Может, есть надежда...

— Люси, Мантус, слушайтесь бабушку и дедушку, — Мэггот усадила детей в машину своих родителей, Дотти и Джека. Она не планировала отправлять их на выходные, но возникли обстоятельства: долгий, мучительный разговор с Лу, её мужем. Прежде они отправляли детей к родителям, то к её, то к его матери, чтобы побыть наедине, укрыться от детского гомона. Но этот разговор вытекал из трещины, разверзавшейся в пропасть развода, причиной которого стали похождения Лу налево, к демонице, столь же порочной, как и он сам, с говорящим прозвищем «Похоть». — Хорошо, мама, — четырехлетняя Люси, маленький чертенок в юбке, с рожками и хвостиком, унаследовавшая демоническую сущность отца и земную оболочку матери, юркнула в машину к дедушке и бабушке. Младшего, Мантуса, её точную копию, Мэгги усадила сама. — Дотти, они побудут у вас до понедельника, потом я их заберу, — Мэггот наклонилась к водительскому окну, где сидел её отец, Джек. — Конечно, милая, береги себя, — Дотти послала воздушный поцелуй. В Некрополе шептались, что Мэгги им не родная, что они нашли её где-то. Для «Потрошителя» и «Роуз» это не имело значения. Они любили её, как родную дочь. Джеку даже пришлось смириться с её выбором, с Лу, с которым она, будучи беременной, решила создать семью. Никто не подозревал, ни её дочь, ни зять, ни её муж… Хотя, может, Джек и догадывался? О той буре, что разыгрывается за закрытыми дверями, когда они привозят детей? О потоках брани, которыми супруги окатывают друг друга, о том, как дело доходит до рукоприкладства. — Мэгги, если он тебя обидит, звони. Я приеду и рога ему в задницу засуну, — Джек не бросал слов на ветер. Еще когда семья его дочери только зарождалась, он доходчиво объяснил будущему зятю: «Обидишь мою дочь — голову оторву». — Джек, всё будет в порядке, — она отвела взгляд и, отойдя от машины, смотрела, как они уезжают. — Они уехали? — Лу встал с кресла, едва Мэгги вошла в дом. Разговор был ему поперек горла. Каким бы ни был гадом Лу — Сапфир, несмотря на свои «похождения», Мэгги и детей он любил искренне. Да, ругались, но в какой семье не бывает ссор? Но старались, чтобы дети этого не слышали. — Да, — Мэггот села напротив него на диван. — И что теперь? Что теперь делать? — Лу пытался собрать мысли, но в голове была каша. — Ты меня спрашиваешь? Ты, блять, меня спрашиваешь, что делать? Я, может, у тебя хотела бы спросить, как нам с тобой быть дальше? Нет, ты, конечно, можешь развернуться и свалить к этой красной проститутке, но когда вернешься, здесь не будет ни меня, ни детей. А на развод я подам сама, — все это и так выводило её из равновесия. Каждый раз, когда дело доходило до криков, он разворачивался и уходил к ней. — Замечательно! То есть ругаемся мы с тобой, а на развод подаёшь ты сама? Мэгги, это эгоизм! Если бы ты предпочла карьере семью, этого бы не было! — После того как Мэгги стала барабанщицей в рок-группе «Кровавые Гули», она стала редко бывать дома, что его тоже не радовало. — Ах, как будто ты сам святой! Если бы ты меня хоть раз услышал, всё было бы по-другому! Ты сам днями и ночами пропадаешь то в своей конторе, то у этой красной курицы! — Мэгги играла в группе со школьной скамьи, а после родов решила вернуться на сцену, но столкнулась с его непониманием, ведь он сам строил карьеру в юриспруденции, а это требовало постоянного присутствия в офисе. — Я не виноват, что у меня график тяжелый! — Его работа и правда включала в себя заключение договоров и прочее, из-за чего он буквально жил в офисе… и не только там. — Зато на неё время ты находишь! Я вроде еще не запустила себя. Если тебе не нравится, как я выгляжу… раз уж ты налево стал ходить! — И с этим Лу не мог поспорить. Мэгги очень красивая, подтянутая, с изящными формами в районе декольте, сама природа будто выточила её из «ребра Адама». И ведь изначально его к ней тянуло… а потом началось то, что началось. — Если бы ты чаще была дома… — Он продолжал настаивать на своем. Нет, он рад, что Мэгги развивается как личность. Он видел её концерты по телевизору. Она оживает на сцене, забывает, что дома всё по-другому. Он был искренне рад за неё, но ему не хватало жены, а детям — матери. Потому он и завел роман с подругой детства, с Ласт. Это, конечно, неправильно, но демоническая натура Лу рано или поздно взяла бы верх. — Может, нам не стоило вообще семью заводить? Раз уж мы оба так заняты? — И ведь эта мысль пришла в голову не только ей… — Да, с радостью, мать твою, Мэггот! Я с радостью с тобой разведусь! — Мысленно он жалел о сказанном. Он искренне не хотел развода, но она сказала свое слово. — Ну, хоть в чем-то мы солидарны. Разговор окончен. Можешь свалить к ней, если хочешь. Ночуй где хочешь! — Ей самой его не хватало. Дома одна, в гостях у знакомых одна, в постели одна… Мэгги поднялась с дивана, чувствуя, как в груди нарастает ком обиды и разочарования. Она направилась в спальню, где, рухнув на кровать, дала волю слезам. Ей не хотелось развода, она любила Лу, несмотря на все его недостатки. Но он словно ослеп, запутался в своих желаниях и соблазнах, не видя, что разрушает их общее счастье. Она перевернулась на спину и уставилась в потолок. В голове проносились обрывки воспоминаний: их первая встреча, рождение детей, концерты "Кровавых Гулей", когда Лу всегда стоял в первом ряду, поддерживая ее. Неужели все это было зря? Лу стоял, как громом пораженный, в гостиной. Он не ожидал, что все зайдет так далеко. Слова сорвались с языка, словно сами по себе, под влиянием злости и обиды. Он и правда не хотел развода. Мэгги была его половинкой, его опорой. Но он не мог справиться со своей демонической природой, с желанием владеть, соблазнять. Ласт была лишь временным увлечением, способом забыть о том, что он чувствовал себя нереализованным, недооцененным. Он подошел к окну и посмотрел на улицу. Уже смеркалось, Некрополь погружался в свои привычные сумерки. Лу задумался, что ему делать дальше. Он знал, что Мэгги сейчас страдает, и ему хотелось быть рядом, обнять ее, сказать, что все будет хорошо. Но разве можно что-то исправить после всего, что произошло? После лжи, измен, обидных слов? С тяжелым вздохом Лу направился к двери. Он не знал, куда идет, но понимал, что оставаться в этом доме сейчас невозможно. Он должен побыть один, собраться с мыслями и принять решение, которое определит их дальнейшую судьбу. "К Похоти, так к Похоти. Раз уж я такой ужасный", — подумал он, направляясь к двери. Мэгги услышала, как хлопнула входная дверь. Слезы хлынули с новой силой. Его уход был равносилен признанию вины, подтверждению того, что он выбирает похоть, а не ее. Она свернулась калачиком на кровати, пытаясь унять дрожь. Боль пронзала все ее существо, отравляя воспоминания о счастливых днях. Неужели она так ничего и не значила для него? Неужели их любовь была всего лишь иллюзией, прикрытием для его темных желаний? Лу бродил по темным улицам Некрополя, как неприкаянный. Город, всегда казавшийся ему родным и близким, теперь давил своей угрюмостью. В каждом переулке, в каждом отблеске неоновых вывесок он видел отражение своей вины. Ласт… она была лишь искрой, вспыхнувшей в темноте его неудовлетворенности. Он думал, что обретет в ней свободу, забвение, но нашел лишь еще большую зависимость. Он остановился у знакомого бара "Упырь и Кровь". Здесь они часто бывали с Мэгги, здесь отмечали ее успехи на сцене, здесь он признался ей в любви. Лу вошел внутрь, вдохнул запах дешевого пива и табачного дыма, и заказал самый крепкий напиток, который только смогли предложить. Ему нужно было забыться, хоть на мгновение, утопить в алкоголе чувство вины и безысходности. Выпив залпом, Лу почувствовал, как тепло разливается по телу. Но боль осталась. Она въелась в него, как заноза, напоминая о том, что он потерял. Он достал телефон и набрал номер Мэгги. Гудки тянулись бесконечно. Она не отвечала. Лу опустил голову, понимая, что, возможно, он уже потерял ее навсегда. В баре было шумно, как всегда. Смех, пьяные выкрики, звон разбитой посуды – все это сливалось в какофонию, которая должна была заглушить его мысли. Но тщетно. В голове звучал лишь голос Мэгги, ее тихий смех, ее слова любви. Он вспомнил, как она говорила, что верит в него, что видит в нем что-то хорошее, что он способен на большее. И он предал ее веру. Лу заказал еще один напиток. Бармен, суровый старик с пропитым лицом, бросил на него сочувствующий взгляд. Он видел много таких, сломленных жизнью и потерянных в собственных пороках. Лу попытался улыбнуться, но получилось лишь жалкое подобие. Он снова набрал номер Мэгги. Снова тишина. Он отправил ей сообщение: "Прости меня. Я все испортил". Слезы навернулись на глаза. Он не помнил, когда плакал в последний раз. Он чувствовал себя ничтожным, грязным, недостойным ее. Он представлял, как она сейчас страдает, как разбилось ее сердце, и эта боль была невыносимой. Он хотел бы все исправить, вернуться в прошлое и не совершать эту ошибку. Но прошлое нельзя изменить. Лу залпом допил свой напиток, оставил деньги на стойке и вышел из бара. Ночной город встретил его холодом и безразличием. Он не знал, куда идти, что делать. Он чувствовал себя потерянным в этом огромном, бездушном пространстве. Возможно, он действительно потерял Мэгги навсегда. И это было самым страшным наказанием. Он брел по улицам, не обращая внимания на проезжающие машины и редких прохожих. Городские огни расплывались перед глазами, как в тумане. В голове пульсировала только одна мысль: Мэгги. Он вспоминал их первую встречу, их первое свидание, первое признание в любви. Каждое воспоминание было как удар ножом в сердце. Он понимал, что разрушил что-то прекрасное, что-то, что могло стать самым важным в его жизни. Он остановился на мосту, глядя на темную воду реки. Внизу отражались огни города, создавая призрачное мерцание. Мысли о бессмысленности его существования все сильнее захватывали его сознание. Он поднес руку к перилам, готовый совершить последний, отчаянный шаг. Но в последний момент что-то остановило его. В голове снова возник образ Мэгги, ее улыбка, ее глаза, полные надежды и любви. Он опустил руку и отвернулся от реки. Он понимал, что не может так просто сдаться. Он должен попробовать исправить свою ошибку, должен попытаться вернуть Мэгги. Он не знал, получится ли у него, но он должен был хотя бы попытаться. Он достал телефон и снова набрал ее номер. На этот раз она ответила. Ее голос звучал тихо и отстраненно. Он слышал в нем боль и разочарование. Он начал говорить, извиняться, умолять о прощении. Он говорил о том, как сильно любит ее, как сожалеет о своей ошибке, как хочет все исправить. Он говорил долго и искренне, вкладывая в каждое слово всю свою душу. Он не знал, слушает ли она его, слышит ли его. Но он должен был говорить, должен был донести до нее свои чувства. И в конце концов, она ответила. Ее слова были полны боли, но в них звучала и надежда. Надежда на то, что, возможно, не все еще потеряно.