Глава 1. Если что-то может пойти не так, оно пойдёт не так

***

      Русоволосая девушка двадцати шести лет лежала, уткнувшись лицом в потрёпанное ушко плюшевого Стича. В его синтетической синей шёрстке уже не осталось ни малейшего запаха детства. Только пыль и тихая грусть прожитых в одиночестве лет. Что чувствовала Мередит? Разочарование. Густое и тягучее, как смола, заполняющее каждую её клеточку. Не сложилось. Ничего не сложилось. Ни любовь, превратившаяся в жалкие ошмётки воспоминаний, ни мечты, разбившиеся об острые скалы будней. Одна давящая на виски и звенящая в ушах пустота. Хватит. Надоело…       Грей обдумала всё заранее. Даже успела написать записку и вложить в блокнот. Там она подробно объяснила мотив и причину. Даже завещала свою коллекцию «dark romance», подруге Кэти. А все копейки со сберегательного счёта в приют для бездомных животных. Больше у неё ничего и не было. На квартиру заработать было нереально.       Горсть разноцветных капсул, похожих на конфетти для бедных и несчастных, была проглочена одним движением и запита холодной водой со вкусом пластика. Мэри улеглась на синий диван в обнимку с плюшевой игрушкой и принялась ждать. Вначале она не почувствовала ничего. Лишь горькое послевкусие фармацевтического препарата и стыд за всю эту мелодраму. Мэри даже успела разозлиться на саму себя. Придётся ждать теперь целую вечность. Нужно было выпить целый пузырёк. Она взяла со стола телефон и принялась листать новостную ленту в социальной сети с картинками.       Мередит привычно ставила лайки на байкерские видео и горячих мужчин в масках серийных убийц, будто сошедших из фильма «Крик». Ей нравилась эта тема. Мэри даже удалось иметь отношения с одним психом, который был повёрнут на этой теме. Но, всё было не так романтично как она себе представляла читая романы. Всё началось с забавной слежки на работе, а закончилось ложью. Затем была измена и обсуждения на работе за её спиной. Чуть позже он уволился. Мэри, вспомнив всё про бывшего, разозлись на саму себя. Она понимала, что сейчас для неё всё закончится, а этот гандон будет и дальше припеваючи жить и наслаждаться обществом красивых девушек. — Блять, ну, почему жизнь так не справедлива! — С досады крикнула Мэри в потолок. — Стив, ты полная скотина!       И, тут её накрыла первая волна. Не боль, а странная тяжесть, начавшая растекаться из центра груди. Тёплая, обволакивающая волна, которая приглушила остроту мыслей. Мир начал медленно отдаляться, края зрения затянулись мягкой, ватной пеленой. Сердце, стучавшее секунду назад от обиды и ярости, теперь билось лениво и глухо, словно барабан под толстым одеялом. Дыхание выравнивалось, становилось глубже, но при этом поверхностное, будто лёгкие отказывались делать полноценный вдох.       Боль и грусть не ушли — они растворились в этой тяжести, стали частью физического существования. Мередит стало жалко себя с какой-то апатичной нежностью, как будто она наблюдала со стороны за несчастной девушкой уходящей в мир иной в обнимку с игрушкой. Мысли плыли, обрывались, путались. Проваливаясь в нарастающую пустоту, она ощутила внезапную, всепоглощающую безмятежность. Как будто её медленно и бережно погружают в тёмные, тёплые воды абсолютного покоя. Ни боли, ни мыслей, ни целей. Только тишина и тяжесть, манящие ко дну. Последним, что она почувствовала, был мягкий ворс Стича под щекой.       Но безмятежность лопнула как мыльный пузырь, от резкого, судорожного спазма где-то в глубине желудка. Мэри врезалась в реальность с грубой, насильственной силой. Тело, не спрашивая разрешения, выгнулось в сухом, болезненном кашле, а потом накатили мучительные, безостановочные пытки. Слёзы градом хлынули из закрытых глаз, горло горело, всё внутри рвалось наружу в отчаянной, животной попытке выжить. Мир закружился, почва под кроватью ушла, и последнее, что она успела осознать — это мерзкий запах рвоты и беспомощность собственного тела грудой костей лежащего на ковре, прежде чем чёрная пелена нахлынула снова, теперь уже без всякой нежности.       Сознание вернулось не сразу. Сначала пришло ощущение: холодная, странно одеревеневшая рука, тонкая прохлада, бегущая по вене, и приглушённый, далёкий звук капель. Потом — запах. Антисептик, старое постельное бельё, пыль. Не цветочный запах её комнаты.       Грей открыла глаза. Белизну больничного потолка резали серые трещины, похожие на карты неизвестных рек. Медленно с трудом, будто каждое движение давалось огромным усилием, она села на жёсткой койке. Голова была тяжёлой и гудела. Во рту мерзкий привкус меди и чего-то химического. Мэри потёрла ладонью лоб, кожа была липкой и холодной.       Её взгляд скользнул по комнате. Узкое, грязноватое окно, перечёркнутое снаружи чугунной решёткой и пустая тумбочка. Вторая, незанятая койка. Один белый стул. И, тишина.       «Что за хрень. Какого чёрта я здесь делаю?» — мысль прорезала мозговой туман, острая и ясная. Тревога сменила апатию.       В коридоре раздались шаги. Щелчок замка. Дверь открылась.       В палату вошла медсестра, женщина лет пятидесяти. С серыми глазами, короткой стрижкой и лицом, на котором усталость и доброта сплелись в причудливую, но прочную маску. Её белый халат был слегка помят, но чист, а в тёмных, усталых глазах зажглась живая искорка. Увидев хмурую пациентку, она широко улыбнулась. Это была не формальная улыбка сотрудника, а искреннее, почти материнское облегчение. — О Господи, наконец-то очнулась! — голос у неё был низковатый, хрипловатый от ночных дежурств, но в нём звучало столько тепла, что стало чуть менее страшно. — Лежи, лежи, красавица. Мы уж забеспокоились… Ну, слава богу. Слава богу. Как себя чувствуешь? Голова кружится? — Она быстрыми, уверенными шагами подошла к койке, её взгляд профессионально скользнул от лица девушки к капельнице и обратно. В движениях медсестры была такая естественная, ненавязчивая забота, что на глаза Мэри неожиданно навернулись слёзы. Не от боли. От этого резкого, несправедливого контраста: вчера — бездна отчаяния и холодная пустота, а сегодня — тёплое человеческое участие в палате с решётками на окне. — Где я? Что это за больница? — Тихо спросила Мэри. Её собственный голос показался совсем чужим.       Как она сюда попала, девушка понимала. Скорее всего, сосед по квартире пришёл на запах рвоты из её комнаты и увидев Мередит без сознания в луже из собственной рвоты вызвал скорую.       Больной ублюдок. И здесь от него один вред. Лучше бы оставил сдыхать на полу. Мэри с недавних пор терпеть не могла Микки. Мик, когда-то был ей другом, не очень хорошим, но всё же. Они вместе поступили в университет, там Грей помогала ему с домашними заданиями. Потом совместное волонтёрство. И вот, в прошлом году, друг предложил вместе снять квартиру на Севере Чикаго, чтобы устроиться на хорошую работу. Только поиск работы у Мэри затянулся на три месяца, а Мик так и продолжил сидеть на шее у родителей, играя в ноут.       От безделья приустав Микки разругался с хозяйкой квартиры и пока Мередит была в гостях у родственников в родном городе во время первого отпуска, уговорил своих предков купить ему квартиру. По приезде мисс Грей была поставлена перед фактом. «Короч, здесь такое дело, либо ты платишь мне за комнату, что дешевле на сто долларов и переезжаешь со мной. Либо иди куда хочешь. Мне как-то насрать, что ты выберешь».       Мередит, сидя на качелях в тот вечер, долго думала, как выйти из этой ситуации. Не хотелось терять работу и лицо. Просто так сдаться и уехать назад? Ну уж нет. Однако после въезда в новую квартиру, Микки совсем ополоумел. Превратился в откровенную свинью. «В зал не входи, это не бери, сюда не подходи. Посуду помой. Туалет помой. Вещи мои постирай, я же не умею пользоваться стиралкой». Куча условий и его бесконечные катки до трёх ночи и крики. На все просьбы Мэри был один контраргумент: «иди нахуй, раз шутки не понимаешь». Билет в лучшую жизнь превратился в её персональный ад. — Только не переживай. Ты в психиатрической больнице, милая. Меня зовут миссис Василевски.       Голос медсестры вывел её из воспоминаний. Мэри тяжело вздохнула. Скорее всего, в её крови во время анализов нашли большое количество снотворного. Попробуй теперь переубеди эту милую леди, что всё не так, как она думает. Чёрт. Нужно как-то выкрутиться из этого дерьма и как можно скорее! — Понимаете, у меня случилась несчастная любовь. Сильно переживала. Навязчивые мысли и всё такое. Короче, я решила перед сном принять на две таблетки больше. — Мэри нервно теребила края длинных рукавов белой рубашки. — Ох, это ужасно милая. — Леди грустно вздохнула и понимающе кивнула. — Ты же понимаешь, что ещё молода и у тебя всё впереди. Вся жизнь. А, уж поверь мне, она прекрасна. В любом случае тебя выпишут через пару дней. Я в этом уверена. Ты голодна? Я сейчас принесу тебе завтрак. — Спасибо. — Мэри натянуто улыбнулась и кивнула. Медсестра убрала капельницу и закрыла за собой дверь. Мередит подтянула ноги к подбородку на кровати. Интересно, они звонили моим родителям? Одно ясно точно, мне теперь нужно искать новое место для проживания. Мик, меня теперь на порог не пустит… И сообщили ли на работу. Не хотелось бы терять сейчас это место.       Грей не могла пока себе ответить на вопрос, будет ли снова пробовать такое. Она боялась, что опять ничего не получиться и тогда психушка точно станет её пожизненным домом. А этого бы крайне не хотелось. Девушка вытерла слёзы с лица и запустила руку в спутавшиеся и грязные волосы. Попробовала пальцами расцепить колтуны и завязала небрежный пучок. Как раз в этот момент в комнату вошла медсестра с подносом, а за ней пулей влетел медбрат. — Ой! — Женщина, испугавшись, споткнулась о невидимую преграду и почти выронила завтрак на пол. Парень ловко подхватил железный поднос под край, а медсестра вцепилась в его руку. Скудный паёк был спасён. Парень недовольно вздохнув, забрал все из рук миссис Василевски и поставил на тумбу у окна. — Простите, Джонатан. Я вас не заметила. Юной леди сейчас нужно поесть. — Я знаю, миссис Василевски. Я займу всего пару минут её времени. — Мужчина опасно взглянул на женщину бледными глазами из-под очков. Медсестра против воли поёжилась. Она только коротко кивнула и бросив жалобный взгляд на Меридит, быстро покинула помещение, закрыв за собой дверь.       Мэри замерла, обхватив колени руками, её пальцы вцепились в грубую ткань больничной пижамы. Парень, которого судя по всему звали Джонатаном, не спеша поправил очки в тонкой металлической оправой. Его взгляд, холодный и оценивающий, будто сканирующий, скользнул по ней с ног до головы, задержавшись на запястьях, скрытых длинными рукавами, а затем на глазах, ещё влажных от слёз. — Мередит, так? — его голос был мелодичным, ровным, без тёплых ноток, которые звучали у медсестры Василевски. — Я практикант-психолог, Джонатан Хоган. Мне нужно задать вам несколько вопросов. Стандартная процедура при поступлении.       Мужчина присел на краешек соседней койки, не нарушая дистанции, но его присутствие сразу заполнило маленькую палату, сделав её тесной и некомфортной. Он выглядел моложе своих лет, худощавого телосложения. А, тёмные волосы подчёркивали небесно-голубые глаза. Парень достал тонкий планшет, его длинные пальцы замерли над экраном. — Вы понимаете, где находитесь? — первый вопрос прозвучал как пощечина. Он начал с главного: холодно и по делу. — В больнице. В психиатрическом отделении, как мне сказали, — тихо ответила Мэри, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Верно. Вы понимаете, почему вас сюда доставили?       Грей кивнула, глотая комок в горле. Не сдавайся. Держись за свою версию. — Да. Я… я приняла слишком много снотворного. Это была ошибка. Я не рассчитала дозу из-за стресса. Хоган медленно кивнул, делая пометку. Звук стилуса по стеклу казался невероятно громким. — Стресс. Несчастная любовь, — он повторил её же слова, но в его устах они прозвучали как клинический симптом, а не душевная драма. — Расскажите о своих «навязчивых мыслях». Что именно вас беспокоило?       Его бледные глаза снова изучали её лицо, выискивая малейшую дрожь век, игру мимики. Мэри почувствовала, как под этим взглядом её тщательно выстроенная защита начинает трещать, как лёд на озере. Ладно. Мы сыграем в эту игру, но на моих правилах. Она рассказала о болезненном разрыве. О чувстве пустоты, опуская, конечно, самую суть — осознанное желание уйти, а не просто «Ой, не рассчитала дозу». Мередит говорила общими фразами, чувствуя, как с каждым словом её история становится всё более хлипкой.       Джонатан слушал внимательно, изредка кивая. Когда Мередит замолчала, в палате повисла тяжёлая тишина. — Вы хотите жить, Мэри? — спросил он вдруг, отрывая взгляд от планшета. Вопрос был задан так же прямо и бесстрастно, как будто он спрашивал о её группе крови.       Мэри замерла. Внутри всё сжалось. «Нет», — прошептал из глубины усталый голос. «Да», — панически закричал инстинкт, вспомнив ужас тошноты и беспомощности. «Я сама не знаю, хочу ли», — призналась она себе. — Да, — выдохнула она наконец, глядя на свои бледные пальцы. Это была ложь.       Практикант снова что-то отметил. Его лицо ничего не выражало. — Спасибо. На сегодня достаточно, — он поднялся. — Позавтракайте. Позже с вами побеседует лечащий врач. И постарайтесь отдохнуть.       Хоган повернулся и вышел. Мэри осталась одна, глядя на успевшую остыть овсянку и стакан чая на подносе. Аппетита не было. Было только леденящее понимание: здесь её слова будут взвешивать, анализировать и раскладывать по полочкам диагнозов. Милая миссис Василевски с её утешениями — это лишь мягкая обёртка для суровой системы, дверь в которую только что приоткрыл Джонатан Хоган. Мысли о работе, квартире, родителях померкли перед новым, более жутким страхом: стать прозрачной, разобранной по частям и навсегда запертой в клетке из своих же признаний и страхов.       Грей медленно потянула поднос к себе. Железная ложка упала на пол с пронзительным звоном, а ветер за окном жалобно завыл.       День тянулся мучительно медленно, распадаясь на отрезки между визитами медсестры Василевски, измерением давления и долгими, пустыми часами в одиночестве. Мэри почти не притронулась к завтраку и обеду. Мысли метались, как пойманные птицы, ударяясь о решётку на окне и холодные стены. Страх перед беседой с лечащим врачом нарастал, превращаясь в фоновый гул тревоги.       Когда за окном стемнело, а в палате зажглась тусклая лампа под потолком, дверь снова открылась. На пороге, залитый желтоватым светом из коридора, стоял Хоган. В его руках была не папка, а тонкая, в мягком переплёте, книга. Он вошёл так же бесшумно, как и утром. — Вечерние обходы, — произнёс он, словно отвечая на невысказанный вопрос. — Как самочувствие? — Нормально, — автоматически ответила Мэри, сидя на кровати и обхватив колени. Её поза была закрытой, защитной.       Он кивнул, положил книгу на тумбочку рядом с нетронутым ужином и присел на тот же стул, отодвинув его чуть дальше, чем утром. Расстояние между ними физически увеличилось, но психологически стало ощущаться острее. Теперь он был не просто практикантом, собирающим данные. Джонатан был наблюдателем в тишине вечера. — Миссис Василевски сказала, что вы почти ничего не ели, — заметил он, его взгляд скользнул по подносу. — Обеспокоенность персонала — тоже часть истории болезни. — Я не голодна, — грубо отрезала Мэри. — Понимаю. Организм после такой встряски может отказываться от пищи. Это естественная реакция на стресс и интоксикацию. — Его тон был ровным, поясняющим, лишённым осуждения. — Но вам нужны силы. Хотя бы чай попробуйте выпить. Он уже холодный, но я могу попросить принести свежий.       Это предложение, такое простое и бытовое, выбило Мэри из колеи больше, чем его прямые вопросы. Это была не забота миссис Василевски, это была стратегия. Проверка на способность к коммуникации. — Не надо, — прошептала она. — Как знаете. — Джонатан не настаивал. Он откинулся на спинку стула, сложив руки на коленях. Очки немного съехали на переносице, и в его бледных глазах отразился тусклый свет лампы. — Тишина здесь по вечерам давит, не правда ли? Особенно когда остаёшься один на один с мыслями.       Мередит ничего не ответила, просто сжала пальцы на коленях сильнее. — Я принёс вам книгу, — он кивнул в сторону тумбочки. — Стихи. Уильям Шекспир. В таких обстоятельствах проза иногда кажется слишком тяжёлой, слишком навязчивой. А поэзия… она даёт форму тому, что не имеет формы. Страху, пустоте, тоске. Может, вам станет немного легче.       Хоган не ждал благодарности. Но в этом жесте была какая-то тревожащая двойственность. Забота? Или часть терапии? Или способ расположить к себе, чтобы позже выудить больше информации? Мэри ему не доверяла. Но её взгляд невольно скользнул по тёмному корешку книги. — Зачем? — хрипло спросила она. — Зачем вам это?       Хоган на секунду задумался, его взгляд стал чуть менее сфокусированным, будто он смотрел куда-то сквозь неё. — Потому что тишина, когда она слишком громкая, может сломать человека быстрее, чем любые крики, — сказал он наконец, и в его ровном голосе впервые прозвучала едва уловимая, но настоящая мысль — что-то между усталостью и пониманием. — А сломленных людей здесь и так достаточно. Моя задача — не допустить, чтобы вы пополнили их ряды. Даже если вы сами с этим не согласны. — Врач примет вас завтра в десять. — Джонатан поднялся. — Постарайтесь поспать. И… попробуйте поесть что-нибудь утром. Хоган ушёл оставив дверь приоткрытой. Свет из коридора тонкой жёлтой полосой лёг на пол. Мэри долго смотрела на книгу. Потом, медленно, словно преодолевая внутреннее сопротивление, потянулась и взяла её. Она раскрыла книгу на случайной странице. Глаза остановились на строках:       Не изменяйся, будь самим собой. Ты можешь быть собой, пока живешь. Когда же смерть разрушит образ твой, Пусть будет кто-то на тебя похож.       Мэри резко захлопнула книгу, как будто обожглась. Она прижала книгу к груди, туда, где под пижамой теплилась надежда и слабая любовь к себе, которую она сама попыталась раздавить тяжестью отчаяния. В тишине палаты, нарушаемой только далёкими шагами в коридоре, противоречивые чувства боролись внутри неё: леденящий страх перед системой, которую олицетворял Хоган, и странное, нежеланное тепло от простого человеческого жеста, который он совершил. И осознание, что завтра её ждёт новая, более важная битва. А она всё ещё не знала самого главного: за что, в этой битве, она будет сражаться.       Перед сном к ней зашла миссис Василевски с маленьким пластиковым стаканчиком в руке и свёртком белья в другой. — Теперь, милая, самое приятное. Душ. Очень бодрит и помогает заснуть, — сказала она, и её улыбка сгладила острые углы тревожного вечера. — А это чистая пижамка. Идём, покажу, где ты сможешь помыться.       Душевая оказалась крошечной, выложенной старым коричневым кафелем с рыжеватыми разводами. Воздух пах сыростью и слабым запахом хлорки. Медсестра показала, как включается вода, и оставила её, прикрыв дверь неплотно, «Это на всякий случай, если тебе станет плохо, милая».       Мэри разделась, стянув с себя больничную робу, пахнущую лекарствами и потом. Вода из душа была чуть тёплой, почти прохладной. Тонкие, робкие струйки ползли по бледному телу. Она подставила лицо, надеясь, что вода смоет остатки липкого страха, ощущение подозревающего её в самоубийстве взгляда Хогана и тягучий привкус больничной еды. Но смывалось только физическое. Маленький, твёрдый, одноразовый брусочек мыла почти не давал пены. Он скользил по коже, оставляя запах дешёвой, химической «свежести», который казался здесь таким же чужим, как и она сама.       Мередит вытерлась жёстким, не слишком впитывающим полотенцем и надела выданную пижаму. Хлопок был выстиран так много раз, что стал тонким, почти прозрачным, мягким и безликим. Возвращаясь по коридору в палату, Мэри чувствовала себя призраком в этой призрачной и не по размеру большой одежде.       В палате её ждала миссис Василевски с тем самым пластиковым стаканчиком и картонкой с таблеткой. — Это нужно принять обязательно, дорогая. Для нервов и, чтобы спалось крепче, без тревожных снов, — её тон не допускал возражений, но в нём не было угрозы, только практичная забота.       Мэри покорно проглотила таблетку, запивая тепловатой водой. Действие наступило как только она легла на жёсткий больничный матрац. Сначала тело стало тяжёлым, потом мысли замедлились, спутались и отступили. Страх перед завтрашним днём, воспоминания о сегодняшнем, холодок от книги на тумбочке — всё это растворилось в густой, ватной волне. Она провалилась в сон без сновидений, глубокий и беспробудный, как забвение.