Глава четырнадцатая - Придумайте название сами

Лучи послеполуденного солнца, проникая сквозь окно гостиной, отливали тусклым пыльным золотом, на большом раскладном диване Мария лежала совершенно неподвижно, укрывшись толстым недзеговым одеялом. Почти неподвижно, легкая ритмичная дрожь пробежала по ее телу, дрожь, которую она старалась сдержать в своем уютном убежище. У нее перехватило дыхание, тихий звук был заглушен низким гудением стаблика, доносившимся из технического отсека. Кончики ее пальцев, скользкие и скрытые под одеялом, медленно и настойчиво описывали круги по тонкой черной ткани леггинсов. Она специально выбрала их с завышенной талией, мягкие, как масло, и, что самое главное, она отказалась от трусиков, непосредственное ощущение было главным. Шов леггинсов обеспечивал достаточное трение о ее набухший клитор, сводящее с ума, идеальное давление, от которого ее пальцы на ногах подогнулись под носками. Она болезненно ощущала собственное тело. С каждым ее неглубоким вздохом тяжелая, налитая грудь прижималась к футболке и одеялу с внутренней стороны. Ее задница, круглая и пышная, слегка дернулась на диванных подушках, а бедра непроизвольно слегка толкнулись в ее собственную руку. Желание превратилось в сжатую пружину в животе, тугую и горячую, молящую об освобождении, она была так близко, еще несколько минут этой восхитительной тайной пытки. Рука Марии замерла, прижатая к пульсирующему теплу между ног. Сердце бешено колотилось о ребра во внезапной, пугающей тишине. Пожалуйста, не входи... Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! - Мария? - позвал я. Голос ее отца превратился в низкий рокот. - Ты в порядке? Весь отсек трясется. - Fick mich mit einem Landschiffschiff in den Arsch! - Она крепко зажмурилась, желая, чтобы ее тело стало каменным и выдавила из себя голос, стараясь говорить непринужденно, но почти сдавленно. - Я в порядке, папа. Просто… прохладно. Она услышала, как он вошел в комнату. Она чувствовала его пристальный взгляд на покрытом одеялом комочке, которым была она сама. Воздух казался напряженным, густым от запаха ее собственного возбуждения, который, она была уверена, исходил от нее. Чувствовал ли он этот запах? Эта мысль была унизительной и, к своему стыду, вызвала новую волну скользкого жара между ее бедер. - Ты уверена? - спросил он, и в его тоне прозвучала отеческая забота. - Ты ничем не заболел? - спросил он. - Да, конечно… - выдохнула она, выдавив из себя легкий смешок, который даже для ее собственных ушей прозвучал фальшиво. - Просто... смотрю шоу. По-настоящему увлеченно. - Это была жалкая ложь. Вирт-модуль даже не был включен. Последовала долгая, мучительная пауза. Она представила, как он стоит там, уперев руки в бока, склонив голову набок, как это бывало, когда он что-то обдумывал. Ее собственная рука, зажатая в тисках отчаяния, дернулась. Потребность была почти физической. Каждое нервное окончание под ее пальцами требовало этого последнего прикосновения. Наконец, половицы снова заскрипели, когда он переместил свой вес. - Хорошо. Что ж, ужин через час. Не залегай тут, а то уставилась в свой вирт, вместо того чтобы сходить в клуб и потрахаться с... - Отец осёкся, поняв что его понесло куда-то не туда и продолжил строгим голосом - Только попробуй! Месяц на улицу не выйдешь! - Пап, какая улица? Я там никогда не бывала без бронированного атмосферного истребителя с толпой охраны! Куда уж там выходить… - Ах, да, точно… Тогда… Ой всё! Кончай! - С этими словами отец вышел из комнаты. - Как скажешь. - прошептала она едва слышно. Она слышала, как его шаги удаляются по коридору, щелчок закрывающейся двери его кабинета был самым приятным звуком, который она когда-либо слышала. В ту секунду, когда звук затих, плотина прорвалась, из ее горла вырвался прерывистый вздох, её рука снова задвигалась, но не медленными, дразнящими кругами, как раньше, а с неистовой, настойчивой целью. Два пальца с силой надавили на гладкую черную ткань, мгновенно найдя клитор, облегчение было таким сильным, что почти причиняло боль. Она выгнула спину на диване, одеяло упало с ее плеч, обнажив раскрасневшуюся грудь Больше не нужно ждать, другая ее рука скользнула под рубашку, обхватив грудь, большой палец грубо провел по соску, пока тот не превратился в твердый, ноющий бугорок. Она ущипнула его, и острое ощущение пронзило ее насквозь, смешавшись с бешеным ритмом движений другой руки. Теперь ее бедра начали двигаться по-настоящему, уже не так плавно, заставляя ее сопротивляться собственным прикосновениям. Тихий, влажный звук ее пальцев, раздирающих леггинсы, наполнил тихую комнату, ткань промокла и прилипла к ней, став второй кожей, отражающей ее собственное отчаяние. Ее разум был раскален добела, сосредоточенный только на нарастающем давлении, на скручивающейся тесноте, которая вот-вот должна была взорваться. Все ее тело напряглось, от беззвучного крика ее губы широко раскрылись, когда оргазм захлестнул ее, волна за волной чистого, бездумного наслаждения. Ее спина яростно выгнулась, бедра сомкнулись вокруг ее собственного запястья, а ее лоно сжалось в пустоте, пульсируя в необузданном, электрическом экстазе. Перед ее глазами вспыхнули звездочки, ощущения были ошеломляющими сокрушительная хватка ее собственной руки на груди, грубое, совершенное трение о ее сверхчувствительный клитор, беспомощное покачивание бедрами, когда она кончала. Она рухнула обратно на подушки, обессиленная и опустошенная, на ее коже блестели капельки пота, ее дыхание было прерывистым и громким в тишине дома. Последствия ощущались в ней, как восхитительный, дрожащий толчок, она лежала, обнаженная, одеяло задралось до талии, влажное пятно на леггинсах было явным свидетельством того, что она только что сделала. Риск, страх быть пойманной только сделали кульминацию более сильной, более недозволенной.