Колыбельная кошмару

       У травы был настолько сочный цвет, что болели глаза. Смуглый загорельй Перрье Лападит на фоне этой зелени казался белее сушащихся простыней, и Ханс знал, почему. Он всегда производил такое впечатление на тех, кто хоть раз о нём слышал. А не слышали о нём за эти годы только глухие. Или мёртвые.       — Это владения Перрье Лападита?        А ведь фермер далеко не глуп, если умудрился так долго продержать еврейскую семейку у себя и ничем этого не выдать. Разве что наивен. Нелепо полагать, что полковника Ханса Ланда просто так звали «охотником на евреев».       Охотник. Он любил это слово. Оно было честным. Оно подразумевало не одну лишь грубую облаву с гончими, но и тихое выжидание питона, где главное оружие — умение думать, как твоя добыча. Предугадывать её отчаянные, хитрые ходы. Сейчас, сидя за грубым крестьянским столом в кухне Лападита, попивая парное молоко, он вёл именно такую охоту. Его французский безупречен, его улыбка — обезоруживающа, а глаза, эти блестящие, любознательные глаза, изучали комнату, как хищник изучает лесную чащу: вот глубокая, неестественная царапина на половице; вот едва уловимое напряжение в плечах хозяйских дочерей; вот сам Лападит, пытающийся закурить свою скромную, нелепо-маленькую трубку, чтобы скрыть дрожь в пальцах.       Ему нравилось играть, втираться в доверие, располагать к себе и безжалостно опускать затем, полностью обезоруживать и распластывать по полу своих жертв. Он никогда не отказывал себе в удовольствии помучить очередную пташку, смыкая капкан когтей и слегка приоткрывая, давая намёк на спасение.       — Вы позволите мне составить вам компанию?       Его собственная трубка, извлечённая из футляра, была гротескной пародией на Шерлока Холмса, и он по праву гордился ею. Процесс раскуривания он растянул, превратив в медленное водружение своего знамени над этим захваченным царством. Дым от неё был гуще, ароматнее, он заполонил комнату, вытеснив все прежние запахи — хлеба, молока, страха. Ханс немигающе взирал на фермера из клубов дыма.       — Месье Лападит, — голос его смягчился, стал почти печальным. — Где евреи?        И фермер сломался с тихим стоном, вырвавшимся из самой глубины души. Он не сказал ни слова. Лишь опустил взгляд на половицы, туда, где в щель пробивалась узкая полоска темноты, и слеза, тяжёлая и мутная, упала на грубые доски.       — Я всегда держу свои обещания, месье. Больше вас не побеспокоят. Подыграйте мне.       Ланда радушно улыбнулся, раскинув руки так широко, будто хотел обнять всех находящихся в этом доме и под ним. Прощания — его любимая часть.       — Девочки!       Когда солдаты с автоматами наготове вошли в дом, он молча указал им на ту часть пола, что показал Лападит. Едва он сделал шаг назад, как тишину разорвал оглушительный, яростный треск автоматных очередей. Дерево пола вздыбилось щепьями, комната наполнилась дымом, пылью, звоном гильз. Ланда стоял в стороне, наблюдая, как его приказ исполняется с хирургической точностью.        Когда стрельба стихла, он не спеша прошёлся по комнате, его взгляд методично изучал щели в разрушенном полу. Он нашёл лишь кровь и тишину. И одно узкое вентиляционное отверстие, ведущее наружу.       Шагнув через порог, в это раздражающее буйство цвета, он увидел вдали маленькую фигурку, бегущую через поле. Ханс неспешно достал свой «Вальтер» и нашёл прицелом беспокойные острые лопатки.       Он проснулся с резким вздохом, как человек, вынырнувший с большой глубины. Тьма спальни была густой и удушающей, пахнущей дорогим деревом, кожей и жасмином. Сердце колотилось о рёбра с такой силой, что казалось — вот-вот вырвется наружу. Лоб был покрыт холодным, липким потом. Ханс сел на краю массивной кровати, ощутив, как дрожат его крупные, всегда уверенные руки. Он обхватил голову пальцами, вдавил ладони в виски, пытаясь выжать из черепа остатки видения.        Которую ночь это воспоминание приходило по его душу, преследовало, гнало его из сна, как охотничьи собаки гонят оленя? Ханс мог скрыться от ответственности и Нюрнберга, сбежать от жаждущих мести, начать новую жизнь хоть на краю света. Но от собственной памяти он убежать никуда не мог.        Холодные тонкие пальцы легли ему на напряжённые плечи. Нежно, почти невесомо. Затем к спине сквозь тонкую ткань пижамы прижалось тёплое, гибкое тело. Губы коснулись его позвоночника между лопаток, и дыхание, горячее и влажное, пробежало по коже.       — Опять ферма, — констатировала Шошанна. Голос её был хрипловатым от сна, но в нём не было сонливости, была усталая мудрость, которая появлялась у неё всё чаще.       — Да, — выдавил он, и его собственный голос прозвучал чужим, надтреснутым. — Твоя ненависть была бы милосерднее, mein kleiner Stern. Ты бы сожгла меня, и пепел развеяла. А ты… — он замолк, не в силах подобрать слова.       — Ты не выстрелил тогда, — напомнила она, и в её голосе не было ни упрека, ни прощения. Лишь констатация тайны, до сих пор связывавшая их в тугой, болезненный узел.       — Я дал тебе убежать. Это было куда изощрённей, чем просто выстрел, — он повернул голову, ловя краем глаза бледное сияние её лица в лунном свете. Шошанна. Его девочка. Его маленькое, непредвиденное счастье. Его самая страшная катастрофа.       — Возможно, сделай ты свою работу как надо, всё было бы намного проще, — она вздохнула и обвила его руками, прижалась щекой к его спине. — Ты мой монстр. Мой прекрасный, страшный монстр. Надо было всё-таки убить тебя в «Le Gamaar».       Он закрыл глаза, погрузившись в её прикосновения и в её жестокую правду. Она была его трофеем, пленницей, самым изощрённым актом милосердия, который обернулся самой мучительной карой. Он легкомысленно подарил ей жизнь, заигравшись в бога, а она сполна вернула должок, спалив кинотеатр со всей верхушкой рейха через три года — ему чудом повезло там не оказаться.        Но обрубить друг другу концы, связывающие с прошлой жизнью, — не значит начать новую. Спустя несколько лет она снова его встретила — в Канаде, во время рабочей поездки по поводу нового поставщика плёнки для её магазинчика. Конечно, глупо было сидеть в одной кофейне за соседними столиками и не узнать друг друга. Уверенный в её гибели, Ханс полагал, что похоронил всех свидетелей прошлого достаточно глубоко, чтобы забыться в блаженной пустоте и просто жить. Она была столь же убеждена в том, что его пепел разнесло по парижским улочкам, сколько и в том, что жизнь без мести стала пресной. Знакомое лицо, взирающее на неё с откровенной растерянностью, стало живым напоминанием о превзойдённой травме и новой, снова занявшей своё место цели существования. А она стала его совестью, палачом и единственным убежищем.       — Ты спас меня, чтобы я терзала тебя, — она, казалось, читала его мысли. Её губы скользнули к его уху. — Это справедливо. Это правильно.        Он кивнул, не в силах возразить. Это была сделка, заключённая без слов в тот самый миг, когда их взгляды встретились поверх резных спинок в канадской забегаловке. Его гений — её жизнь. Её жизнь — его вечное раскаяние.        За стеной раздалась возня. Тихое, недовольное хныканье, грозящее через секунду перерасти в полновесный плач. Ланда вздрогнул всем телом, будто его ударили током.        Тонкие пальцы на мгновение сжали его плечи, а потом отпустили. Шошанна по-кошачьи мягко соскользнула с кровати, её белая ночная сорочка мелькнула в полумраке, как привидение.       — Пойду его успокою, — прошептала она, и её поцелуй коснулся его виска.        Он хотел повернуться, схватить её за руку, удержать — свой якорь в этом ночном море ужаса. Но не стал, прекрасно понимая: не только он нуждается в её руках и тепле.        Он остался в темноте спальни один, прислушиваясь. Босые ступни едва уловимо переступали по паркету коридора, затихнув лишь на мгновение; скрипнула дверь. Плач за стеной тут же стих, его сменило неразборчивое бормотание на французском. Она шептала что-то нежное, колыбельное, наверное, то же, что слышал он, просыпаясь от кошмаров. Он представлял её, склонившуюся над кроваткой, в серебристом свете пробивающейся через занавески луны. Его девочка. Мать его ребёнка. Его жертва и его спасительница.        В этом странном, изломанном мире, который они создали вдвоём, не было победителей и побежденных. Были только два глубоко раненых зверя, нашедших друг в друге и боль, и утешение. И маленький человечек, порождённый ими двумя для того, чтобы быть убережённым от страшной правды прошлого.        Ханс медленно лег поперёк кровати, уставившись в бархатный полог над головой. Кошмар отступил, сменившись другой, более сложной реальностью. Реальностью, в которой у него было всё, чего он никогда не хотел, но без чего уже не мог представить свою жизнь. Реальностью сожалений, жертв и тихого шепота за стеной, усыпляющего их общую, хрупкую надежду.       Он не заслужил ни её, ни его. Он заслужил только тот сон, который преследовал его еженощно. И, возможно, именно поэтому они были здесь. Чтобы балансировать на этом лезвии — между кошмаром прошлого и хрупким затишьем настоящего.        Он знал, что Шошанна скоро вернётся, ляжет рядом, и он обовьёт её, впитает её холод и её прощение, как яд и противоядие одновременно. И понимал, что спасение никогда не бывает бесплатным. Иногда его цена — вечность, проведённая в осаде собственного прошлого, где твой палач — твоё единственное утешение, а твоя жертва — твой единственный судья. И пока из-за стены доносилось ровное сопение спящего сына, а по полу бесшумно скользили обратно в комнату шаги Шошанны, Ханс Ланда знал: ад, который он себе выбрал, — это единственное место, где он мог жить. И единственные люди, с кем он мог в нём оставаться.