ТВ-инцидент

Вчера он на самом деле мог бы выжрать полпачки "Веронала", чтобы заснуть, как, собственно, и делал в последнее время — но теперь это кажется неважным, и Винсент на самом деле впервые за долгое время чувствует себя свободным.  Где-то там, в Висконсине, домик ужасов Эдди Гина, говорят, там мебель из кожи: натуральная бойня и музей в одном флаконе — но об этом репортаж уже сделает кто-нибудь другой.  Тема благодатная, люди еще даже не представляют, как любят насилие и секс.  Да, тема ходовая, а, главное, если мужика не поджарят на электрическом стуле, у него можно было бы и спросить.  Кто-нибудь другой, но уже не Винсент.  Всем этим займется кто-нибудь другой.  Сегодня, в Нью-Йорке, вживую и вмертвую.  О, об этом тоже будут говорить еще очень долго.  Кто-нибудь другой, но не Винсент. Когда-нибудь кто-нибудь другой. Герострата ведь забыть так и не получилось, а вот храм Артемиды — забыли. Что там сжег Герострат? Кто знает? Он что-то сжег. Геростратова слава. В конце концов, вот он, Винсент, на вершине, здесь, сейчас, и, наконец-то, он может насладиться этим в полной мере — лучше, ярче, еще ярче, еще лучше и, наконец, финал — самый яркий финал, самый лучший. Это заснимут камеры. Навсегда. Навсегда. Хотя, конечно, Винсента волнует и другое: это страшно? Точно не одиноко. Там будет куча народу. Не обидно, что ты один такой, неудачник. Нет, народу будет куча. Они будут чувствовать все то же, что и он. Наверное, это будет быстро. А насколько больно? Он причинял смерть столько раз, и он не знает. Вот в глазах был свет, и вот он погас. Это тайна. Больнее, чем стоматология, или смерть переоценена? Вы узнаете об этом сегодня вечером. Голова трещит от недостатка сна, и его немного потряхивает — как будто температура поднимается. Он простудился? Может, грипп? Но какая разница? Винсент замечает слезы только, когда смотрит в зеркало. Они текут потоком, как при аллергии, мимика не искажена, и выглядит это все странно. Это слезы счастья или печали? Или это все-таки аллергия? Может, грипп. Он утирает слезы и зовет гримершу, милую девочку, которая будет в первом ряду. Салли? Сара? Он, кажется, помнил это раньше. Все из-за недостатка сна. Блеск, свет, Боже, сегодня он станет сверхновой, он станет суперзвездой навсегда. Ни в чем не будет нуждаться. О, он проделал такой большой путь, спасибо маме, спасибо папе (до некоторой степени), всем спасибо! Главное, чтобы рычаг сработал — он скрыт, и Винсент надеется, что не забыл, где он — все от недостатка сна. Нажать на рычаг, и все. Невеликое дело. Тогда электроприборы обрушатся в воду, и все случится так быстро. Если их много, то напряжение выше? Поджарит ли их всех?  О, но сперва, наверное, остановится его сердце. Гроб хотелось бы открытый, но все остальное в сто раз менее зрелищно, так что в итоге Винсент славно придумал.  Всегда приходится чем-то жертвовать, Винсент, вот, принес достаточно жертв, чтобы оказаться на самой вершине. Теперь пора стать звездой первой величины. А они, как известно, взрываются. Кровь течет из носа. Он снова зовет гримершу, кажется, она все-таки Салли.  Прекрати, мать твою, разваливаться на части.  Все хорошо, все хорошо, все хорошо. Все пройдет отлично, красавчик. На самом деле, Винсенту куда лучше удается импровизировать, он никогда не готовится, но почему-то всегда знает, к чему речь должна прийти — это как чувство музыки. О, самое главное здесь — новая эра развлечений. Он действительно предлагает им всем войти в новую эру развлечений, стать ее апостолами, первыми вестниками, о, они развлекут всех. Он — пророк, а пророку и демагогу сказано идти на улицу и говорить открыто. Боже, Боже, его лучшая речь, или так только кажется? Потрясающе, и они смотрят на него. Мы любим тебя, Винсент! Вперед, Винсент! О, думает Винсент, надеюсь, здесь достаточно воды? — Вы готовы окунуться в новую эру развлечений?! Это — красиво, но это еще не конец. Еще немного, и он нажмет на рычаг, но еще немного.  Винсент слышит звук рвущегося кабеля над головой слишком поздно. Слишком рано. Впрочем, последняя его мысль скорее утешительная: он устал, и теперь можно, наконец, поспать. ***  Аластор постукивает когтями по барной стойке, притворно мягко, он делает так всегда.  Неестественная улыбка растягивает его губы, и Вокс впервые думает: а ведь это должно быть болезненно. — Ну надо же, — говорит Аластор. — Ты так боялся умирать один, что прихватил с собой кучу народу. Вот это неудача. — Они должны были снять об этом фильм, они должны были написать об этом книгу! Это же так охрененно! Но Аластор только пожимает плечами. Вокс уже немного жалеет, что рассказал ему это. И правда, что за чушь? — А ты? Как умер ты? — Смерть — довольно интимное дело. Не понимаю, зачем мне знать о твоей, приятель? Он облизывается, изо рта у него густо несет кровью. Вокс ощущает, как между его антеннами снова искрит ток. Теперь невозможно скрыть, когда ты злишься. Да и вообще башки нет. Башки нет! Как можно к этому привыкнуть?  — Ну-ну, — говорит Аластор. — Наверное, когда эта смешная штука упала на твою голову, она повредила что-то в твоей лобной доле. Это делает тебя таким жадным, таким несдержанным, таким ненасытным и таким тупым.  Знал бы ты, сука, думает Винсент, как я сдерживаюсь сейчас. Но Аластор это все, чем Вокс хотел бы быть. — Держу пари, — говорит Аластор. — Ты предпочел бы исчезнуть навсегда. Такой ход, столько усилий, такой позор и такая слава одновременно, наверняка, об этом столько судачили — а ты просто очутился здесь и все сначала. — О, держу пари, ты умер один, потому что ты ебаный мудак. — Нет-нет-нет, не хами мне! Аластор постукивает когтем по его экрану, извлекая звук, к которому Вокс все еще не привык. Это ощущается, но совсем не так, как прикосновения к коже. — Считай это скидкой для инвалидов, я думаю, твоя лобная доля и на самом деле повреждена — тебе было так тяжко жить, бедняжка. Наверняка, ты думал, что смерть — большое облегчение. Он смеется, его искаженный голос звучит в голове (в голове? нет башки!). Аластор смеется, потому что все это время он знал нечто, чего не знал Вокс. Но он-то этим, конечно, не поделится.