Часть 1

Такая миленькая, маленькая сука — аж тошно, но смотреть приятно. Сидит перед ним, как мормонская девчушка или даже мормонский пацан, учитывая костюмчик — не суть важно. — Я просто хочу знать, — говорит она своим звонким голоском. — Почему ты такой уебок, Вокс? Вокс разводит руками. — Не знаю, но, наверное, поэтому я оказался в аду. У нее сияющие глаза. Она злится, но глаза все равно такие звездные.  — Ты не развяжешь войну! — Я развяжу войну! Наверное, поэтому я окажусь в раю! — Я не думаю, что даже ты настолько монстр! Я не думаю, что ты не понимаешь! У ее голоса есть забавный, несколько даже порнушный эффект — постоянное придыхание. Ведет себя как пьяная из-за гипервентиляции. Она даже дышать правильно не умеет, какая прелесть.Но, да, среди босхианских монстров она на самом деле выглядит прерафаэлитской принцессой. Понятно, почему Вэл так озабочен поиском наиболее конвенционально красивых грешников для съемок — в конце концов, все скучают по тому, как это — быть живым. Воксу вот иногда не хватает его ебаной головы, например. — Слушайте, принцесса, — говорит он. — У меня правда много дел, я выслушал вас из уважения или вроде того, а теперь можете пойти домой, всплакнуть о горькой судьбе всего человечества, которая есть смерть, и потеребить вишенку своей подружки, что мило, но совершенно контрпродуктивно, как и все, что вы делаете.  Вокс разводит руками, но Чарли вдруг подается к нему, опирается на стол и заглядывает ему в глаза. Отсвет экрана делает ее лицо еще более бледным. — Я не верю, что ты такая мразь, — говорит она. — Ты хоть кого-нибудь любишь? — Шокера! — отвечает Вокс, не задумавшись ни на секунду. Чарли прикусывает губу. — Это неплохо, — говорит она. — Но он ведь даже не живой. — Для меня — живее живых. Да так-то подумать, и я тоже не живой, да и вообще мало кто вокруг... — Ты понимаешь, о чем я! То, чего она не знает — Шок.vav состоит из душ, ушедших вместе с ним, из поджаренных последователей (или культистов, неважно, но лучше последователей). Естественно, Вокс любит Шок.vav. Шок.vav принадлежит ему навсегда. Это его создание, целиком и полностью. — Шокер справится, — говорит Вокс. — Я бы на вашем месте не за него волновался. Принцесса хмурится. — Хотите найти ко мне подход? — Да, блядь, я хочу найти к тебе подход! Я хочу, чтобы ты остановился, потому что ты уничтожишь миллионы человеческих душ из-за своей алчности, и гордыни, и.... и всякой такой хуйни! На выдохе ей становится совсем уж тяжко, и кажется, вот-вот, глаза у нее заслезятся. — Потому что должен быть способ, — говорит она тише. — Чего тебе, блядь, не хватает? Какого хуя тебе не жилось, сука? — Войны, — он улыбается. — Да ладно вам, не надо делать такие грустные, щенячьи глаза. Ебать ее, наверное, все равно, что ебать лабрадора. — Я хочу отомстить, — он прикладывает руку к сердцу, скрытому среди проводов. — За наших сестер и братьев грешников. — Да тебе насрать! — Это мой народ! — Это мой народ! — Вот, принцесса. Мы с вами уже обозначили общие точки. Так значит, это ваш народ? — Мой! И ты причиняешь им зло! Огромное зло! — А я вижу его как благо! — Это аморально! — Жизнь в существе своем есть нечто аморальное, — говорит Вокс, а затем едва не прикусывает язык. Аластор (сука, сука, сука!) сказал ему это когда-то. Жизнь — есть нечто аморальное, жизнь пожирает жизнь, и ничего кроме этого в ней нет. Экран подергивается рябью, и последние звуки, которые Вокс произносит, тонут в белом шуме. Дурацкая привычка запоминать псевдоинтеллектуальную херню. — Так у нас переговоры или нет? — спрашивает Чарли. — Не совсем, принцесса. Но мне нравится слушать, как вы ноете. — Ты сказал, мы нашли точки соприкосновения. Мой народ. — Да-да-да, — Вокс вываливает синий язык — единственное плотское, что есть у него на лице. — Разумеется, есть одна тема, не знаю, как вы отнесетесь к ней, одно перспективное направление. Она внимательно ждет, будто Вокс сейчас кинет ей мячик. Провода вырываются почти помимо его воли. Опутывают ее колени и разводят их в сторону так, что можно увидеть шов на ее симпатичных красных брюках. Чтобы потрахать ее пальцами (наверняка ее любимый жанр) придется надевать перчатки. Анатомия грешника и должна быть неудобной. Просто после смерти тайное становится явным — невозможно прикосновение без причинения боли.  Но она ведь этого, если подумать, не заслужила. Чарли реагирует, наверное, на полсекунды позже, чем следовало бы, и это очаровательно. В первый момент лицо ее такое растерянное, такое, словно она готова сдаться, но затем глаза загораются красным, вихрь подхватывает ее тяжелые, светлые волосы. — Какого хрена ты делаешь?! Уууу, жуткая! Хотя смешно, конечно. Она еще не особенно хорошо управляет своей силой, может быть, даже не знает о ней в полной мере. Она ее не заслужила, как Вокс заслужил свою (о какую силу он заслужил!), а родилась с ней, а потому ей неоткуда взять представления о своих границах. Но он отпускает ее.  Принцесса тут же сводит колени так, что они стукаются друг о друга.  — Выходите за меня замуж, принцесса! — Пошел ты на хер! — Серьезно! Я серьезно! Я настоящий, прям настоящий король ебаного ада! А вы станете моей королевой! Транзит власти пройдет легко и приятно! Легко и так приятно! Вас наверняка давно хорошенько не трахали! Я серьезно! Это последнее предложение! Ночная кукушка дневную перекукует, и все такое! Переубедите меня, принцесса! Она опрокидывает стул и идет к выходу. Вокс смеется и смеется, и не может остановиться, нет, ну это умора. — Конченная ты тварь! — говорит Чарли. Только у двери вдруг она останавливается. Рожки исчезают, вихрь вокруг нее успокаивается. Она оборачивается к Воксу. — Слушай, — говорит Чарли. — Один вопрос. — Серьезно ли я? О да, я серьезно! Но она не злится, совсем нет, как водой ее окатили. В глазах спокойное и живое любопытство. — Как это было — умереть? — спрашивает она. Ну да. Она живет среди мертвых людей, но она еще никогда не умирала.  Вокс замирает, образ принцессы исчезает за экраном загрузки. Ну да. Смерть.  Но почему-то ему хочется ответить честно. Чарли бывает обезоруживающей. — Да так, — говорит он. — Три из десяти, не советую. Но мне пробило башку, а затем электричество отключило мое сердце. Ничего особенного, даже не особенно больно — зубы мудрости рвать больнее. И жизнь перед глазами не пронеслась. Так, как будто выключили свет. — Ясно, — говорит Чарли. Все ее повадки цирковой собачки, маленького пуделя, забыты. Становится понятно, что она никогда не была в полной мере человеком. — А ты рад, что свет включили? Для наглядности Чарли щелкает выключателем пару раз. — Да-да, — говорит Вокс. — Точно, красотка! И тут я, конечно, все осознал! Это имеет таку-у-у-ую ценность, ну такую ценность! Второй шанс! Это хороший ход, правда, и тут его охватило евангельское безумие, и он раздал имущество бедным, остановив, хотя бы со своей стороны, все несправедливости в мире, оооо, свет, сияющий в Бекенгемшире и раскрытие причины всякого рабства! Ебаная ты комми!  — Да нет, — говорит Чарли. — Ты идиот. Я говорила не о том, что ты злющий богач, и даже не о войне. Но я думаю, что ты все понял. А Вокс все смеется и смеется, пока на экране не выступает нечто влажное — не то слезы, не то слюна.