Глава 20

Февраль принес с собой колючие морозы. В штаб-квартире на Гриммо было непривычно тихо — почти весь боевой состав Ордена ушел на перехват важного конвоя Пожирателей на севере страны. Гермиона осталась в одиночестве, готовя запасы Кроветворного зелья и Бадьяна. Дом казался ей огромным, пустым склепом. Внезапный грохот в гостиной заставил её вскочить. Сработали защитные чары, но они пропустили вошедшего — значит, это был кто-то, кто имел доступ. В центре комнаты на ковре лежал Драко. Его мантия была разорвана, а из глубокой раны на боку хлестала кровь, окрашивая старый ворс в густой, черный цвет. — Малфой! — Гермиона бросилась к нему, падая на колени. — Что случилось?! — Долохов... — прохрипел Драко, его глаза закатывались. — Он заподозрил... Он ударил в спину... Я едва успел... Рана была ужасной. Проклятие Сектумсемпра, дополненное чем-то темным и гнилостным. Кровь не останавливалась, она пульсировала в такт его слабеющему сердцу. Гермиона действовала на чистом адреналине. Она разорвала его рубашку, обнажая мертвенно-бледную грудь. — Нет, нет, нет, не смей! — шептала она, её палочка выписывала сложные зигзаги над раной. — Вульнера Санентур... Вульнера Санентур... Её руки были по локоть в его крови. Она чувствовала её тепло, её металлический запах, и это было пугающе реально. Драко содрогался под её руками, его пальцы впились в её плечо, сжимая его до синяков. Гермиона лихорадочно вливала в него зелья, её слезы капали прямо на его открытую рану. Через бесконечный час борьбы рана наконец начала затягиваться, края кожи сходились, оставляя уродливый, багровый шрам. Драко дышал тяжело и прерывисто. Его взгляд медленно сфокусировался на Гермионе. Она сидела рядом с ним на полу, растрепанная, перепачканная кровью, дрожащая от перенапряжения. — Ты спасла меня, — выдохнул он. — Снова. Зачем ты это делаешь, Грейнджер? Я же палач. Я принес в этот мир столько горя... — Я не делю раненых на достойных и недостойных, Драко, — её голос сорвался. — Я просто не могу позволить умереть еще кому-то. Особенно тебе. Он внезапно схватил её за запястье. Его хватка была слабой, но в глазах горел лихорадочный блеск. — Сюда придут. мой путь могут отследить. Нам нужно уходить. Сейчас же. Прежде чем она успела возразить, он достал из внутреннего кармана портал — старый серебряный кубок. Мир закружился, внутренности сдавило, и через мгновение их выбросило на холодные камни их башни на острове Мэн. Ветер хлестнул по лицу, приводя Гермиону в чувство. — Ты с ума сошел?! — закричала она, пытаясь встать. — Тебе нельзя было перемещаться в таком состоянии! Ты мог расщепиться! Драко стоял, пошатываясь, придерживаясь за стену. Его лицо было белым, как мел, а глаза — безумными. — Мне наплевать! — выкрикнул он, и его голос сорвался на хрип. — Я больше не могу, понимаешь?! Не могу играть эту роль! Я ненавижу Лорда, я ненавижу себя! И я ненавижу тебя, Гермиона! Он подошел к ней почти вплотную, тяжело дыша. — Я ненавижу тебя за то, что ты всё еще здесь. За то, что ты смотришь на меня своими добрыми, всепрощающими глазами и заставляешь меня верить, что я могу быть кем-то другим! Ты — моё самое страшное наказание. Каждую ночь я вижу лица тех, кого убил, и среди них — твоё лицо. Ты мучаешь меня больше, чем Круциатус Волдеморта! Гермиона ударила его в грудь, в то самое место, где под шрамом билось его сердце.  — Думаешь, мне легко?! Я живу среди мертвецов! Я каждый день вижу в зеркале тень той девочки, которой я была, и мне хочется разбить это зеркало! Мы оба изломаны, Драко! Мы оба — ошибки этой войны! — Так почему?! — он схватил её за лицо своими ледяными руками. — Почему ты до сих пор не бросила меня?! Я — монстр! Я Вершитель Судеб! Я убил твой мир! — Потому что я не могу иначе! — закричала она в ответ, и её рыдания наконец прорвались наружу. — Потому что ты — единственное, что связывает меня с реальностью! Драко замер, глядя на её слезы. А затем он притянул её к себе. Его поцелуй был резким, почти жестоким, полным боли и отчаяния. В нем не было нежности — только дикая, первобытная жажда жизни на самом краю бездны. Он впился в её губы так, словно пытался забрать её дыхание, её душу, её свет, чтобы хоть на мгновение согреть свою вечную мерзлоту. Гермиона отвечала ему с той же неистовой силой, вцепляясь в его окровавленную мантию. Это был поцелуй двух обреченных, стоящих на руинах мира, поцелуй, который не обещал спасения, но дарил мгновение горькой, невыносимой истины.