Живи, Ева

Новый день обрушился на жителей Вергена неожиданной вестью. С первыми ударами колокола по рынку разошёлся гул: приказом Аэдирнской Девы и принца Стенниса барон Равенфельд заключён в тюрьму. Обвинение звучало без прикрас — шпионаж и организация убийств на территории свободного города. Имя, ещё вчера произносившееся с подчёркнутым уважением, теперь шептали с осторожностью. Стража сняла его цвета со стен дома, двери были опечатаны знаком городской власти. Верген, привыкший к интригам, всё же не ожидал, что предательство окажется так близко, в самом сердце знати. Но на этом дело не закончилось. Началось разбирательство и в отношении барона фон Хельмера. Тот действовал осторожнее. Почти все бумаги были сожжены, архивы очищены, слуги запуганы. В его доме пахло золой и свежевычищенным камнем — слишком старательно для невиновного человека. Казалось, он успел стереть каждый след. Почти каждый. При тщательном обыске, в потайном ящике письменного стола нашли лист, сложенный вдвое и не успевший отправиться в путь. Письмо было недописано, последняя строка обрывалась на полуслове, чернила расплылись, словно рука писавшего дрогнула или его отвлекли. Адресатом значился нильфгаардский посол. В зале совета стало тихо, когда документ зачитали вслух. Формулировки были осторожны, но прозрачны: обсуждение поставок, намёки на «необходимые волнения», упоминание «своих людей» внутри города. К полудню главная площадь Вергена была заполнена.Люди стекались молча, ремесленники с запылёнными руками, эльфы, державшиеся чуть обособленно, краснолюды, переговаривавшиеся вполголоса. Над толпой висело напряжение, плотное, как грозовой воздух перед ударом молнии. К народу вышли Саския и Стеннис. Саэсентессис стояла открыто — не заслонённая ни знаменами, ни плотным кольцом стражи. Её силуэт ясно вырисовывался на фоне камня, Стеннис занял место рядом, сохраняя едва заметную дистанцию, что приличествует принцу. Однако стоял достаточно близко, чтобы никто не усомнился: решение принято совместно. Гул постепенно стих. Саския заговорила первой. — Жители Вергена. Сегодня мы подтверждаем то, что уже стало известно. Барон Равенфельд заключён под стражу. Ему предъявлены обвинения в шпионаже и организации убийств на территории нашего города. По площади прошёл ропот. — Предательство, — продолжила она, — не имеет титула. Не имеет герба. И не будет прикрыто именем рода. Мы строим этот город как свободный. Ни Нильфгаард, ни кто-либо ещё не будет использовать Верген как доску для своих фигур. Стеннис шагнул вперёд. — Начато расследование в отношении барона фон Хельмера. Несмотря на попытки уничтожить документы, найдено письмо, адресованное нильфгаардскому послу. Он поднял сложенный лист, и толпа зашумела громче. — Разбирательство будет открытым. Виновные понесут наказание, независимо от положения и происхождения. Саския снова взяла слово. — Я говорю это ясно. Не будет погромов. Не будет расправ по подозрению. Мы не позволим страху разорвать город изнутри. Виновные — конкретные люди. И отвечать будут они. Взгляд её прошёлся по площади. — Верген останется свободным городом. И защищать его мы будем вместе. Тишина повисла на несколько долгих секунд. Потом кто-то крикнул: — За Верген! Толпа подхватила. — Живи, Ева… — тихо сказал Седрик, проводя ладонью по её спутанным волосам так осторожно, будто боялся причинить боль даже прикосновением. Она лежала неподвижно, слишком бледная для живого человека, и только едва заметное движение груди выдавало дыхание. В редкие минуты, когда веки её приподнимались, мир вокруг не совпадал с тем, что стояло у кровати. Ей чудилась тесная квартирка, в которой прошло детство: обои с едва заметным узором, трещина в углу потолка. Лица родителей всплывали размытыми пятнами света и тени, неясные, но бесконечно родные. Сквозь воображаемое окно в её спальне лился утренний свет — мягкий и пыльный, который когда-то ложился полосами на одеяло. Иногда её губы шевелились. Она звала маму — беззвучно, одним лишь дыханием, которое не превращалось в звук. Слово растворялось, не достигнув воздуха. И затем она снова проваливалась, медленно, словно спускаясь по ступеням, которые исчезают под ногами, обратно в густую, вязкую темноту, где не было ни боли, ни света, ни времени. — Всё позади, — шептала Мориль, поправляя повязки. В её голосе слышалась мольба, но не к Еве, а к самой судьбе. Медичка Иорвета, Иллириэль — та самая, что ещё недавно работала с Евой в госпитале, появилась без предупреждения. Коротко кивнув Мориль, она вошла в дом, и тишину нарушил сухой звон стекла: склянки с отварами и мазями глухо сталкивались в её сумке. Она не задавала лишних вопросов. Склонившись над Евой, Иллириэль внимательно осмотрела раны, осторожно прощупала рёбра. Иногда она тихо что-то бормотала себе под нос на Старшей Речи, то ли считая, то ли оценивая повреждения. Спустя некоторое время эльфийка выпрямилась и начала аккуратно расставлять баночки на столе. — Это от лихорадки, — коротко пояснила она, указывая на тёмный настой. — Давать по глотку каждые несколько часов. — Эта мазь — на глубокие порезы. Менять повязки дважды в день. — И вот это, — она задержала руку над маленькой глиняной ёмкостью, — если начнёт задыхаться или станет хуже. Мориль слушала внимательно, запоминая каждую деталь. — Я буду приходить через день, — добавила Иллириэль. — Если проживёт следующие четыре дня без осложнений — значит, организм сильный. После её ухода дом вновь погрузился в тяжёлую тишину. Но на этом визиты не закончились. Ближе к вечеру в дверь постучали снова. На пороге стоял Геральт, а рядом Лютик в обнимку с любимым инструментом. Бард вошёл первым, сняв шляпу с театральной осторожностью, будто переступал не порог дома, а кулисы перед выходом на сцену. — О… — выдохнул он, увидев Еву. И на мгновение его привычная лёгкость исчезла. Но только на мгновение. — Значит так, — быстро собрался он, понижая голос. — Я категорически отказываюсь принимать мрачную атмосферу как часть лечения. Геральт тяжело вздохнул. — Лютик… — Нет, послушай, — перебил бард шёпотом, но с тем же пафосом. — Музыка, мой дорогой ведьмак, древнейшее средство исцеления. Душа слышит раньше тела. А тело, между прочим, следует за душой. Он осторожно подошёл ближе к кровати, глядя на Еву уже без шутки, внимательно, почти нежно. — Она ведь меня слышит? — тихо спросил он у Мориль. — Иногда реагирует на голос, — ответила та. — Прекрасно. Лютик выпрямился, откашлялся и достал лютню. Звук натянутых струн мягко разрезал тишину комнаты. Геральт прислонился к стене, скрестив руки. — Только не громко. — Ведьмак, я профессионал, — оскорблённо прошептал Лютик. Бард осторожно опустился на стул у самой кровати. Первые звуки родились едва слышно. Он не спешил. Дал пальцам найти струны, позволил им зазвучать мягко. Мелодия сложилась постепенно, простая, убаюкивающая. Звук растворялся, касаясь стен, огня в очаге, неподвижной фигуры на постели. Лютик играл так, будто обращался не к слушателям, а к самой границе между сном и реальностью. — Живи, девочка, — пробормотал он между аккордами, уже без привычной театральности. — Мир ещё услышит, как ты смеёшься. Ева не слышала ни музыки, ни голосов; для неё не существовало ни шагов у постели, ни шороха перевязок. Её сознание, отделившись от тела, блуждало где-то на зыбкой границе, там, где ещё не тьма, но уже не жизнь. Тело же, оставленное без её участия, почти с животной настойчивостью, цеплялось за дыхание, за пульс, за крохотное тепло под кожей. И пока хрупкое тело Евы упрямо хваталось за жизнь, Верген шумел, торговался, спорил, ковал железо и распускал слухи. Даже тревога, недавно сгустившаяся над площадями, постепенно приобретала форму порядка. По решению Саскии Иорвет был назначен начальником стражи. Новость вызвала куда больше пересудов, чем аплодисментов. Принц Стеннис принял это решение с подчеркнутой сдержанностью. Знать с плохо скрываемым недовольством. Для многих мысль о том, что скоя’таэль будет отвечать за безопасность города, казалась слишком резкой переменой. В кулуарах говорили: — Террорист. — Партизан. — Скоя’таэль. Но Саския была непреклонна. На совете она говорила просто и жёстко. — Без помощи Иорвета Верген не устоял бы против Хенсельта. Никто не ответил. Иорвет получил не только должность, он получил ответственность. Его боевой опыт, выточенный годами засады и партизанской войны, теперь обязан был служить порядку. Это был способ направить самое опасное оружие города в мирное русло. Сам Иорвет принял решение без видимого торжества. Он редко бывал в зале совета. Предпочитал обходить стены, проверять караулы, менять расстановку постов, усиливать ночные патрули. Он перестраивал стражу так же, как когда-то перестраивал отряд — быстро, без сентиментов, по принципу эффективности. Первым своим распоряжением на новой должности Иорвет разбил тренировочный лагерь. В лесу, неподалёку от озера, теперь с рассвета звенела сталь. Белки расчистили участок, установили мишени, разметили полосы для стрельбы. Дисциплина была почти военной: смена упражнений, отработка сигналов, слаженность действий в узких переулках, работа парами. Лагерь был открыт для всех, кто хотел учиться. — Город защищают не стены, — сказал он однажды, наблюдая, как неуклюжий кмет пытается удержать равновесие с мечом. — Его защищают руки, которые знают, что делают. Люди поначалу приходили настороженно. Кто-то из любопытства, кто-то из страха перед слухами о новой войне. Некоторые просто чтобы посмотреть на «эльфийскую муштру». Оставались не все. Иорвет не смягчал требований. Он поправлял стойку резким жестом, выбивал оружие из расслабленных пальцев, заставлял повторять движение до автоматизма. Лук это не украшение. Арбалет не игрушка. Меч продолжение намерения. Но в его обучении не было унижения. Только требование к точности. Постепенно в лагере начали смешиваться голоса: человеческие, эльфийские, краснолюдские. Стрела, пущенная правильно, не различает расу. Щит держится одинаково в любых руках. Через несколько недель стало заметно: город начал иначе держаться. Люди шли по улицам увереннее. В их движениях появилась собранность — знание, что в случае беды они не будут беспомощны. Иорвет не говорил о доверии. Он создавал навык. Сам он стал ещё более напряжённым, чем прежде, до болезненной чёткости в каждом движении. В нём не осталось ни рассеянности, ни лишнего жеста, только сухая, выверенная необходимость. Одноглазый эльф никогда не уклонялся от ответственности. Напротив, он будто сам тянулся к ней, как к единственной твёрдой поверхности в мире, который слишком легко уходил из-под ног. Там, где другие начинали сомневаться, он делал шаг вперёд. Там, где можно было отступить, он оставался. Теперь ответственность стала его единственным устойчивым ориентиром. Обязанность держать всё под контролем, не дать расползтись трещинам. Он мало ел — чаще забывал, чем сознательно отказывался. Пища потеряла вкус, стала топливом, о котором вспоминают лишь когда тело начинает предательски дрожать. Почти не возвращался домой, задерживаясь на стенах, в тренировочном лагере, среди строевых криков и звона стали. Там, в шуме и чётких приказах, мысли выстраивались проще. Спал урывками, если вообще спал. И каждый раз — один и тот же сон. Поле полное крови. Чёрное небо без звёзд. Тела и голос. Иорвет просыпался резко, с застывшей челюстью, с ладонью, сжимающей воображаемую рукоять меча. Тень под единственным глазом становилась глубже. Он всё также держался прямо, говорил коротко, действовал без промедления, но напряжение в нём стало постоянным фоном. И хуже всего было то, что голос перестал принадлежать только сну. Иногда, среди дневного шума, скрежета металла, криков на рынке, докладов стражи, он вдруг слышал его снова. Утро выдалось серым и ветреным. Иорвет стоял напротив Киарана, наблюдая за связкой ударов. — Ниже. Центр тяжести ниже, — коротко бросил он. Киаран кивнул и повторил выпад. Чуть быстрее. Чуть резче. Но всё ещё с тем едва уловимым промедлением, которое в настоящем бою стоило бы жизни. — Ты оставляешь правый бок открытым, — сказал Иорвет уже тише. Киаран снова пошёл вперёд. Ветер дёрнул полог над мишенями. И в этот момент, как из глубины самой земли, раздался тот самый голос. Наш мир. Верни. Иорвет моргнул. На долю секунды всё вокруг словно стало декорацией сна. Киаран шагнул ближе, слишком близко. — Я сказал — ниже! — рявкнул Иорвет. Он двинулся резко, почти молниеносно. Удар не смертельный, но жёсткий. Иорвет выбил оружие из рук Киарана и в следующее мгновение прижал его к земле. Лезвие упёрлось в горло. Киаран замер. В его взгляде не было страха, только изумление. — Брат… — выдохнул он. Иорвет тяжело дышал. Голос всё ещё звучал, гулко, внутри черепа. Он моргнул ещё раз. Перед ним не поле полное крови и фрагментов тел, а Киаран. Его боец. Его названный брат. Иорвет резко убрал меч. — В бою ты уже был бы мёртв, — холодно произнёс он. Киаран медленно поднялся, потирая шею. — Я понимаю. — Продолжать тренировку, — коротко приказал Иорвет и отошёл к краю площадки. Руки его всё ещё были напряжены. Голос в голове постепенно стихал, оставляя после себя неприятную пустоту. Киаран поднял меч и занял позицию снова. Шестые сутки Ева не принадлежала ни сну, ни реальности. Время для неё распалось, тело жило само по себе, а разум то гас, то вспыхивал короткими, болезненными проблесками. Трисс сидела у изголовья кровати, рыжие пряди почти касались подушки. Её ладони зависли над грудью Евы, не дотрагиваясь, и между пальцами разливался мягкий, тёплый свет — жёлтый, мерцающий, словно солнечный отблеск, пойманный в стекле. Воздух вокруг едва слышно потрескивал. Магия текла медленно, осторожно. Трисс закрыла глаза, прислушиваясь к внутреннему ритму тела под её руками: к слабому, но упрямому пульсу, к тихой работе дыхания, к той скрытой силе, что удерживает жизнь, даже когда сознание отступает. Свет стал плотнее, потом мягко рассеялся. Чародейка выдохнула. — Она восстанавливается, — спокойно резюмировала Трисс. — Пусть не быстро… но всё идёт как надо. Лютик, пришедший вместе с Трисс, устроился у стены с тем сосредоточенно-торжественным видом, который он обычно приберегал для больших сцен. Он выждал ровно столько, сколько нужно, чтобы последние искры магии растаяли в воздухе, и лишь затем, с почти церемониальной осторожностью, коснулся струн. Сознание Евы тем временем блуждало в пространстве без очертаний. Образы сменяли друг друга с капризной нелогичностью сна: расплывчатые лица, свет, падающий из узкого окна на пыльный пол, тёмные стены, отдающие холодом камня. Всё колебалось, как отражение в воде, потревоженной невидимым движением. И вдруг звук. Сначала он был едва ощутим, словно тончайшая трещина в сплошной тьме. Её разум, усталый, растерянный, нащупал этот звук и, повинуясь инстинкту выживания, потянулся к нему, как пловец к отблеску берега. Звук приближался, становился теплее, обретал форму. Тени начали отступать. Мрак внутри неё внезапно вспыхнул светом — ослепительным, почти болезненным. Этот свет вторгался, разрывал пелену, вытеснял вязкий сон. Он поднимал её вверх, к поверхности, к воздуху, к возвращению. Ева резко вдохнула, воздух вошёл в лёгкие рывком, болезненно широко, будто она вынырнула с глубины, на которой задержалась слишком долго. Глаза распахнулись. Потолок сначала расплылся светлым пятном, потом медленно собрался в линии балок и трещин. Взгляд её был мутным, не сразу различающим границу между сном и явью. Лютик замер на полуслове. Его пальцы дрогнули. Лютня с глухим звуком выскользнула из рук и ударилась о пол. — …О, — выдохнул он. — Лю… тик… — прохрипела Ева, и собственный голос показался ей чужим, шероховатым, ломким, будто он долго пролежал без употребления. Имя барда, едва сорвавшись с её губ, прозвучало странно — слишком лёгкое, почти беспечно-звонкое для той тяжести, что ещё лежала в её груди. В следующую секунду у кровати уже стояли Мориль, Седрик, Сегерим, Трисс и растерянный бард, Они столпились неловко, почти тесно, не решаясь ни коснуться её, ни заговорить. Мориль опомнилась первой. Она придвинулась к кровати так близко, что край её передника коснулся простыни, и осторожно просунула ладонь под плечи Евы. Тело оказалось тёплым и всё еще слишком лёгким; кости под пальцами прощупывались слишком отчётливо. Мориль приподняла её, медленно, чтобы не вызвать резкого головокружения, и подложила под спину подушку, расправив угол так, чтобы ткань не смялась складкой. Эльфийка налила немного воды в кружку и поднесла к губам Евы, придерживая её затылок. Ева сделала глоток. Вода коснулась пересохшего горла, и это простое движение потребовало заметного усилия: пальцы её дрогнули, дыхание сбилось на мгновение. Капля скатилась по подбородку и впиталась в ворот рубахи. Она закрыла глаза. Лицо девушки стало спокойнее, будто это короткое действие исчерпало запас сил. Воспоминания возвращались к Еве неровно, будто кто-то вытаскивал их из воды и бросал на свет, тяжёлые, скользкие, с обрывками запахов и звуков. Подвал. Жёсткий камень под спиной. Ржавые прутья клетки. Лицо громилы, нависающее слишком близко, с влажным блеском в глазах и запахом кислого пива. Короткая полоска стали, коснувшаяся кожи так буднично, словно это был мелкий бытовой жест. Она просыпалась и медленно, почти равнодушно проводила пальцами по телу. Там, где когда-то прошёл нож, теперь лежали бинты — аккуратно наложенные, пахнущие травами и чистой тканью. Под ними тянуло, ныло, иногда жгло. Кожа отзывалась на прикосновение тихой болью, подтверждая: это было, это не сон. Ева не плакала. Слёзы так и не пришли. Девушка могла подолгу смотреть в одну точку — на уголок одеяла, на край стола, на собственную ладонь. Иногда лежала с закрытыми глазами, отвечая на все вопросы односложно. — Luned, тебе надо потихоньку вставать, — сказал Седрик через несколько дней после её пробуждения, остановившись у кровати. Он говорил мягко, но без жалости. В его руках была кружка с отваром; от неё поднимался пар. Ева кивнула. Движение получилось едва заметным. Потом веки опустились, и она снова позволила телу остаться неподвижным.