3.

После возвращения в общежитие Мишель закрылась у себя в комнате. Сегодняшнее, грубо говоря, «чудо» с исчезновением Владислава буквально не укладывалось в голове. Ника наверняка думает, что она тронулась умом.   Но это было наяву. Ей не показалось, это был не сон.   Встреча с преподавателем крутилась в голове, как заевшая пластинка. Мысли о слишком реальных галлюцинациях уже казались более логичными. Только вот страх, дурное предчувствие, всё никак не отпускало Мишель. В груди сидел холодный, липкий комок, а пальцы всё ещё слегка дрожали, будто после внезапного падения.   Мишель достала телефон и нашла контакт Алины, той самой «блогерши», что любит погадать на картах. В голове мелькнуло навязчивое желание — пусть она разложит карты. Может, тогда станет хоть немного понятнее, что вообще происходит? Или хотя бы отвлечёт.   «Алин, привет, ты дома?» — написала Мишель и следом: «Я заскочу к тебе на минут 15, сможешь мне погадать на кое-что?»   Отложив телефон и плюхнувшись на кровать, она уставилась в побелевший потолок, ждала ответа. Минуты тянулись, как резина. Тишина в комнате давила, сливаясь с гулом в ушах.   Но спустя почти час ответа так и не последовало. Статус «онлайн» у Алины был скрыт. Может, она снова поставила режим «не беспокоить»? Или что-то ещё…   Мишель решила зайти просто так — вдруг телефон на беззвучном. Собралась наспех, накинув толстовку поверх домашней одежды, и вышла в коридор. Свет в секции горел тускло, от лампы на потолке тянулась длинная, нервная тень. В общем коридоре было пусто, тихо. В чужой секции дверь стояла приоткрытой, но за ними не было слышно ни звука.   Она подошла к двери Алины — третья слева от кухни. Постучала легко, потом настойчивее. Внутри послышались неспешные шаги, скрип половиц. Дверь с неприятным, затяжным скрипом открылась не полностью, лишь на щель. В проёме стояла соседка Алины — Маргарита, высокая, худая, с заспанным лицом и растрепанными волосами.   — «Привет, Марго,» — голос Мишель прозвучал чуть хрипло. — «Алина спит? А то не отвечает.»   — «Миш, привет.» — Голос Марго был глухим, будто сквозь вату. Она приоткрыла дверь шире. — «Ты что, не в курсе?»   — «В курсе чего?»   — «Алина отчислилась. Уже недели две, наверное, её тут нет.»   Мишель почувствовала, как у неё похолодели кончики пальцев.   — «В смысле, отчислилась?» — её собственный голос прозвучал отчуждённо.   Марго отступила вглубь комнаты, жестом приглашая зайти. Мишель переступила порог. В комнате было неуютно, полупусто. Одна кровать стояла застеленная нежно голубым постельным бельем, на другой — скомканное одеяло и подушка без наволочки. На столе у окна лежала та самая бархатная коробочка с картами – «Тёмный лес». Рядом валялась засохшая тушь для ресниц и смятая салфетка.   Мишель подошла к столу, кончиками пальцев коснулась бархата на коробки, что под пальцами будто слегка дрогнула, будто живая. — «Она что, сказала что-то? Объяснила?»   Марго пожала плечами, села на свою кровать, обхватив колени.   — «Ничего не объяснила. Я тогда на выходных домой уезжала, вернулась вечером в воскресенье, а её нет, комната пустая. Звонила, писала, а она не отвечает даже. Думала, что случилось, к коменде пошла, та и сказала, что она числанулась, вроде как какие-то проблемы в семье. Даже не попрощалась нормально… обидно, честно говоря.»   Мишель медленно открыла коробку. Карты лежали стопкой, чуть перекошенные. На верхней — тот самый «Лесной страж». Глаза в чаще, светящиеся, недобрые, будто следили за ней и отсюда. Она резко захлопнула крышку, но образ горящих глаз будто отпечатался на сетчатке.   — «А карты… она их специально оставила?»   — «Не знаю. Может, забыла. А может… не захотела брать.» — Марго кивнула на коробку, и в её глазах мелькнула тень. — «Бери, если хочешь. Мне от них… не по себе. Кажется, будто они смотрят.»   Мишель взяла коробку. Бархат теперь казался не просто холодным, а живым, пульсирующим под пальцами, будто в нём билось чьё-то медленное, древнее сердце.   — «Спасибо,» — прошептала она, уже поворачиваясь к выходу, чувствуя, как тяжесть в руках тянет её вниз.   — «Миш,» — окликнула её Марго с порога. Голос её стал обыденнее, словно она пыталась вернуть разговор в нормальное русло. — «Ко мне должны какую-то новенькую заселить скоро. Если она окажется стервой, можно будет к вам в гости заходить?»   Мишель кивнула, делая усилие, чтобы улыбнуться.   — «Конечно, заходи. Да даже просто так. А что за новенькая? Сейчас же середина года.»   Марго пожала плечами.   — «Не знаю. Я её видела со спины, когда она с комендой говорила. Какая-то рыжая бестия, Маша, вроде, если правильно услышала. Она перевелась в наш вуз из какого-то города на севере, кажется.»   — «Вот оно как. Ну, дай бог, чтобы она оказалась нормальной,» — ответила Мишель, но её мысли были далеко — с этими картами, с исчезнувшей Алиной, с леденящим взглядом преподавателя.   — «Надеюсь,» — вздохнула Марго. — «Я к Алине так привыкла, не могу представить кого-то другого на её месте. Будто часть комнаты вырвали.» …   Вернувшись к себе, Мишель бросила бархатную коробку на стол. Она приземлилась с глухим стуком. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь навязчивым гулом в ушах. Она села на кровать, уставившись на коробку. Солнце уже давно село, и в окно лился синеватый, холодный свет зимних сумерек. Он не освещал, а лишь подчёркивал тени, делая их длиннее и гуще.   Она не хотела их открывать. Боялась. Да и гадать она не умеет.   Мишель зашла на страницу Алины, и действительно, уже несколько недель нет ни фото, ни просто поста. Все это казалось абсурдным, но сил обдумывать весь этот артхаус - уже не было.    Пора спать.   ...   Утро началось с того, что Мишель проспала. То ли будильники не завела, то ли не услышала — сон был тяжёлым, без сновидений, но беспокойным, будто она всю ночь бежала, не двигаясь с места. Собравшись в попыхах, накинув на себя первое, что попалось под руку, Миша вызвала такси и молилась, чтоб водитель не встрял в утреннюю пробку.   Но ей не повезло. В компании седоволосого, молчаливого таксиста они встали в самую сердцевину утреннего затора. Стрелка на часах неумолимо ползла вперёд. Пара уже началась.   У её группы шёл короткий цикл по заболеваниям слизистых, преподаватель — женщина в возрасте, довольно лояльная, но вряд ли она закроет глаза на опоздание в сорок минут. Мысль о том, чтобы ворваться в аудиторию всеобщим вниманием, под уничижительными взглядами, вызывала тошнотворный спазм в желудке.   «Ну уже нет смысла, меня не будет. Лучше прогуляюсь», — написала Мишель своим одногруппницам и уткнулась лбом в холодное стекло такси, вглядываясь в серую вереницу машин. Решение созрело мгновенно и с облегчением.   В планах было зайти в местный ТЦ, побродить среди бездушных витрин, дождаться Нику после пар и вместе вернуться домой. Хоть какое-то подобие нормального дня.   После прибытия к стоматологической поликлинике, на базе которой шёл её цикл, она медленно побрела в сторону торгового центра. Было морозно и пасмурно, но без ветра минусовая температура ощущалась легче, почти чисто. Воздух обжигал лёгкие, но был свеж. На душе — ничуть не легче.   Неподалёку от поликлиники, за сквером, возвышался большой старый собор из красного кирпича с позолоченными куполами. Иногда Мишель заходила в него, чтобы поставить свечку или просто постоять в тишине, глядя на иконы и отсветы лампад. Там было спокойно. И вне времени.   И сейчас, следуя смутному, неосознанному желанию найти точку покоя, она свернула с тротуара и направилась к тяжёлым дубовым дверям.   Покрыв голову капюшоном, она вошла в притвор. Тёплый, густой воздух, напоённый запахом ладана, воска и старого дерева, обволакивал её, как тёплое одеяло. Звуки города сюда не доходили. Она прошла к небольшой внутренней церковной лавке, чтобы купить свечей. Ей всегда нравился их запах — глубокий, медовый, восковой. Он напоминал о детстве, когда она с родителями на Рождество ходила в похожую церковь, и от этого воспоминания на глаза навернулись предательские слёзы. Она смахнула их тыльной стороной ладони.   — «Здравствуйте, можно три свечки, пожалуйста?» — обратилась Миша к миловидной женщине лет пятидесяти за прилавком. Та молча кивнула, достала длинные свечи и начала заворачивать их в бумагу.   В этот момент взгляд Мишель упал на тонкий браслет, лежащий в стеклянной витрине. Он был сплетён из тёмно-бордовых и золотых нитей, чем-то напоминая фенечку из мулине, популярную у подростков, но выглядел изящнее, взрослее. В центр плетения была вплавлена небольшая металлическая пластинка с крошечными, едва различимыми буквами.   — «Извините, а что это за браслетик?» — спросила Мишель, указывая на него.   Женщина за прилавком подняла на неё внимательные, спокойные глаза.   — «Это обережный браслет. В основу вшита нить, на которой вышита молитва "Символ веры". Для защиты. От злых сил, дурного глаза, недобрых помыслов.»    Голос её был тихим и ровным, но каждое слово падало весомо, будто вырезалось из тишины храма.   Как-то сразу, остро, захотелось его себе. Красивый, неброский. Крестик Мишель не носила — вечно цепочки рвались, а на простом шнурке он смотрелся грубовато. А это… это выглядело как простое украшение. Но с тайной. С защитой. Которая сейчас казалась такой необходимой.   — «И его, пожалуйста, можно тоже?» — сказала Мишель, и её собственный голос прозвучал неожиданно жалко, по-детски.   Женщина кивнула, открыла витрину и достала браслет. Она протянула его Мишель вместе со свёртком со свечами.   — «Надень и не снимай. И помни: он защищает того, кто верит не в ниточку, а в то, что за ней стоит.» — в её глазах мелькнуло что-то глубокое, знающее. Будто она видела не просто студентку, а ту тревогу, что клубилась вокруг неё гуще храмового ладана.   Мишель расплатилась, с благодарностью кивнула и пошла вглубь храма, к подсвечникам. Браслет в кармане куртки казался тёплым, почти живым. Она остановилась перед иконой Божией Матери, зажгла одну свечу, пытаясь сформулировать в душе просьбу. Но слова не шли. Только смутная, тоскливая надежда на то, чтобы всё это закончилось. Чтобы туман рассеялся.   Поставив остальные свечи, Мишель вышла из собора, попутно перекрестившись. Святое место оставило в ней некое благоговение, что на короткий миг перекрыло накопившуюся тревогу, как тонкая масляная плёнка на воде.   На улице начал срываться снег — редкими, но крупными, тяжёлыми хлопьями, кружащимися в медленном, почти торжественном танце. В торговый центр уже не хотелось, не хотелось терять эту хрупкую нить спокойствия, погружаясь в суматоху общественного места. Было решено пойти в главный корпус, что находился также неподалёку, в кабинет профсоюза.   Там наверняка сейчас сидит их главная бухгалтерша, с которой порой было приятно посидеть, поболтать о чём-то отвлечённом. Она всё рассказывала, как её младший сын занимался карате. Возможно, на перерыве забегут знакомые ребята с младших курсов, поведают о том, как им надоела учёба и как надоело стирать халаты после посещения секционной комнаты на кафедре анатомии.   Предвкушая расслабленную, бессмысленную встречу, Мишель дошла до корпуса, по пути купив стаканчик слишком сладкого кофе, который всё равно не согревал.   Главный корпус жил своей жизнью. Огромное количество студентов носилось по коридорам, кто-то что-то яростно повторял, пригревшись на углу лавочки, громко спорили о чём-то. Вся эта суматоха, этот шум, напоминал Мишель её младшие курсы. Было немного тоскливо, ведь время пролетело невероятно быстро, унося с собой ту простую, понятную усталость.   В своих размышлениях Мишель зашла в кабинет профкома, попутно здороваясь.   -«Здравствуйте!» — залетела в кабинет Мишель, растегивая куртку.   В теплом, пропахшем бумагой и чаем кабинете бухгалтерши не было. За столом сидела главная председатель их актива – Инна Сергеевна, а спиной к Мишель, у окна, стоял какой-то мужчина, судя по одежде – преподаватель.   — «Мишель, здравствуй, ты как раз вовремя!» — чуть ли не пропела Инна Сергеевна, её круглое лицо расплылось в улыбке. — «Познакомься, это доцент кафедры челюстно-лицевой хирургии, Владислав Алексеевич».   Под сопровождением этих слов мужчина медленно, с будто бы хищной неторопливостью, обернулся к Мишель. А тем временем Инна Сергеевна продолжила, жестикулируя:   — «Владислав Алексеевич хочет с нашим профсоюзом провести акцию для студентов, на тему ранней диагностики раковых заболеваний полости рта, ну и, естественно, о влиянии вредных привычек на развитие этих заболеваний. Очень важная тема!»   Слова председателя шли мимо ушей, превращаясь в гулкий фон. Мишель почувствовала, как её сердце буквально с грохотом провалилось, пропустив удар, а потом забилось с такой силой, что в висках застучало. Смотря в леденящие, непроницаемые глаза преподавателя, в полуосознанномсостоянии, Миша продолжила механически стягивать с себя верхнюю одежду, попутно доставая содержимое карманов на рядом стоящий стол.   — «Вообще, Мишель, если ты сейчас не занята, обсудите с Владиславом Алексеевичем, что нужно для этого сделать. Нам нужен хороший охват среди студентов, может, даже флешмоб какой…» — продолжала председатель, раскладывая бумаги.   Мишель, оторвав взгляд от мужчины, медленно убрала куртку в шкаф и уставилась на Инну Сергеевну, пытаясь прочитать смысл в её губах.   — «Так, всё понятно? — Инна вопросительно глянула на Мишель, и её улыбка померкла. — Что с тобой, белая как стена, тебе не плохо?»   Мишель облизала засохшие губы, ощутив на языке горьковатый привкус страха.   — «Нет, нет, всё хорошо. А другие девочки из моего отдела не хотят этим заняться?» — её голос прозвучал тонко, почти пискляво.   — «Так вот же, они не могут, у всех поголовно проблемы с успеваемостью, одна ты осталась,» — вздохнула Инна Сергеевна, как будто это было очевидным и давно решённым делом.   Слушая ответ, Мишель бросила взгляд на Владислава. Он стоял неподвижно, но его взгляд был направлен не на неё, а на стол, где пару минут назад Миша оставила свои вещи. Следуя его взгляду, она посмотрела туда же. Среди ключей, телефона и смятой салфетки лежал браслет. Тёмно-бордовые и золотые нити выделялись на дереве стола. Он смотрел именно на него. В его обычно бесстрастных глазах мелькнуло что-то — не интерес, а скорее холодное, аналитическое распознавание, будто он увидел не украшение, а важный симптом.   — «Хорошо, я займусь этим, — дежурно, на автопилоте ответила Мишель председателю, — У нас есть сроки?»   Она потянулась за браслетом. Движение было резким, почти вырывающим. Под пристальным, тяжёлым взглядом Владислава Алексеевича она надела его на правое запястье. Нити казались обжигающе тёплыми на ледяной коже.   — «Я расскажу вам всё позднее,» — ответил Владислав Алексеевич, его низкий голос наполнил тёплый кабинет внезапным холодком. Он сделал паузу, его взгляд скользнул с её лица на браслет и обратно. — «Чудесное украшение. Верите в Бога, Мишель?»   Вопрос прозвучал не как светская беседа, а как точный, хирургический надрез. В нём не было насмешки. Была только та самая ледяная констатация, которая заставляла душу сжиматься.   Мишель встретила его взгляд. В глубине его тёмных зрачков, казалось, мерцали те самые янтарные угольки, которые она видела лишь раз, в полумраке заброшенного крыла. Теперь она не отвела глаз. Что-то внутри, глухое и упрямое, поднялось навстречу этому холодному вызову.   — «Верю,» — тихо, но чётко сказала она. И добавила, сама не зная, откуда взялись слова: — «Вера ведь не только в стенах храма живёт. Иногда она — просто ниточка. Чтобы не потеряться».   Инна Сергеевна радостно хлопнула в ладоши, совершенно не уловив подтекста.   — «Вот и замечательно! Значит, вы договоритесь. Владислав Алексеевич, оставьте, пожалуйста, Мишель свои контакты. Миш, ты координируй всё».   Она засуетилась, собирая папки, явно считая вопрос исчерпанным. Владислав Алексеевич не двигался. Он смотрел на Мишель, и в его взгляде теперь читалось нечто новое — не разочарование, не гнев. Сложное, почти неуловимое выражение, в котором смешались привычная холодная оценка и… тень чего-то вроде уважения? Или предвкушения?   — «Разумеется,» — наконец произнёс он, доставая из внутреннего кармана пиджака визитную карточку. Он протянул её Мишель. Она взяла, стараясь сделать так, чтоб руки не дрожали. Случайное прикосновение к пальцам преподавателя, прервалось слишком резким отдергиванием его руки, будто бы удар током или ожог заставил его это сделать. Бумага была плотной, дорогой, на ней не было ничего, кроме имени, учёной степени и номера телефона, выгравированного строгим шрифтом.   — «Я напишу вам,» — сказала она, не глядя на карточку.   — «Я не сомневаюсь,» — ответил он. И в его тихом голосе снова прозвучала та двойственность: это могла быть и простая констатация, и намёк на то, что у неё просто не будет иного выбора.   Поклонившись на прощание Инне Сергеевне, он вышел из кабинета. Дверь закрылась за ним беззвучно.   Мишель опустилась на стул, чувствуя, как ноги подкашиваются. Она сжала запястье с браслетом.   — «Ну вот, отлично устроилось!» — весело заключила Инна Сергеевна. — «Он, знаешь, очень требовательный, но дело стоящее. Осветим обязательно в соцсетях!»   Мишель кивнула, глядя на дверь. От браслета исходила слабая, но упрямая теплота. Она не была сильнее того холодного присутствия, что только что заполняло комнату. Но она была её верной защитой. Её маленьким, тщетным актом неповиновения.   И она знала, что это только начало их новой, вынужденной игры. Игры, в которой ставки были уже далеко не только академическими.   Размышления были прерваны звонком. Ника.   Имя подруги на экране заставило почувствовать ледяное облегчение. Якорь в бушующем море абсурда.   — «Где ты? Я уже освободилась».   Простое, обыденное спасение. Мишель выдохнула, и часть каменного комка в груди растаяла, оставив после себя лишь холодную, дрожащую пустоту. Она ответила, голос звучал хрипло, и предложила встретиться у главного корпуса, чтобы заскочить в буфет. Схватив вещи и стакан уже остывшего, приторно-сладкого кофе, Миша пошла — прочь, туда, где пахло подгоревшими зернами и дешёвой дрожжевой выпечкой, где Ника будет сокрушаться о скучных лекциях и строить планы на предстоящие выходные, наполненные ничем. Туда, где существовала плоская, удобная, нестрашная жизнь.   Буфет встретил её стеной тёплого, влажного воздуха и оглушительным гвалтом. Ника уже сидела у запотевшего окна, что-то яростно ища в недрах своей сумки. Увидев Мишель, она отмахнулась от своих поисков и широко, по-дружески, махнула рукой.   — «Выглядишь так, будто тебя через мясорубку прокрутили», — заявила она, придвигая стул. — «Что случилось? В глазах пустота какая-то».   Мишель со стоном опустилась на стул, скинув тяжелую сумку на пол.   — «Встретила Владислава Алексеевича. В профкоме. Он теперь мой "куратор" по какой-то антитабачной акции».   Ника закатила глаза так выразительно, что, казалось, они вот-вот останутся в потолке.   — «О, великолепно. Ну, хотя бы не из-за курения на площади. Хоть какой-то прогресс, да?»   — «Он спросил, верю ли я в Бога», — выдохнула Мишель, вертя в холодных пальцах бумажный стаканчик с кофе. Ника застыла, её насмешливый гримас сменился лёгкой озадаченностью.   — «Серьёзно? С чего вдруг такая тема?»   — «Из-за этого», — Мишель подняла руку, и тёмно-бордовые нити браслета контрастировали с бледностью её кожи. — «Купила в церкви».   Ника протянула руку, осторожно дотронулась до плетения. Её пальцы были такими живыми, такими тёплыми.   — «Красиво. И что, он прочёл тебе проповедь о грехах?»   — «Нет. Просто спросил. Так… будто собирал данные для чего-то».   Наступила пауза. Шум буфета — грохот подносов, визгливый смех, горячие споры о молекулярной биологии — заполнил её, стал плотным фоном. Ника нахмурилась, её взгляд стал пристальным.   — «Знаешь, — медленно начала она, отодвигая свою сумку, — может, он просто… очень странный. Гениальный, требовательный, но просто человек. Со своими жирными тараканами в голове. А мы тут с тобой напридумывали целый готический роман с туманами и призраками. А он следит за тобой, потому что ты ему… интересна. Как... студентка со странностями. А может просто у мужика вкус на молодух!».   Мишель слушала, впитывая эту простую, железобетонную логику, как утопающий — доску. Это было так соблазнительно — поверить. Обменять леденящий ужас неведомого на скучную реальность психического нездоровья строгого преподавателя.   — «Но его глаза, Ник, — прошептала она. — И то, как он исчез тогда в старом корпусе… Будто растворился в воздухе».   — «Усталость, — упрямо, почти сердито сказала Ника. — Хронический недосып и адский стресс. Плюс мощное самовнушение. Ты же сама говорила, что бабушка в детстве напичкала тебя всякими сказками про леших. Почва благодатная».   Возможно. Вполне, черт возьми, возможно. Мишель сделала глоток того сладкого, холодного, отвратительного кофе.   — «Ладно, — сдалась она, опуская плечи. — Допустим, ты права. Просто тараканы. Тогда что мне делать с этой акцией?»   — «Сделать всё в лучшем виде, — пожала плечами Ника, и в её глазах вспыхнул знакомый азарт. — Завалить его таким профессиональным подходом, чтоб у него челюсть отвисла. Пусть видит в тебе серьёзного, ответственного организатора, в которого вложены университетские деньги. А там, глядишь, и отстанет. У таких гениев внимание, как у младенца — прыгающее».   Это звучало так просто. Так нормально, так по-человечески. Мишель почувствовала, как тяжёлые, невидимые тиски на плечах слегка ослабевают. Может, и правда — она сама, в припадке истеричной фантазии, превратила обычного невыносимого преподавателя в какого-то лесного демона. Он был просто человеком. Сложным, неприятным, возможно, даже слегка нездоровым. Но человеком.   — «Спасибо, — тихо, с настоящей благодарностью сказала она Нике. — Я, наверное, правда сбрендила».   Мишель вспомнила, что не рассказала Веронике про Алину.    — «Не за что. Просто перестань пялиться в окно с таким видом, будто там сейчас появится всадник без головы. Лучше посмотри, кто к нам плетётся».   Мишель обернулась. К их столику, лавируя между стульями, пробирался Виктор.  Видно придется рассказать позже. Его белый халат был накинут на куртку, а в руках он нёс два стаканчика с кофе в картонных подстаканниках, балансируя с видом заправского жонглёра.   — «Привет, красотки, — его улыбка была привычно небрежной, сияющей белизной ровных зубов. — Вижу, у вас тут кофе-брейк. Решил, что сил не хватит, принёс подкрепление. Можно к вам?»   Ника фыркнула, но подвинулась, освобождая место. Мишель встретила его взгляд. Всего несколько недель назад её бы скрутило знакомое, унизительное раздражение. Сейчас же она видела просто Виктора — немного суетливого, поверхностного, но до боли знакомого. Осколок той самой нормальной, нестрашной жизни, где главные драмы — это очереди в столовой и недовольный начальник в поликлинике.   — «Можно, — сказала она, и на её губах дрогнула слабая, но настоящая улыбка. — Спасибо».   Они просидели ещё добрых полчаса, утонув в пустяковом разговоре. О новых, нелепых требованиях к оформлению историй болезни, о вспышке гриппа, выкосившей пол общежития, о слухах, что в среду в меню снова появятся те самые, легендарные и несъедобные пельмени. Обычная студенческая жизнь. Шумная, немного пошлая, бесконечно уютная в своей приземлённой предсказуемости.   Проводив их до поворота на автобусную остановку, Виктор задержался, его взгляд зацепился за Мишель.   — «Завтра встретимся? — спросил он, понизив голос. — Может, кофе? Без твоей суровой телохранительницы,» — последнее он прошептал ей на ухо, и его дыхание пахло мятной жвачкой.   Старая, знакомая мелодия. Удобная. Необязательная. Музыка из прошлой, простой жизни.   — «Не знаю, — ответила Мишель, и в её голосе не было прежней надтреснутости, лишь глубокая, костная усталость. — Мне нужно работать с этой акцией. Давай вечером, часов в семь? Заедешь?»   Он кивнул, довольный. — «Тогда в семь жди. Не расслабляйся без меня», — и он ушёл, насвистывая что-то беззаботное, растворяясь в вечерней толпе.   Ника взяла Мишель под руку, её хватка была тёплой и уверенной.   — «Видишь? — её голос прозвучал очень нежно. — Всё на своих местах. Никакой мистики, никаких духов леса. Сплошная биохимия, гормоны и глупые мужские уловки. Добро пожаловать обратно в реальность».