Глава вторая

Зазвенел будильник. Он был для Ло, не для Рэя. Рэй вставал сам куда раньше нее, еще когда солнце едва показывалось из-за края земли. Он терпеть не мог ночь за то, что нужно было спать. Она же простонала — м-м-м-м, что значило: еще минутку! Или — да черт бы вас побрал! Она совсем не хотела просыпаться, и Рэю пришлось как обычно подойти и сдернуть с нее одеяло. — Ты покойник! — завопила она, тут же вскакивая и садясь на кровати. — Ясно?! — Да, да, — пробормотал Рэй и грубо схватил ее за лодыжку, потащив на себя. — Пищи громче, малявка, я тебя не слышу. Ло завопила, брыкаясь и лягаясь, как дикий стригун, но тщетно, Рэй был сильный, пусть и не слишком высокий. Он легко скручивал годовалых жеребят, чтобы клеймить их. В его крепких смуглых руках безуспешно бились, силясь вырваться, взрослые кони, которых он объезжал. Он легко совладал с девчонкой четырнадцати лет и почти совсем стащил на пол, вспоминая себя в ее возрасте. Он никогда так долго не спал. И у него никогда не было ни собственной комнаты, ни такой мягкой кровати с фирменным постельным бельем, таким, чтоб комплектом: по совести, у него никакого белья вовсе не было. Как хорошо, что у Ло все это есть, подумал Рэй, любовно лохматя девчонке черные волосы. Он и она были похожи, будто отец и дочь, но он ей был только родным дядей. Она же считала его кем-то вроде старшего брата, скорее, и при всех звала по имени, но если он ее наказывал или она хотела ему досадить, ехидно говорила: дядя Рэй? Ох, его это раздражало. — Ты опоздаешь в школу, — сказал он, кончив с ней возиться, и отпустил лодыжку. — Вставай, завтрак готов. — Можно я не поеду? — заныла Ло. — Нет, нельзя. Я наконец хочу отдохнуть от тебя после каникул. Насупившись, она яростно швырнула в него подушку, но он поймал ее одной рукой не глядя и улыбнулся. — Ты понимаешь, что я сейчас ее разорву, а все перья оттуда высыплю прямо на тебя? — вкрадчиво спросил он и сделал к Ло тихий шаг. Ту с места словно сдуло. Она вылетела в коридор мимо Рэя. Хлопнула дверь ванной комнаты. Рэй Коста усмехнулся, помял подушку в руках и бросил ее на кровать. Он окинул взглядом спальню. Здесь был настоящий бардак, но девичий, милый. Рэй всегда ворчал, почему Ло такая грязнуля, почему никогда не могла заправить кровать, не разбрасывать вещи по полу, почему ее карандаши и уголь валялись на кухонном столе — но откровенно говоря, ему было по сердцу, что девчонка оставалась в четырнадцать обычным подростком, которому спокойно можно было устраивать дома бардак, а из бед она знала только надоевшие уроки в школе, или если он не покупал ей какую-нибудь новую крутую шмотку, или если она дулась, что он запрещал ей встречаться с мальчиками, а у крутых девчонок вроде Линдси Сьюэлл уже были парни. Он прошел к окну и открыл его настежь, чтобы солнце и утренний воздух освежили здешний, застоявшийся с ночи. Подставив лицо прохладному ветру, Рэй закрыл глаза и поморщился. Как вспышка далекого, мрачного воспоминания из самых темных глубин разума, возникла затканная алым светом фигура, метнувшаяся на дыбы — и Рэй услышал страшный трубный рев и ржание, похожее на низкий рык. Он тут же открыл глаза и потер переносицу. Надо снова, что ли, пить снотворное, иначе он так свалится. Как тогда будет работать? Восемнадцать лет назад он занялся этим ремеслом — ловлей пегасов — и делал то, что должен был, на отлично. Старик Хэм давно уже ушел на покой; остаток дней он провел почти в блаженном неведении, что способен накласть себе в штаны дважды в день и даже не поморщиться, ему-то что? Он думал, что Рэй — его покойный сынок Дэниел, и часто называл по этому имени, а Рэй устал напоминать, кто он такой, поэтому откликался на любое имя, каким позовут. Если у старика мозги набекрень, как ему внушить, кто ты такой, и стоит ли это делать? Только зря время потеряешь. Хэма нет уже много лет, он ушел, когда Рэю было двадцать два; с тех пор Рэй справляется сам. В долине всего три человека, ловящих пегасов. Так мало, потому что занятие это небезопасное, и для него нужна не только крепкая рука, но и крепкий разум, чем он, индеец дакота, был наделен от поколений таких же, как он, невозмутимых, спокойных людей. Новички, пришлые и охочие до денег, тоже появлялись в долине, но ненадолго: кто-то из них уходил ни с чем, другие исчезали, третьих прогоняли они сами, пегасовые мустангеры. Хотя между ними тремя была конкуренция, но была и солидарность, и когда требовалось объединиться против таких вот рвачей, которые жадно поглядывали из других мест на их табун, они объединялись и задавали неплохую трепку. Это были дни перемирия, и они действовали сообща: Рэй Коста с ранчо Сильвермун, Алан МакКолл с Красных Вод и старая Джейн Досон с ранчо Досонов. Рэю нравились эти дни. Он мало с кем общался в городе или с других ферм, а с этими двумя ему было хотя бы интересно. Они и дружили, и соперничали. Каждый стремился превзойти двух других мустангеров и урвать большой куш. У каждого были свои клиенты, нередко постоянные, и никто не мог никого ни превзойти, ни уделать как следует, но все это Рэй воспринимал как часть своей жизни, которой он не хотел бы лишаться. Если так подумать, Хэм говорил, что прежде, когда он был ребенком, в долине промышляло много охотников на пегасов, и что теперь? Осталось только трое, потому что казавшиеся бесконечными огромные табуны слишком быстро иссякли. — Каша?! — завопила Ло с кухни, и Рэй закатил глаза. Он поспешил к ней, пока она не выкинула его завтрак, чего доброго, в знак протеста, что не будет это есть. У нее сейчас самый бешеный возраст, да еще первый учебный день. Ладно, за это он даст ей скидку. Этой девчонке хотя бы капельку внимательности. — Вот. Он поднял полотенце, которым накрыл тарелку, чтоб сохранить тепло, и Ло смущенно что-то проворчала. Ее любимые модные вафли с сиропом. Он сделал их в вафельнице, которую Ло выпрашивала на конец года, но так и не научилась ею пользоваться — читай, ей было лень — и отбивать потраченную двадцатку пришлось самому Рэю. Без вафельницы он бы легко прожил, но Ло очень канючила. Ему было приятно сделать ей какой-нибудь подарок; забота его всегда была мужской, неуклюжей, но случайными подарками он напоминал о своей грубоватой, неумелой любви: ему нравилось, когда он мог приехать в магазин и купить все, что нужно, хотя знал, что нуждался в очень немногом, и не имел привычки чем-то затовариваться, но никогда ничего не жалел для Ло. С самого её младенчества не жалел. Пока он ел кашу, а она жевала вафли, на фоне бормотал телевизор. Утренние новости, прогноз погоды. Ничего дельного. Погруженный в свои мысли, Рэй пропустил вопрос, и только когда Ло потянулась через стол и толкнула его руку, отмер: — Чего тебе? — Ты заберешь меня из школы? — недовольно переспросила Ло. Рэй покачал головой и опустил взгляд в тарелку. — Нет, не смогу. Сегодня работы много. — Ну конечно, — саркастично откликнулась девчонка. Несносная, неугомонная, совсем еще, по сути, глупая. — Встретишься со своими богатенькими живодерами и будешь разводить их на деньги? — Ло, — терпеливо сказал Рэй. — Полегче на поворотах, ладно? Он не стал бубнить, что без работы ничего этого бы не было: ни дома, ни ее любимых вещей, ни машины, ни еды. Он ненавидел, когда бубнили ему самому, и не утруждал себя тем же; в чем-то с Ло он был согласен — эти люди тоже ему не нравились, они были живодерами, тут она высказалась метко. Но она не менее метко добавила, что живодерами они были богатенькими, и это многое меняло. Совесть в доле, что поделать. — Можно было бы зарабатывать на другом, — тихо сказала Ло и отложила недоеденную вафлю. Рэй вздохнул. — Например, на чем? — Мало ли. — Она дернула плечами. — Мало ли. Ты хороший объездчик. Устройся в какую-нибудь компанию. — Диких мустангов ты не жалеешь? — усмехнулся Рэй. Ло насупилась. — Ты же знаешь, что с ними этого не делают. Да, он знал. Его работа всегда была предметом пикировки между ним и Долли. Он понимал, что девчонка молода, что она всех жалеет, и весь мир пожалеть готова тоже, чтобы он был добрым и наивным — наивным как она сама, но знал на своей шкуре, что справедливости нет, добро относительно, а жизнь состоит в повседневной борьбе, которой Ло пока что просто не видит и, даст Бог, не познает никогда. Он встал, отнес тарелку в раковину и начал мыть посуду, старательно работая над чашками и ковшиками губкой. Он терпеть не мог грязной посуды, не был приучен к беспорядку; даже в сарае и конюшне у него все было на своих местах, хотя сам, по виду, казался человеком небрежным. Он повернулся к девочке спиной, давая понять, что разговор окончен и он не будет ни спорить, ни пререкаться. Это бессмысленно. Сотрясать воздух попусту он не любил. Ло потихоньку кипела от желания высказать все, что думает, но вот, вздымая тучи пыли, по тенистой дороге под крышей из деревьев, плотно сомкнутых друг с другом кронами, точно крыша тоннеля, показался желтый школьный автобус. Ло молча встала: — Я за собой после школы помою. Рэй промычал: угу, и сложил ее в раковину, а потом вспенил губку. Ло вышла из кухни, подхватила с пола в прихожей рюкзак и хлопнула дверью. Рэй из окна над раковиной хорошо видел, как неохотно его то ли сестренка, то ли дочка — он сам так и не понимал, кто она ему в большей степени — поплелась к автобусу, с шипением открывшему дверь-гармошку, и когда исчезла внутри, выдохнул: дома стало тихо, но скучно. А как было хорошо на каникулах. Сняв с плеча вафельное полотенце и погрустнев, Рэй взялся вытирать посуду. До встречи с новыми покупателями оставался какой-то час, но торопиться было некуда.

***

За окном автомобиля скользила Великая равнина, похожая на бескрайнее золотистое море; когда-то на землях этих, читала Наоми, и впрямь были мелководные моря, но семьдесят миллионов лет назад они исчезли, и теперь они с Вирджилом ехали на джипе по иссякшим руслам древних подводных рек давно исчезнувшего царства глубины и мрака. Августовская жара скоро должна была перетечь в такое же душное индейское лето. Чарли был немногословен. Он думал о своем; ему хотелось скорее добраться до ранчо Сильвермун. В Северную Дакоту из штата Мэн они приехали только за этим. Он размышлял о том, что предстояло — это всегда отнимало много сил, и каждый раз Чарли казался Наоми постаревшим, вымотанным, едва не чужим, и глаза его пугали больше всего — две тусклые черные точки на красивом породистом лице, и было в них выражение такое странное, точно в нем что-то давно уже умерло. Но, тем не менее, пускай это приносило ему столько страданий, пускай после он почти уходил в себя на несколько месяцев, чтобы постоянно творить, но он шел на это осознанно и с радостью. Наоми содрогнулась тем вечером, неделю назад, когда он обнял ее дома, вернувшись с ужина с издателем, и прижал к себе, шепнув на ухо: — Я получил контракт, и у нас билеты в Дакоту. Ты никогда прежде со мной не ездила, теперь я хочу, чтоб ты сама на все посмотрела. Это невероятно…. И поцеловал ее в шею. Наоми захотелось вдруг передернуться, будто чужие губы трогали ее; будто это был не ее муж, а кто-то другой — что-то другое — и неохотно сказала: — Не думаю, что мне это будет интересно, Чарли. Лучше съезжу к родителям в Коннектикут; я давно там не была. Она подошла к туалетному столику и присела за него. Снятые серьги она спрятала в шкатулку, делая вид, что сосредоточена на собственном отражении — лишь бы не на Чарльзе, не на его потемневшем, охваченном странной жаждой лице. — Брось! Неужели ты опять все пропустишь? — он обнял ее со спины и склонился, чтобы поцеловать за ухом. Будто кожи ее коснулись трепещущие крылышки мотылька: вот что ощутила Наоми и содрогнулась. Ее гладкий узел, в который она забрала черные густые волосы, распался, потому что Чарли вынул из них шпильку, такую длинную и острую, что ей впору можно было проткнуть насквозь шею. Почему она подумала об этом? Почему содрогнулась? Наоми не знала тогда, что за страх охватил ее, но она не посмела пошевелиться, когда Чарли с поцелуями продолжил уговаривать, и согласилась, только чтобы это прекратилось. Тот вечер и то чужое, что поселилось в нем, казалось Наоми странным и пугающим, и теперь казалось наваждением. Здесь, среди залитой солнечным светом равнины, подобные страхи были беспочвенны; Чарли был только самим собой, Чарльзом Эшли Ханемом, а она, будущая миссис Ханем, возлюбленная известного модного писателя, ехала в арендованном новеньком джипе и думала, зачем она здесь. Зачем он притащил ее сюда. Они ехали больше двух часов из города и порядочно устали в дороге, а утро перевалило свою первую половину, и по всему диску земли, раскинувшейся под лазоревым небом, прокатилась незримая волна жара. Потягивая через соломинку коку из стеклянной бутылочки, Наоми поморщилась: скорее бы приехать и освежиться. — Надеюсь, там есть ванна или что-то около того? Чарли усмехнулся, поправив на переносице темные очки. — Детка, там нормальный обычный дом; считай, почти отель. Не Бог весть что, конечно, но уж порядочная уборная найдется. Она вздохнула и отвернулась, скучающе глядя на однотипный пейзаж, все тянущийся перед глазами, как необозримое полотно, вытканное чьей-то неутомимой рукой. Чарли включил радио; с помехами, но оно тихо-тихо заиграло. Он с удовольствием стал мурлыкать какую-то песенку, и она не сразу, но узнала и включила громче. Это был Принц, «Когда плачут голуби». Если хочешь, найди то фото, Где нас с тобой повенчал поцелуй. Пот с твоего тела покрывает меня: Можешь ты, милая, это представить? Вдали показался съезд. А вдали — зеленая пелена, похожая на мираж. И еще дальше — рыжие скалы, словно каньон из старых спагетти-вестернов. Странный жар от равнины проник сквозь тело Наоми, и она стала тоже разморенной, соленой от пота и томной, и едва шептала одними губами, утопая в дрожащем мареве душного, зыбкого, плотного воздуха — протяни руку и потрогай, и он будет словно вязкое желе. Только представь наш задний двор, Весь в океане цветущих фиалок. Звери стали в диковинные позы; Они чуют жар; чуют жар между мной и тобой. Чарли был здесь, и она могла коснуться его запястья, покрытого тонким калифорнийским загаром и золотистыми штрихами коротких волосков. Он был здесь, а в ней ни один мускул от этого не дрогнул. Откинув затылок на кожаный подголовник, она прикрыла глаза, и даже так, вслепую, ощутила благословенные прохладные поцелуи, когда машина заскользила под сенью деревьев, как под куполом. Как ты можешь просто бросить меня В этом мире, таком холодном? Может, я слишком требователен Или слишком дерзок, как мой отец? Может, ты как моя мать — Она была всем недовольна… Почему мы кричим друг на друга? Это звучит так, будто плачут голуби. Дорога нырнула вниз, у джипа была хорошая подвеска, но Чарли и Наоми все равно тряхнуло. Солнце и небо весело мелькали за листвой, за кронами, и Наоми улыбнулась им, высунув руку в открытое окошко. Она пыталась поймать растопыренными пальцами и ладонью тугой шарик воздуха, который ударял в нее, чем быстрее ехала машина. Ей казалось, она могла дотянуться и до веток, и до низких кустарников, которые перекидывались петлями на деревянные балки здешнего высокого заграждения. Вдруг вдали, на тенистой лужайке, по которой пятнами бликовало солнце, она увидела пасущихся лошадей и встрепенулась. — Да, детка, уж скоро приедем, — равнодушно сказал Чарли и выкинул окурок из открытого окна. Все это его не впечатляло и в четвертый раз, но не впечатлило даже когда он был здесь впервые. Вдали показалась серая крыша просторного дома о двух колоннах и широкой террасе, и Чарли охватили воспоминания. Он в задумчивости приближался к Сильвермуну и приближал то необратимое, что должен был сделать.