Часть 1

Сюэ Ян был уверен, что он остался рядом с Сяо Синченем только ради мести. Он говорил это часто. Сначала про себя, потом и вслух — чтобы слова звучали убедительнее. Если повторять достаточно долго, любое утверждение перестаёт казаться сомнительным и становится фактом. Это было временно. Разумеется, временно. Кто вообще в здравом уме станет жить в похоронном доме с двумя слепцами? Он просто ждал удобного момента. Но время шло, день сменял день, год — год, и они прожили вместе почти три года. Странно: он не помнил, чтобы собирался задерживаться так надолго. Сначала всё было просто. Он и правда мстил, делал то, ради чего остался и ему нравилось — так, по крайней мере, он себе объяснял, — что чистый, праведный даос постепенно становится похож на него самого. На человека, над которым Сяо Синчень когда-то возвышался. Которого глубоко презирал. Который не заслуживал ни его времени, ни внимания. А потом появились обычные ночные охоты и возвращения под утро, усталость, от которой мысли становились тише. Починка крыши — потому что она протекала. Готовка — потому что иначе было нечего есть. Покупки — потому что Сяо Синченя из-за слепоты вечно норовили надуть, а это было попросту неприемлемо. Не потому что Сюэ Яну было не всё равно. Просто несправедливо. Разговоры у костра. Уютное молчание между ними. Со временем он заметил, что стал реже причинять вред другим — не сразу, не в один день, а постепенно, так постепенно, что сам не заметил. И это его не насторожило. Совсем. Он говорил себе: просто необходимость исчезла, так бывает. Даже слепышка А-Цин раздражала уже не так сильно. Но это не значило, что он смягчился. Нет-нет. Просто обстоятельства поменялись. Всё казалось устойчивым, пока не появился этот сучий заклинатель. Дальше Сюэ Ян помнил только злость — острую, почти приятную. Как он посмел вернуться? Как посмел вообще что-то говорить после того, как когда-то выгнал Сяо Синченя, забрав себе его глаза? И А-Цин. Девчонка, которая столько лет водила всех за нос и, как оказалось, вовсе не была слепой. Она всегда была не к месту — смеялась не тогда, когда следовало, и видела слишком много. Конечно, она всё рассказала Сяо Синченю. Сюэ Ян пришёл домой с покупками. Это он помнил точно. А дальше — нет. Ему показалось, что Сяо Синчень ударил его мечом. Боль была неожиданно резкой. Утром даос ещё улыбался ему тепло, называл дорогим другом, говорил спокойно и мягко. А потом — тот взгляд. Отвращение, которое ничем не спрячешь. Сяо Синчень и не пытался. Сюэ Ян говорил себе, что ему всё равно. Он всегда говорил себе именно это. Но глубже, там, куда он сам редко заглядывал, жила надежда — что его поймут. Хоть кто-нибудь. Особенно хотелось, чтобы понял Сяо Синчень! Почему Сюэ Ян и сам не знал. — Весело было? — спросил даоджан, когда Сюэ Ян наконец переступил порог. — А то, — Сюэ Ян растянул губы в улыбке, которую Сяо Синчень всё равно не мог увидеть — и всё равно улыбался. — А как же иначе? Сяо Синчень всегда хотел разложить всё по полочкам, докопаться до сути. Или, может, Сюэ Ян просто видел его таким. — Хочешь узнать, как я лишился пальца? — спросил он вдруг. — Ты ведь любишь истории. Сяо Синчень отказался. Но Сюэ Ян рассказал всё равно — про ребёнка, про сладости, про повозку и колесо, которое медленно, мучительно медленно проехало по руке. Ребёнку просто хотелось конфету. Он объяснял всё именно этим — тем днём, когда ему было семь. Потому что для ребёнка, выросшего на улице, тот день значил не просто потерю пальца. Это была граница между жизнью и смертью. Он выжил — и с тех пор мир стал понятным. Жестокость — это порядок. Месть — справедливость. Иногда Сюэ Яну казалось, что он просто выучил эти слова и повторял их слишком долго, пока они не срослись с ним самим. Он не был уверен, что помнит всё правильно. Но это не имело значения. Важно было не то, как всё произошло, а что из этого вышло. Сяо Синчень слушал молча, не перебивая, — а потом заговорил, и голос его звучал ровно, но твёрдо. Он говорил о мере. О справедливости. О том, что один палец не стоит стольких жизней, что пятьдесят смертей — это слишком много. Сюэ Ян рассмеялся коротко, почти беззаботно. — Палец был моим. А жизни — чужие. Сколько бы я ни убил, всё равно будет мало. Логика казалась ему безупречной. Сяо Синчень спрашивал про храм Байсюэ, про Сун Цзычэня и остальных, и Сюэ Ян отвечал. Он был уверен, что говорил правду. Он сказал, что всё это ошибка самого Сяо Синчэня: не стоило вмешиваться в то, чего не понимаешь, не надо было выходить в мир, если не знаешь, как он устроен. Наставница Сяо Синченя была умнее — она держалась в стороне, на далёкой горе, отрешившись от мирских забот. Сяо Синчень не понял. Или не принял. Сюэ Ян совсем не расстроился. Он ведь ненавидел Сяо Синчэня, и эта ненависть была взаимной. Так было проще. Так было правильно. — Меня от тебя тошнит, — сказал Сяо Синчень тихо. Тише, чем всё, что говорил до этого. А потом, помолчав, добавил: — И от себя. Что не увидел раньше. Сюэ Ян рассмеялся — слишком быстро, чтобы это можно было принять за настоящий смех. Он сказал себе, что ненавидит Сяо Синчэня именно за это: за неудобную, режущую чистоту, за уверенность, которая не нуждается в доказательствах, за веру в то, что добро что-то меняет — даже когда очевидно, что не меняет ничего. Его это не задело. Просто смех вышел слишком громким. Но имеет ли Сяо Синчень право судить? Даоджан ведь тоже убивал — просто не видел. Он сам выбрал слепоту. Сам. Сюэ Ян рассказывал долго. Он умел говорить. Сяо Синчень спорил сначала уверенно, потом всё тише. — Ты меня обманул, — наконец сказал даос, поражённый до глубины души. — Конечно, — ответил Сюэ Ян. — Я всегда тебя обманывал. Он хотел, чтобы это прозвучало легко. Не вышло. Сюэ Ян предложил доказательства — поговорить с тем, кто стоял у него за спиной. Он не уточнял, о чём. Это было лишним: звука меча оказалось достаточно. Фусюэ. Меч Сун Цзычэня. Сяо Синчень говорил всё меньше, а потом замолчал совсем. Когда его не стало, Сюэ Ян повторял себе: так даже лучше. Мёртвые послушнее живых — не задают вопросов, не осуждают, не отворачиваются, не уходят. Даоджан теперь его и останется с ним. Он говорил это медленно, раз за разом, как заклинание. Но тишина в доме оказалась слишком громкой. В похоронном доме впервые за все эти годы стояла настоящая тишина. А-Цин сбежала. Сяо Синчень лежал так, будто просто спит, только лицо у него стало нездорово-белым. Сюэ Яну не хватало тепла. Простого, человеческого тепла — того, что он годами получал от Сяо Синченя, сам того не замечая. Только теперь, глядя на неподвижное лицо, он понял, чем это было. Он всё подготовил. Сюэ Ян был уверен, что сможет его вернуть — уверенность была твёрдой, удобной, почти счастливой. Он сменил повязку, пропитавшуюся кровью, на чистую: Сяо Синчень любит порядок, белое должно оставаться белым, так правильно. Рисовал талисманы ровными, точными линиями. Ставил лишнюю чашу за столом. Готовил на двоих, убеждая себя, что всё скоро вернётся на круги своя — нужно лишь немного терпения. Немного времени. Всего лишь времени. Конфета лежала в кармане — та самая, что Сяо Синчень дал ему утром того дня. Сюэ Ян развернул её, поднёс было ко рту — и передумал. Положил на край стола. Он съест её потом. Он проверял талисманы снова и снова, не понимая, почему ничего не происходит. Наверное, нужно больше времени. Всегда нужно чуть больше, чем кажется. Он злился — и это было нормально, злость помогала думать. А потом вдруг понял. Мысль показалась очевидной, почти смешной в своей простоте: мешочек для захвата духов. Как он мог забыть.? Сюэ Ян улыбнулся лёгкой, уверенной улыбкой. Сначала всё шло правильно. Талисманы легли ровно, ни одного лишнего штриха. Он сел и стал ждать. Тишина тянулась и тянулась. Это нормально, — сказал он себе. Духи не спешат. Они всегда так. Он сел, потом снова встал. Проверил круг ещё раз — и ещё. Поправил один талисман, едва заметно, чтобы не нарушить гармонию. Так было лучше. Или нет? Прошло то ли слишком много времени, то ли слишком мало — он уже не был уверен. Пересчитал вдохи, сбился, начал заново. Конфета всё ещё лежала на краю стола. Он старался на неё не смотреть. Почему ничего не происходит? Наверное, он что-то упустил — какую-то мелочь, пустяк. Так бывает. Он сжал мешочек крепче, чем нужно, и улыбка вернулась — напряжённая, слишком быстрая. — Сейчас...Сейчас ты вернёшься. — повторил он, и голос сорвался уже на втором слове. Слова повисли в пустом доме. И впервые за всё это время Сюэ Ян подумал, что тишина — не пауза. А ответ. Он тут же отогнал эту мысль. Мысли ведь тоже иногда врут. — Сяо Синчееень! Голос ударился о стены похоронного дома и вернулся обратно — чужим, хриплым, надломленным, будто принадлежал не ему. Сюэ Ян резко выдохнул и рассмеялся — коротко, хрипло — и отвернулся первым. Потому что если смотреть дольше, можно было увидеть то, что он пока не готов был признать. Прошло восемь лет. Или больше. Или меньше — теперь это уже не имело значения. Сюэ Ян продолжал жить в городе-призраке, в похоронном доме. Он отомстил всем, кто, по его мнению, был виновен в смерти Сяо Синченя. Сун Ланю, А-Цин, жителям города И, Чан Пину. Он был уверен, что никого не забыл — хотя иногда всё же сомневался. И всё равно не оставлял надежды. Она оказалась вещью упрямой — не требовала веры, только привычки. Ему просто нужен был Старейшина Илина. Тот сумеет собрать душу Сяо Синченя из осколков — эта мысль успокаивала. Значит, ещё было что делать. Сдаваться рано. А когда Сюэ Ян умирал, в его ладони лежала конфета. Та самая. Подарок Сяо Синченя — маленькая, давно потерявшая сладость от времени. Единственное, что осталось. Он так и не съел её. Жил-был один ребёнок. Он очень любил сладости. И каждый день верил: если подождать достаточно долго, кто-нибудь обязательно даст ему конфету.