упали в тишину, как камни в стоячую воду. Круги пошли по комнате, задевая каждого, заставляя вздрагивать, поднимать глаза, вслушиваться. Все взгляды обратились к нему. К нему, от которого ждали ответов. К нему, который сам не знал, где правда, а где — очередная ловушка. — Задумайтесь: вы бежите от сыщиков разведки, от лучших агентов, от всего бюро — чтобы быть по итогу пойманным в дешевом борделе на Гринграсс-стрит? Он обошел стол, оказавшись напротив карты. Его шаги звучали гулко в напряженной тишине. — Серьезно?Этот человек неделями водил нас за нос, уходил сквозь пальцы, подставлял голограммы вместо себя — и вдруг такой прокол? Он покачал головой, и в этом жесте было столько усталости, столько горечи, столько понимания тщетности их усилий. — Мне кажется, тут какой-то отвлекающий маневр. Что мы еще знаем? — он начал ходить от одного угла комнаты к другому, как зверь в клетке.Метался, не находя выхода, не видя просвета, не чувствуя почвы под ногами. Энергия бурлила в нем, требуя выхода, требуя действий, требуя правильного решения. Но решения не было. Были только вопросы. Только тени. Только страх. — Как там обстановка с Меридой? Она все еще в камере? — спросил он, останавливаясь напротив Иккинга. В его голосе звучало что-то похожее на надежду — последняя соломинка, за которую можно уцепиться. — Да, пока в камере. Но сегодня будем перебрасывать ее в более охраняемое место, — ответил Иккинг, не отрывая глаз от монитора. В его голосе звучала та же усталость, то же отчаяние, та же безнадежность. — Ну вот вам ответ на лицо, — Фрост развернулся ко всем, и в его глазах горел тот самый огонь, который делал его лучшим детективом бюро. Огонь, который не давал сдаться. Огонь, который жег изнутри, не позволяя остановиться. — Следующая цель — Мерида. И мне кажется, он не оставит ее в живых. Он рубанул воздух рукой, подчеркивая мысль. Жест был резким, почти отчаянным. — Она слишком много знает. Слишком долго была рядом. Слишком опасный свидетель. — И что будем делать? — Иккинг подался вперед, впиваясь взглядом в друга. В этом взгляде было все: доверие, страх, надежда, готовность идти до конца. — Можно организовать засаду. Фрост остановился, собираясь с мыслями. Пауза длилась бесконечно долго. Каждая секунда весила тонну. — Ты предлагаешь посадить агентов в фургон без девушки, а девушку перевезти другим путем? — глаза Иккинга расширились, но в них уже загоралось понимание. Та самая искра, которая отличает хорошего оперативника от великого. — Именно! — Фрост стукнул кулаком по столу. Бумаги подпрыгнули, чашки звякнули, звук разнесся по комнате, как выстрел, как сигнал к атаке. — Пусть думают, что мы везем ее в тюремном фургоне. А сами — тихо, незаметно, другой дорогой. Он перевел дыхание,пытаясь успокоить сердце, которое колотилось где-то в горле. — И помимо этого, я бы нас самих посадил в безопасную клетку. Он обвел взглядом присутствующих — Иккинга, Астрид, Элизабет. Тех, кто был дороже жизни. Тех, ради кого стоило умирать. — Непонятно, что он задумал. И честно... Голос его дрогнул, но он справился, заставил себя договорить: — Мне страшно за всех нас. Признание в страхе — самое страшное, что может сделать детектив. Признаться, что ты не контролируешь ситуацию. Что враг сильнее. Что смерть ходит рядом и дышит в затылок. Что ты — всего лишь человек, такой же уязвимый, такой же смертный, как и те, кого ты защищаешь. — Понял тебя, — тихо сказал Иккинг. В его глазах была благодарность за честность. И решимость. Та самая, что рождается на краю пропасти, когда отступать уже некуда. Когда понимаешь, что единственный выход — идти вперед, даже если впереди обрыв. — Операция начинается. А пока сделаем перерыв на тридцать минут. Через полчаса продолжим. Стулья заскрипели, зашуршали бумаги. Все начали расходиться по кабинетам. Кто-то к кофеварке, кто-то к телефонам, кто-то просто в коридор — глотнуть воздуха, который здесь, в этой комнате, казался спертым и тяжелым. Воздуха, пропитанного страхом, потом и отчаянием. Фрост пошел в свой. Кабинет встретил его привычной тишиной и полумраком. Тишиной, которая не успокаивала, а давила. Полумраком, который не скрывал, а обнажал. Он не стал включать верхний свет — только настольную лампу, ту самую, что вырывала из темноты только самое необходимое.Руки. Бумагу. Лица. Сел в кресло, закрыл глаза на секунду. Всего на секунду, чтобы перевести дух, чтобы собраться с мыслями, чтобы не сорваться. На столе у него лежала готовая характеристика на Элизабет и подписанный отчет о практике. Бумаги. Обычные бумаги. Листы, исписанные канцелярским языком, сухими формулировками, казенными фразами. Но для него — это последний шаг. Последняя формальность. Последняя ниточка, связывающая ее с этим местом, с этой жизнью, с ним. Подпишешь — и она уйдет.Вернется в свой университет, в свою обычную жизнь, в свою безопасность. Подальше от пуль. Подальше от Гиббонса. Подальше от него. Рука потянулась к ручке, но замерла на полпути. Пальцы дрожали. Мелко, противно, предательски. Он не мог. Не сейчас. Может быть, вообще никогда не сможет. Дверь открылась тихо — почти беззвучно. Петли не скрипнули, замок не щелкнул. Просто пространство изменилось, наполнилось чем-то новым, живым, теплым. Она зашла как тень, как призрак, как воплощение всего, чего он боялся и чего желал больше жизни. Она зашла за ним тихо и сама прикрыла дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. Как приговор. Как начало чего-то неизбежного. Звук этот отдался в груди, в висках, в кончиках пальцев. Он парализовал, лишил воли, лишил возможности сопротивляться. Она подошла к нему, как кошка. Плавно, бесшумно, грациозно. В каждом ее движении чувствовалась неуверенность, смешанная с отчаянной решимостью. Решимостью идти до конца. Решимостью не отступать. Решимостью сказать то, что жгло изнутри все эти месяцы. Она остановилась почти вплотную, так близко, что он чувствовал тепло ее тела, слышал ее дыхание, видел, как дрожат ее ресницы. Тоненькие, светлые, они трепетали, как крылья бабочки, готовой взлететь или умереть. — Спасибо вам большое, — тихо произнесла она, краснея. Румянец залил щеки, поднялся к вискам, спустился к шее. Краска стыда, смущения, неловкости — и одновременно краска жизни, такой настоящей, такой живой, такой хрупкой. — Вы в очередной раз спасли мою жизнь. Он посмотрел на нее без слов и просто моргнул. Что он мог сказать? Что это его работа? Что это долг? Что он не мог иначе? Что спасать ее — единственное, что имеет смысл в этом безумном мире? Слова застревали в горле, не желая выходить наружу. Они комом встали где-то в трахее, душили, не давали дышать. — Элизабет, не поймите меня неправильно, — начал он, и голос его звучал холодно, как арктический ветер. Как приговор, который он выносил сам себе. Каждое слово давалось с трудом, каждое приходилось выдавливать из себя, как занозу. — Но вам лучше держаться подальше от всех нас. От всего этого. Он кивнул в сторону двери, за которой кипела жизнь бюро, полная опасностей и смерти. Там, за дверью, ждали пули, ждал Гиббонс, ждала смерть. — Агенты вас защитят. Но не стоит еще больше себя впутывать в это дело. Он перевел взгляд на бумаги на столе. На эту стопку листов, которая должна была стать ее пропуском в безопасность. Вы еще так юны. Слова падали медленно, тяжело, каждое — как камень в могилу их отношений. Здесь подписанные все бумаги, что от вас требуется в вузе. Возьмите их. И пожалуйста... Он замолчал, собираясь с силами. Вдох. Выдох. Еще один вдох — Постарайтесь пожить для себя. Он произнес это холодно, как приговор. Как отрезал. Как выбросил из своей жизни самое дорогое, что в ней было. И внутри, там, глубоко, что-то умирало. Что-то важное, живое, настоящее — корчилось в агонии, заливалось кровью, задыхалось. — Джек... — она начала, растягивая его имя, смотря прямо на него. В ее глазах плескалась такая боль, такая мольба, такая надежда, что у него сердце разрывалось на куски. На мелкие, острые, режущие осколки, которые впивались в легкие, мешая дышать. — Джек, я хочу остаться здесь. Она шагнула ближе, сокращая расстояние между ними до считанных сантиметров. Тепло ее тела стало почти невыносимым — обжигающим, манящим, пугающим. И я имею в виду — здесь, с тобой. Голос ее дрожал, но она продолжала, не останавливаясь, не давая себе передышки. Слова лились потоком, смывая все барьеры, все защиты, все страхи. — Мы достаточно набегались, чтобы признать это. Хватит. Она покачала головой, и слезы блеснули в ее глазах. Хватит прятаться. Хватит молчать. Хватит делать вид, что между ними ничего нет. — Даже в такие безумные моменты нужно уметь жить. Я остаюсь и подаю документы на должность помощника. И хочу быть ТВОИМ помощником и твоим человеком. Слова падали в тишину, как камни в воду, расходясь кругами, заполняя собой все пространство кабинета, все пространство его души. Круги эти расходились все шире, захватывая его целиком, без остатка, без права на спасение. — Я устала. Клянусь. Она коснулась рукой своей груди, там, где билось сердце. Под тонкой тканью блузки он чувствовал этот ритм — такой же частый, такой же сбивчивый, такой же отчаянный, как его собственный. — Ты мне нравишься. Мне нравится, как ты меня бесишь своим остроумием, тупыми шутками, как беззаботно ты можешь потирать свои глаза, когда сильно устал. Улыбка мелькнула на ее губах — сквозь слезы, сквозь боль, сквозь страх.Светлая, теплая, настоящая улыбка, которая осветила полумрак кабинета ярче любой лампы. — Ты мне нравишься еще с того самого пожара. Она сделала глубокий вдох, будто ныряла в ледяную воду. Секунда колебания. Мгновение страха. И решительный шаг в пропасть. — Сначала я не могла понять, почему ты кажешься таким знакомым, почему меня как импульсом тянет к тебе. А потом я узнала. И все встало на свои места. Слезы уже текли по ее щекам, но она не вытирала их, не прятала. Они катились крупными, тяжелыми каплями, падали на блузку, на пол, оставляя темные следы. Она стояла перед ним — открытая, беззащитная, настоящая. Без масок. Без брони. Без защиты. Та, кого он боялся любить. Та, без кого не мог дышать. — Джек, клянусь, я хочу быть с тобой. И не важно, через сколько трудностей нам придется пройти. Она почти кричала — шепотом, но это был крик души, разрывающейся от боли и любви. — Я хочу видеть тебя каждый день, каждый час, каждую минуту. Я хочу быть там, где ты. Потому что только рядом с тобой я чувствую, что живу. По-настоящему живу, а не просто существую. Сказала она, захлебываясь в слезах. Они текли ручьем, заливали щеки, капали на блузку, на пол, но она не замечала. Она смотрела только на него — и в этом взгляде было все: страх, надежда, любовь, отчаяние, мольба. Все, что копилось годами. Все, что рвалось наружу. Все, что он боялся услышать. Джек подошел к ней. Шаг. Еще один. Он сокращал расстояние, которое сам же и создал, сам же и охранял, сам же и ненавидел. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги налились свинцом, будто воздух стал вязким, как патока. Подошел вплотную. И сделал то, что должен был сделать уже давно. То, чего они оба ждали все эти бесконечные месяцы. Он обнял ее. Сильно, крепко, до хруста, до боли, до потери дыхания. Прижал к себе так, будто хотел вплавить в свою грудь, сделать частью себя, спрятать от всего мира. От пуль. От Гиббонса. От смерти. От самого себя. И начал гладить по волосам. Медленно, успокаивающе, бесконечно нежно. Пальцы путались в светлых прядях, гладили затылок, спускались к шее, снова возвращались к макушке.Каждое прикосновение было обещанием. Каждое движение — молитвой. — Хорошо. Все хорошо. — поговаривал он, шептал прямо в ее волосы, вдыхая их запах — яблоки, лето, жизнь. Запах, который стал для него синонимом дома. Запах, без которого он уже не мыслил своего существования. — Все будет хорошо. Я здесь. Я рядом. Я никуда тебя не отпущу. Она дрожала в его руках, и эта дрожь передавалась ему, сотрясала его изнутри, заставляла сердце биться быстрее, быстрее, еще быстрее — чтобы на двоих хватило. Чтобы биться за двоих. Чтобы любить за двоих. Чтобы жить за двоих. — Я тебя люблю, — выдохнул он ей в волосы. Три слова. Десять букв. Бесконечность смысла. Он сказал это тихо, почти беззвучно, но каждое слово упало в тишину кабинета тяжелым, окончательным, необратимым грузом. Грузом, который он нес всю жизнь. Грузом, который вдруг стал легким, как пух. — Я тебя люблю, — повторил он, чтобы она точно услышала. Чтобы врезалось в память, в сердце, в душу. — И я сделаю все, чтобы ты осталась здесь, со мной, уже навсегда. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. В эти бездонные голубые озера, в которых тонул уже который месяц и не хотел выплывать. В них плескалось счастье. Настоящее, живое, такое хрупкое счастье, что он боялся дышать, чтобы не спугнуть. — Ты слышишь? Навсегда. Он коснулся губами ее лба, горячего, влажного от слез. Потом виска, где билась тоненькая голубая жилка. Потом уголка губ, таких мягких, таких желанных. — Я не позволю тебе уйти. Я не позволю Гиббонсу или кому-то еще отнять тебя у меня. Я буду бороться за тебя. За нас. За то, чтобы каждое утро просыпаться и видеть твое лицо. Он провел большим пальцем по ее щеке, стирая слезы. Соленые, теплые, живые. — Ты — лучшее, что случилось в моей никчемной жизни. И я не собираюсь это терять. Она улыбнулась сквозь слезы — такой светлой, такой счастливой улыбкой, что у него перехватило дыхание. Улыбкой, которая обещала все. Улыбкой, ради которой стоило жить. За окном занимался серый лондонский день. Облака низко висели над городом, готовые пролиться дождем. Где-то в городе Гиббонс готовил очередную ловушку, точил ножи, взводил курки. Где-то в камере сидела Мерида, даже не подозревая, что стала пешкой в чужой игре.Где-то Иккинг и Астрид разрабатывали операцию, от которой зависели их жизни.  Где-то смерть ходила рядом, выбирая очередную жертву. Но здесь, в этом маленьком кабинете, в полумраке настольной лампы, существовали только они двое. Двое, которые наконец перестали бежать. Которые наконец признали то, что было очевидно с самого начала. Которые наконец позволили себе быть счастливыми — пусть на мгновение, пусть между выстрелами, пусть на краю пропасти. Часы на стене продолжали тикать. Капали, как капли крови. Но теперь в этом звуке слышалось не отчаяние, а обещание. Не смерть, а жизнь. Не конец, а начало. Обещание, что они успеют. Что справятся. Что будут жить. Вместе. Навсегда. Несмотря ни на что.

***

Вечер следующего дня сгущал краски.

Не просто опускался — наползал, как тяжелое, сырое одеяло, придавливая город к земле, высасывая из него последние остатки света и надежды. Он крался неслышными шагами по крышам домов, стекал темнотой по водосточным трубам, заползал в подворотни, оставляя после себя только липкое чувство тревоги и предчувствие беды. Воздух становился плотнее, гуще — его можно было почти трогать, почти пробовать на вкус: горечь уходящего дня, металлический привкус надвигающейся грозы, сладковатый запах тлена, который приносил с собой ветер с востока. Тени удлинялись, сливались друг с другом, превращая улицы в лабиринты, полные опасности. Они тянулись к прохожим, хватали за ноги, шептали: «Не ходи туда, там смерть». Они делали знакомые места неузнаваемыми, превращая родной город в чужой, враждебный, готовый в любой момент захлопнуть ловушку. Фонари зажигались неохотно, словно тоже боялись того, что могут осветить. Их желтый, болезненный свет вырывал из темноты лишь маленькие островки, за пределами которых начиналось царство неизвестности. Где-то за горизонтом солнце агонизировало в багровых всполохах, заливая небо цветом запекшейся крови. Красный, оранжевый, черный — цвета пожара, цвета смерти, цвета той самой бездны, в которую они все смотрели последние недели. Облака, подсвеченные этим закатом, напоминали рваные раны, кровоточащие в вышине. Казалось, само небо истекает кровью, оплакивая тех, кто уже не вернется, и предупреждая о тех, кто еще падет. Предзнаменование, которое не мог пропустить ни один, кто умел читать знаки. А они умели. Они видели это каждый день. Они жили в этом. Каждый багровый отсвет, каждая тень, каждый случайный звук — все складывалось в мозаику надвигающегося кошмара. И мозаика эта была почти завершена. Агенты не смогли поймать Гиббонса. Это известие пришло ближе к вечеру, хотя никто уже не ждал ничего другого. Слишком много раз он ускользал. Слишком много раз они оставались с носом. Слишком много раз смерть смеялась им в лицо. Но каждый раз надежда умирала чуть позже, чем следовало, и каждый раз ее агония была мучительнее предыдущей. Телефонный звонок, который принес эту новость, прозвучал в тишине кабинета как выстрел. Короткие, сухие фразы доклада: «объект не обнаружен», «помещение пусто», «никаких следов». И повисшая в трубке пауза, в которой слышалось смущение оперативников — как такое вообще могло произойти? Как призрак мог материализоваться и исчезнуть, не оставив даже отпечатка подошвы на пыльном полу? Его как будто и не было в том борделе. Пустой номер, пропахший дешевыми духами и чужими грехами, потом и разочарованием. Остывший чай в чашке — кто-то пил его совсем недавно, оставил на ободке следы губ, но чьи это были губы, осталось загадкой. Смятая постель — может, он лежал там, отдыхал после очередного убийства, может, просто имитировал присутствие, чтобы сбить со следа. Может, вообще никогда не приходил, а чай пил кто-то другой, совершенно случайный человек, даже не подозревающий, что стал частью чужой игры. Ни одной зацепки. Ни отпечатков, ни волокон, ни капли пота, ни волоска. Ничего. Чистота, которая была страшнее любых улик. Чистота, которая кричала: «Я профессионал. Я умнее. Я всегда буду на шаг впереди». Чистота операционной, где только что провели сложнейшую операцию и убрали все следы. Чистота морга, где лежат тела, но не осталось доказательств преступления. Только насмешка, разлитая в воздухе, только эхо его голоса, все еще звучащее в ушах: «До новых встреч, детективы». Зато плохие новости пришли о Мериде. Ее отравили. В новой камере. В первый же день. Едва перевезли, едва разместили, едва выдохнули с облегчением — и вот она уже корчится на полу, хватая ртом воздух, который не желал поступать в легкие. Охранники, которые должны были следить за ней каждую секунду, заметили не сразу — слишком поздно, слишком тихо, слишком профессионально было исполнено. Усиленная охрана, тройная проверка, системы безопасности — и всё равно. Всё равно кто-то пронес. Всё равно кто-то передал. Всё равно смерть нашла лазейку, как находила всегда. Металлоискатели не пискнули, камеры не зафиксировали, посты не заметили — яд появился из ниоткуда, как дьявольское наваждение. Каким-то действующим ядом, быстрым, не оставляющим шансов. Не мучительным, нет — мгновенным. Профессиональным. Таким, который используют, когда хотят не наказать, а просто убрать свидетеля. Просто закрыть рот навсегда. Просто перечеркнуть еще одну жизнь. Судя по описаниям очевидцев, она даже не успела понять, что происходит — просто вдруг захрипела, схватилась за горло, и через минуту уже лежала неподвижно, глядя в потолок пустыми глазами. Кто-то пронес отраву туда, куда невозможно было пронести даже спички. Кто-то заплатил. Кто-то договорился. Кто-то исполнил приговор, вынесенный Гиббонсом еще неделю назад. И этот кто-то сейчас, наверное, пересчитывал деньги, радуясь легкой наживе, не думая о том, что рыжая девушка, которую он убил, тоже когда-то кого-то любила. Тоже мечтала. Тоже хотела жить. Тоже боялась темноты. Астрид в лаборатории все еще выясняла обстоятельства. Сидела над пробирками, над анализами, над образцами, пытаясь найти ответ там, где его не было. Белый халат, белый свет, белые стены — все белое, стерильное, мертвое. Холодный свет люминесцентных ламп делал ее лицо еще бледнее, еще изможденнее. И посреди этого белого ада — она, с красными от недосыпа глазами, с трясущимися руками, с упрямством, граничащим с безумием. Ее лицо, освещенное холодным светом ламп, напоминало маску — белую, застывшую, с провалившимися глазами. Глаза эти смотрели на мир с такой усталостью, с такой болью, что становилось страшно. В них не осталось надежды. Только долг. Только работа. Только бесконечная гонка за правдой, которая ускользала быстрее, чем они могли бежать. Вокруг нее на столах громоздились пробирки, колбы, чашки Петри, распечатки анализов. Она водила пипеткой над образцами, капала реактивы, вглядывалась в микроскоп до рези в глазах — и ничего. Яд был неизвестен, не идентифицирован, не поддавался анализу. Он просто убивал, не оставляя следов. Как и его хозяин. Она не спала вторые сутки. Она не сдавалась. Но правда ускользала, как вода сквозь пальцы. Капля за каплей, минута за минутой, жизнь за жизнью. Утром пришли новости о еще одной жертве. Это известие настигло их, когда они только переступили порог бюро. Дежурный офицер, бледный и растерянный, протянул рапорт дрожащей рукой. Еще одна. Снова. Опять. Иккинг отправил Фроста и Элизабет разбираться с деталями. В машине они ехали молча. Не потому, что не о чем было говорить — потому что слова были бессильны. Потому что каждый из них знал, что увидят на месте. Потому что боялись подтвердить свои худшие догадки. Место преступления встретило их привычным кошмаром. Те же лица соседей, собравшихся поглазеть на чужое горе, — в их глазах читалось жадное любопытство, смешанное с животным страхом: «Это мог быть я, это могла быть моя дочь, это мог быть кто угодно». Та же желтая лента, трепыхающаяся на ветру, как последнее «прости», как граница между миром живых и царством мертвых. Те же полиценные в форме, усталые и равнодушные, для которых очередной труп стал просто работой, просто цифрой в статистике. Запах смерти, который не спутаешь ни с чем. Сладковатый, тошнотворный, въедливый. Он пропитывал одежду, волосы, кожу, оставался в ноздрях на несколько дней, напоминая о том, что видел. О том, что не можешь забыть. Запах, от которого хочется вымыться с мылом, выскрести щеткой, содрать кожу — но он все равно останется, въевшись в самое нутро. Тишина, звенящая в ушах. Тишина, которая громче любого крика. Тишина, в которой слышно, как падают пылинки, как бьется сердце, как уходит время. В этой тишине каждый звук становится оглушительным — скрип половицы под ногой, шелест одежды, собственное дыхание. Желтая лента, отгораживающая живых от мертвых. Тонкая полоска пластика, за которой кончается все. За которой нет ничего, кроме пустоты. Умерла опять молодая девушка. Блондинка. Примерно их возраста. Когда они вошли, Фрост на мгновение замер в дверях. Сердце пропустило удар. Белые волосы, разметавшиеся по полу... на секунду ему показалось, что это она. Что Элизабет каким-то неведомым образом оказалась здесь, опередив их, и теперь лежит, глядя в потолок остановившимся взглядом. Адреналин ударил в кровь, мир сузился до одной точки, дыхание остановилось... Рука Элизабет, лежащая на его локте, вернула к реальности. Она была здесь. Живая. Теплая. С ним. А та, на полу — другая. Чужая. Но такая же светловолосая, такая же молодая, такая же мертвая. Она лежала на полу, раскинув руки, словно пыталась обнять небо, которого уже не видела.Поза распятого Христа. Поза мученицы. Поза той, кто уходила в одиночестве, не дождавшись чуда. Пальцы рук были слегка согнуты, будто в последний момент она пыталась за что-то уцепиться, удержаться на этом свете, но не нашла опоры. Белые волосы разметались по грязному паркету, светлые пряди на темном дереве — контраст, от которого щемило сердце. Таким же были волосы Элизабет. Такими же светлыми, такими же чистыми, такими же живыми. И от этого сходства становилось физически больно — будто смерть примерялась к ней, репетировала, оставляла черновики. Глаза застыли, глядя в никуда. В них не было боли — только удивление. Только вопрос: «За что?» Только недоумение: «Почему я?» Только обида на весь мир, который позволил этому случиться. Зрачки расширены — яд подействовал быстро, но не мгновенно, у нее было несколько секунд, чтобы осознать: это конец. Все те же знаки. Все то же. Те же символы на стенах, нарисованные той же рукой, той же краской, с той же холодной жестокостью. Те же линии, те же углы, та же насмешка. Гиббонс не просто убивал — он оставлял послания. Автографы. Подписи под каждым смертным приговором. Символы, которые должен был расшифровать только тот, кто умеет читать между строк. Та же поза. Та же, что и у предыдущих. Та же, что Гиббонс считал своим фирменным знаком, своей визитной карточкой, своей подписью под каждым убийством. Он выстраивал тела, как экспонаты в музее ужасов. Он гордился своей работой. Он наслаждался ею. Та же пустота. В глазах. В душе. В мире. Ясно и без слов: Гиббонс. Он успел все и вся. Пока они гонялись за призраком в борделе, он наносил удар там, где не ждали. Пока они тратили силы, время, нервы на пустой номер, на игру в кошки-мышки с голограммой, он уже был здесь, с ней, с очередной жертвой. Смотрел, как уходит жизнь, запоминал выражение лица, наслаждался моментом. Пока они охраняли Мериду, он достал ее через третьи руки. Через тех, кого даже не подозревали. Через тех, кто даже не знал, что делает. Через систему, которую считали неприступной. Он просочился сквозь все барьеры, как яд, как зараза, как сама смерть. Пока они пытались спасти одну жизнь, он забирал другую. Хладнокровно. Расчетливо. Не оставляя следов. Для него это была не охота, не страсть, не эмоция — просто работа. Просто выполнение плана. Просто устранение препятствий на пути к цели. Хладнокровно. Без капли сожаления. Без тени эмоций. Как робот, выполняющий программу. Как палач, для которого каждый новый удар — лишь очередная цифра в отчете. Расчетливо. Просчитывая каждый шаг, каждую секунду, каждую возможность. Он знал, когда они приедут, знал, что увидят, знал, что подумают. Он играл с ними, и выигрывал каждый раунд. Не оставляя следов. Ни отпечатков, ни свидетелей, ни надежды. Они в тупике. Это понимал каждый. Не просто в тупике — в ловушке, которую он выстроил лично для них. Красивой, изящной, смертельной ловушке, где каждый выход вел в новый капкан. Где любое решение оказывалось неверным. Где даже бездействие было проигрышем. В клетке, где каждое движение только затягивает петлю. Где дернешься — и удавка сожмет горло. Замрешь — и сгниешь заживо. Где нет правильного выбора — есть только выбор между плохим и очень плохим. Где любой шаг вперед оборачивается шагом в пропасть. Где нет твердой почвы под ногами — только зыбучий песок, только трясина, только бездна. Где даже стояние на месте — проигрыш. Потому что время работает против них. Потому что каждая секунда молчания — еще одна жизнь на его совести. Потому что они не могут позволить себе роскошь просто ждать.

21:46.

Иккинг сидел за своим столом и играл со стулом. То скатывался назад, почти ложась на спинку, то резко поднимался, выпрямляясь, как на пружине. Вперед-назад, вперед-назад, бесконечный маятник, отсчитывающий минуты бессилия. Колесики стула скрипели при каждом движении — монотонный, раздражающий звук, который в другой ситуации заставил бы кого-нибудь цыкнуть, но сейчас его никто не замечал. Это бессознательное движение, этот бесконечный цикл «вперед-назад» выдавал его состояние лучше любых слов. Он не мог сидеть спокойно. Не мог найти позу. Не мог успокоиться. Каждая мышца была напряжена, каждый нерв натянут до предела. Он метался. В прямом смысле. Телом, мыслями, душой. Внутри него бушевала буря, которую он не мог унять. Слишком много смертей. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. Он не находил покоя. Ни здесь, в кабинете. Ни там, в голове. Нигде. Даже дома, даже рядом с Астрид, он не мог расслабиться — сны приносили только новые кошмары, новые лица погибших, новые упреки. Он тонул в собственных мыслях, захлебывался в них, задыхался, но выплыть не мог — слишком глубоко, слишком темно, слишком безнадежно. Каждая мысль тянула на дно, каждая попытка найти решение оборачивалась новым тупиком. Джек стоял у окна, вглядываясь в темноту за стеклом. В ней, как в зеркале, отражался он сам — усталый, сломленный, но все еще держащийся.Силуэт на фоне ночи. Тень среди теней. Призрак среди живых. Черты лица расплывались, искажались, превращая знакомое отражение в портрет незнакомца — того, кем он стал за эти месяцы охоты. Все еще пытающийся найти выход там, где его не было. Все еще цепляющийся за надежду, которая таяла быстрее, чем снег на ладони. Все еще верящий, что можно спасти всех, хотя опыт подсказывал обратное. Стекло было холодным. Джек прижался к нему лбом, пытаясь остудить мысли, унять головную боль, которая пульсировала в висках уже который день. За стеклом, в темноте, мерцали огни города — равнодушные, далекие, чужие. Там люди жили своей жизнью, не подозревая, что рядом с ними орудует монстр. Не зная, что следующей жертвой может стать кто угодно. — У меня есть мысль, — озвучил Иккинг, не глядя на друга. Слова падали в тишину тяжелые, как камни. Казалось, они даже звучали по-особенному — глухо, обреченно, без надежды. Голос его звучал глухо, будто из глубокого колодца. Из самой бездны, куда он смотрел последние часы. Из той тьмы, где нет ни света, ни воздуха, ни жизни. Голос человека, который перестал верить в чудо. — Что, если не потворствовать ему, его кровавая игра прекратится. Он убедится, что поставил нам гамбит, и успокоится. Иккинг замолчал, ожидая реакции. В тишине было слышно только поскрипывание стула и далекий шум города за окном. Джек медленно повернулся. Движение было плавным, почти нереальным в этом полумраке. Казалось, даже время замедлилось, давая ему возможность обдумать услышанное, взвесить каждое слово. В его глазах читалось непонимание, смешанное с усталостью. Усталость въелась так глубоко, что стала частью лица, частью души, частью существа. Она была в каждой морщинке вокруг глаз, в каждом движении, в каждом вздохе. — И что ты предлагаешь? — спросил он. Голос звучал ровно, но внутри уже закипало.Закипала та самая ярость, которая помогала ему не сдаваться. Та самая злость, которая заставляла идти вперед, даже когда сил не оставалось. — Отпустить убийцу без объяснения обстоятельств? Просто дать ему уйти? После всего? Он шагнул ближе к столу, и в этом шаге было столько напряжения, столько сдерживаемой агрессии, что Иккинг невольно отшатнулся. — После Мериды? После той девушки сегодня? После всех, кого он положил на этом пути?Голос Джека становился громче, жестче, в нем прорезались металлические нотки. — Ты предлагаешь просто развернуться и уйти? Дать ему спокойно убивать дальше? — Я честно уже сам не понимаю, — Иккинг провел руками по лицу, будто пытаясь стереть с него усталость, боль, отчаяние. Жест вышёл беспомощным, почти детским. Таким, каким закрывают глаза, когда страшно. Таким, каким прячутся от реальности, когда она становится невыносимой. Ладони на мгновение задержались на лице, будто он пытался собраться с мыслями, найти правильные слова. — Он с нами играет, но где грани этой игры? Он поднял глаза на друга, и в них плескалась такая мука, что у Джека сжалось сердце. Мука человека, который несет ответственность за чужие жизни. Мука того, кто должен принимать решения, но не знает правильных. Мука лидера, который ведет своих людей в никуда. Иккинг встал, подошел к окну, встал рядом с Джеком. Теперь они оба смотрели в темноту — два силуэта, два друга, два смертника, идущих по минному полю. — Уже многие погибли. Мы не можем так рисковать. Он повернулся к Джеку, и в его глазах блестели слезы — невыплаканные, сдерживаемые, но уже подступающие. — Я не могу рисковать тобой. Астрид. Элизабет. Всеми, кто мне дорог. Если мы продолжим эту игру, мы все можем погибнуть. Тишина повисла между ними тяжелая, как могильная плита. Давящая, беспросветная, окончательная. Казалось, даже воздух загустел, не пропуская звуки, не давая дышать. — Мне кажется, он придет за нами, — сказал Фрост, нарушая молчание. Слова прозвучали тихо, но в них было больше уверенности, чем во всех громких заявлениях последних дней. Голос его звучал уверенно, хотя внутри всё дрожало. Дрожало от страха, от бессилия, от любви, которую он так долго прятал и которая сейчас, в момент опасности, рвалась наружу, требуя защиты, требуя действий, требуя быть рядом с ней. — Ему нравится играть потому, что у него сильные противники. Он проверяет себя. Он дразнит нас, как кошка мышей. Он подошел ближе, оперся руками о стол. Пальцы вцепились в край, побелели от напряжения. Костяшки хрустнули — так сильно он сжимал дерево. — Но игра ему начинает надоедать. Он так быстро убрал своих союзников, так легко заметал следы — значит, готовится к финалу. Он перевел дыхание, чувствуя, как слова тяжелеют, превращаясь в приговор. Каждое слово давило на грудь, выбивало воздух, заставляло сердце биться чаще. — Думаю, он нам приготовил более суровую херню. Слово «херня» прозвучало особенно цинично в этой тишине, среди этих стен, видевших столько горя. Но оно было честным. Оно не приукрашивало. Оно называло вещи своими именами. Смерть — смертью. Опасность — опасностью. Конец — концом. Иккинг открыл рот, чтобы ответить, но... И как доказательство... На сенсор Иккинга пришло уведомление. Резкий звук разорвал тишину, заставив обоих вздрогнуть. Звук, который они слышали тысячи раз, но сейчас он прозвучал иначе — как сигнал тревоги, как сирена, как предупреждение о неминуемой катастрофе. В ультра-тихом кабинете он показался оглушительным, почти невыносимым. Иккинг машинально глянул на экран, и лицо его изменилось. Стало белым, как мел. Глаза расширились, вбирая в себя информацию, которая не укладывалась в голове, не вписывалась в реальность, не хотела быть правдой. Зрачки расширились, поглощая радужку, превращая глаза в черные провалы. — У меня кто-то роется дома, — выдохнул он. Голос сорвался, застрял где-то в горле комком ужаса. Он не верил тому, что видел, не хотел верить, но факты были неумолимы. — Камеры сработали. Он повернул экран к Джеку, и тот увидел: знакомый интерьер дома Иккинга, мебель, картины на стенах — и тень. Человеческая тень, движущаяся в полумраке гостиной. Чья-то фигура, бесшумно скользящая между предметами, что-то ищущая, что-то трогающая, что-то забирающая. Секунда — и оба уже на ногах. Рывок, бросок, движение — быстрее, чем мысль. Быстрее, чем страх. Быстрее, чем смерть. Кресло Иккинга отлетело к стене и с грохотом ударилось, но никто не обратил внимания. Куртки были схвачены в одно движение, ключи звякнули в руках. Адреналин ударил в кровь, разгоняя усталость, прогоняя отчаяние, оставляя только чистую, холодную ярость. Ту самую, что помогала выживать. Ту самую, что заменяла сон и еду. Ту самую, что делала их теми, кем они были — охотниками, а не добычей. — Бери наряд. Едем, — скомандовал Фрост, хватая куртку. Движения были отточены, быстры, почти автоматические. Столько раз они это делали, столько раз выезжали на такие вызовы — но сейчас всё было иначе. Сейчас на кону стояло не просто расследование. Сейчас враг вторгся в личное пространство. В дом. В крепость. В то единственное место, которое должно было оставаться неприкосновенным. Место, где пахнет домом, где живут родные, где можно быть собой. И теперь этот запах мог быть отравлен присутствием убийцы. Попутно Фрост набирал сообщение Элизабет. Пальцы летали по экрану, выстукивая слова: «Новые подробности. Гиббонс вскрыл дом Иккинга. Будь осторожна. Я на связи».

Отправил.

Секунда.

Тишина.

Другая.

Тишина.

Третья.

Тишина.

Он смотрел на экран, ожидая увидеть три точки, означающие, что она набирает ответ. Три точки, которые стали бы гарантией, что она жива, что она в порядке, что она с ним. Точек не было. Она не отвечала. Сначала он не придал значения — мало ли, телефон на беззвучном, в сумке, в другой комнате. Тысяча причин. Миллион объяснений. Ни одной реальной угрозы. Она могла быть в душе, могла готовить ужин, могла просто не слышать. Могла, могла, могла... Сел в машину. Пристегнулся. Выехали. Двигатель взревел, машина рванула с места, вжимая в спинки сидений. Иккинг вел, сосредоточенно вглядываясь в дорогу, но краем глаза видел, как Джек снова и снова смотрит на телефон. Она не отвечала. Минута. Фонари мелькают за окном, складываясь в бесконечную световую дорожку. Желтые огни сменяются белыми, белые — желтыми, и все это сливается в одно размытое пятно. Двигатель ревет, разрывая ночную тишину. Иккинг что-то говорит по рации, вызывает наряд, отдает распоряжения, но слова не доходят, тонут в гуле крови, шумящей в ушах. Две. Рука сама тянется к телефону, пальцы снова набирают сообщение. То же самое. Снова. И снова. Слова уже не имеют значения — важен только ответ. Хотя бы один ответ. Хотя бы смайлик. Хотя бы что-то. Три. Экран телефона — единственный источник света в салоне, кроме приборной панели. И на этом экране — тишина. Пустота. Молчание. Белый фон и серые облачка непрочитанных сообщений. И это начало Фроста напрягать. Не просто напрягать — убивать. Медленно, методично, с каждой секундой все сильнее. Сначала просто царапнуло где-то под ложечкой — неприятное, липкое чувство, от которого холодеют кончики пальцев. Чувство, знакомое каждому, кто хоть раз ждал вестей с поля боя. Чувство, от которого сжимается все внутри, от которого пересыхает во рту, от которое сердце начинает биться чаще, сбиваясь с ритма. Потом накрыло волной: вдруг? Вдруг Гиббонс не только к Иккингу? Вдруг дом друга — лишь приманка, лишь способ отвлечь, лишь театральный жест, за которым скрывается главное? Вдруг это отвлекающий маневр? Красивый, просчитанный, смертельный маневр, цель которого — выманить их из города, из бюро, из защиты — и оставить ее одну? Сделать так, чтобы самые сильные игроки покинули доску, оставив королеву без защиты? Вдруг она там одна, без защиты, без него? В своей маленькой квартирке, где окна выходят на тихий дворик, где дверь запирается на простой замок, который взламывается за минуту, где нет ни брони, ни оружия, никого, кто мог бы ее защитить. Мысль об этом была невыносима. Физически невыносима. Джек почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, как холодеют руки, как мир начинает вращаться слишком быстро. — Иккинг, — голос сорвался, пришлось сглотнуть, чтобы продолжить. Горло пересохло, слова царапали, как наждак. Во рту появился металлический привкус — то ли от адреналина, то ли от страха. — Она не отвечает. Иккинг бросил быстрый взгляд на друга — и, кажется, понял всё без слов. Не нужно быть телепатом, чтобы прочесть этот ужас в глазах. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы почувствовать эту панику, разлитую в воздухе. Ужас был осязаем, как запах озона перед грозой. Понял тот ужас, который разрастался в груди Джека, сжимая сердце ледяными пальцами.Ужас потери. Ужас опоздания. Ужас того, что самое дорогое может быть отнято в любую секунду. Понял, что сейчас главная опасность — не там, в поместье, а там, где она. Там, в этой тихой квартирке, где сейчас, возможно, уже звучат шаги. Где, возможно, уже открывается дверь. Где, возможно, уже поздно. Где его девушка, его жизнь, его будущее — может быть, уже смотрит в глаза убийце. — Пробуй еще, — только и сказал он. Голос звучал глухо, обреченно, как у того, кто тоже понимает: это может быть конец. Фрост набирал снова и снова. Сообщения уходили в пустоту, одно за другим, как солдаты в атаку, из которой не возвращаются. «Ответь мне», «Пожалуйста, ответь», «Элизабет, где ты?», «Просто дай знать, что ты в порядке» — слова теряли смысл, превращались в бессвязный поток отчаяния. Каждое неотвеченное сообщение — как пощечина. Как удар по лицу. Как крик в пустоту, из которой не возвращается эхо. Каждое — еще один гвоздь в крышку гроба его надежды. Каждая минута молчания — как вечность. Бесконечная, тягучая, невыносимая. Время растянулось, резиновое и липкое. Секунды длились часами, минуты — годами. Где-то глубоко внутри уже разрасталась паника, та самая, которую он так старательно прятал за маской профессионала. Паника, которая поднималась из самых темных глубин, затопляла сознание, лишала воли, лишала рассудка, лишала всего, кроме одного — желания быть рядом с ней. Та самая, которая сейчас рвалась наружу, крича, требуя действий, требуя немедленно развернуть машину и мчаться к ней. Кричала так громко, что заглушала голос разума, голос долга, голос совести. Кричала так, что хотелось зажать уши, только бы не слышать этого внутреннего вопля.