1. Конец

Ночь окутала поселение немым звоном: отдаленные разговоры приглушила бледная луна, трескающие звуки сверчков — покачивания листьев кустарника на лёгком ветру. В некоторых хижинах ещё можно было разглядеть тусклый свет и размытые силуэты людей, что, склонившись над папирусами, были погружены в работу, в большинстве же — была кромешная тьма. Эву не беспокоила непроглядная темнота, залившая её скромные хоромы, как и не беспокоила тонкая полоска звёздного света на её расслабленном, глубоко погруженном в сон, лице. Единственная свеча, при огоньке которой она допоздна вчитывалась в какой-то потрёпанный манускрипт, утонула в собственном воске.       По правде говоря, в последнее время в поселении не происходило ничего интересного. Все понимали, что борьба со страшной хворью затянется, и надолго: пока лекари старались вытащить больных из объятий самой смерти, охотники слепо верили, что причиной всех бед являлись черномаги, и силились отыскать виновников — результаты были мизерными у обеих из сторон.       Практически каждый свой день девушка начинала с ранними лучами солнца — огненное предрассветное небо Египта не могли упрятать даже льняные шторы её хижины. До вечера она, как правило, была вымотана настолько, что валилась с ног, едва добравшись до постели, и окуналась в долгожданный мрак отсутствующих сновидений. Анубис более не тревожил её покой, и она решила выбросить тот сон из головы — ей хватало проблем реального мира. Часами напролёт Эве приходилось следовать за лекарями, записывая каждое их действие в попытках вылечить заболевших жителей, и, хотя практиковалась в письме она довольно самоотверженно, как и велел Реммао, ей всё же было трудно совмещать это дело вместе с бесконечными хождениями туда-сюда и избеганием контакта с пациентами, хоть Ливий и утверждал, что они не заразны. Охотники же никого в свои дела не посвящали и в писцах не нуждались — общались между собой, обсуждая, по всей видимости, ход работы по отлову шезму, но особенно похвастаться успехами не могли. Эва чувствовала, как её сердце замирает всякий раз, стоило кому-то из них пройти мимо — она словно ждала, что её вот-вот схватят, хотя могла поклясться — её лицо не выражало не единой эмоции. Да и никаких заказов она не брала. За что бы им было её подозревать? Подобные мысли успокаивали девушку, придавали ей уверенности в действиях и словах, развязывали в ней некоторую наглость, грубоватость. Ей нравилось, что она была шезму. И ещё больше ей нравилось, что никто из охотников об этом не догадывался. Крутилась у них под носом, а они и не ведали того — вот, какая хитрая! Но всё это меркло, стоило ей хотя бы раз поймать на себе пристальный взгляд Эпистата. Казалось, она могла почувствовать его издалека, даже не оборачиваясь. Они изредка перекидывались парой слов, ещё реже между ними возникали разговоры, в большинстве которых Амен в чём-то её упрекал, а она, в свою очередь, вынуждена была слушать и кивать, пытаясь не думать о накидке шезму, спрятанной на дне её цветочного горшка. Которую она выкрала прямиком из его сундука. Когда пробралась в его обитель посреди ночи. Всё, что следовало за этим, до сих пор гудело на задворках её сердца, заставляя его сжиматься от страха, а кожу — покрываться испариной. Она помнила слова Эпистата, и, глядя на него, у неё не оставалось никаких сомнений — он всё знает. Бывало, Эва шла по базару, вдыхая лёгкими удушливый, застоявшийся воздух, или сидела в компании Рэймсса, обычно во время обеда, когда можно было расслабиться после долгих часов письма, или, вот, поглаживала мягкую шерсть прижившейся у её ног кошки, и какое-то вселенское осознание, внезапное, обременяющее, ударяло ей в голову — Верховный Эпистат всё знает. Знает, что она черномаг, знает, что она вломилась в его дом, знает, что украла свою накидку, чтобы ходить в ней на заказы, знает…всё. И тогда ей становилось душно и тревожно, и она принималась за работу — переписывала манускрипты, прятала лицо в книгах, перечитывала уже написанное раннее, выводила всякий иероглиф с особенным трепетом, осторожностью, с таким усердием, какому позавидовал бы сам бог Тот — всё, лишь бы не сидеть на месте и не думать о своём будущем.       Но мысли сами настигали её, и сжимали в своей удушливой хватке похлеще всяких охотников. Что будет дальше? Исход, при котором их отряд успешно справляется с погубившей тысячи жителей хворью, и, представ в почёте перед самим Фараоном, героически входит в историю, после чего их вознаграждают золотом и ещё какими драгоценностями, а затем — отправляют по домам, казался ей до смешного маловероятным. А тот, где охотники отсекают головы всем черномагам, включая Эву и её друзей, избавляют Фивы от проклятья шезму и поднимаются вверх по службе — не казался смешным вовсе. Она жила одним днём. Снаружи, находясь на виду у всего поселения, она выглядела собранной, дерзкой и безразличной. Заводила беседы с жителями, прогуливалась окрестностями ровной, отточенной походкой, иногда смеялась над глупостями Исмана и не скупилась на гордое ехидство. При том, кажется, её считали весьма недурным писцом. Для большинства она была обычной ученицей, слегка острой на язык, но недругов у неё не находилось, и такой расклад её более чем устраивал. Но, конечно, стоило всем очертаниям и формам раствориться в ночи, а Эве — оказаться в своей обители с тяжёлой деревянной дверью и плотно замкнутыми окнами, как тотчас же все маски, за которыми она так отчаянно желала укрыться, рассеивались.       Девушка снова оставалась одна, в тишине и беспокойных раздумьях. Как бы хорошо она не справлялась с ролью беззаботной и гордой доброволицы, в конце концов, то была всего лишь роль. Настоящей Эвтиде можно было выходить только когда рядом не было ни единой души, и настоящая Эвтида была до чёртиков дёрганной и перепуганной. Иногда у неё мелькали предательски мысли, которые она нервно старалась отгонять прочь, но они всё же были: например, сидя в компании Исмана и Ливия, слушая их бесконечный треп о лекарских делах и лениво прожёвывая свой ужин, она порою не могла оторвать от них взгляда, и тогда вдруг понимала, что на самом деле очень ими дорожит. Или, скажем, шагая с Дией по направлению к Храму для практики, они обязательно, не без восторженной инициативы самой Дии, заглядывали на местный базар, где тут же принимались разглядывать блестящие безделушки, дорогие украшения из натуральных камней, македонские изысканные ткани — глаза разбегались. Сетуя на то, что ничего из этого им нельзя было приобрести, даже пальцем тронуть, они болтали о всяких мелочах, и что-то радостное разливалось в груди Эвы, особенно когда Дия непосредственно и громко смеялась с её шуток — это было особенно приятно. Оказываясь в одиночестве, ей приходилось вспоминать прошлые, немногочисленные заказы, и то, как Рем помогал ей в их исполнении. Путанные мысли возвращали и к их с Рэймссом соперничеству, которое в столь опасных условиях переросло во что-то вроде дружбы. Тем было труднее с приходом полного безмолвия, когда девушка понимала, что она, наверное, какой-то неправильный черномаг. Заводит знакомства, привязывается, ценит. Сегодня радостный смех, завтра — плаха.       Впрочем, она понимала, что не одна находится в таком взвинченном состоянии. Их, черномагов, на всё поселение было четверо. Учитывая то, что они были вынуждены делить кров с охотниками и находиться под их взорами двадцать четыре часа в сутки — дело было совсем плохо, и Эва знала, что хотя бы один из них рано или поздно попадётся. Для неё было бы рационально и выгодно только лишь молиться, чтобы этим одним не стала она, но участь приятелей беспокоила её не в последнюю очередь, и что-то подсказывало — в любом случае боли ей не миновать. Она распахнула глаза и резко вдохнула, словно ей не хватало кислорода. Села на кровати. Непослушные простыни скомкались под ней, подушка была мокрой, от слёз или пота — не знала. Сложила локти на коленях и уткнулась лицом в раскрытые ладони, тяжело дыша. Луна беспристрастно заглядывала прямо в её окно, с интересом наблюдая за происходящим. Бесчисленные вопросы крутились в голове девушки, вопросы, ответов на которых не было. Эти сны должны были иметь какое-то значение, предзнаменование или предостережение, но она совсем ничего не понимала, боялась кому-то рассказать и в итоге находилась не в самой выгодной позиции — вспотевшая, напуганная и не выспавшаяся. Девушка постаралась успокоить разбушевавшееся сердце и сосредоточилась на своём дыхании — через несколько минут ей удалось взять себя в руки. Окинула взглядом комнату, ощутила на своей коже приятную прохладу ночи и поднялась.       Больше всего на свете Эвтида мечтала оказаться на свежем воздухе, выйти на улицу и убедиться, что всё по-прежнему спокойно — небо не упало на землю, а вдалеке всё такие же бескрайние просторы Египта, дарующие хоть и иллюзорное, но чувство свободы. Однако неприятный опыт ночных стычек с Эпистатом в прошлом научил её думать перед принятием решений. Хотя бы иногда. Впрочем, разве пара несчастных минут снаружи будут стоить ей чего-то? Эва в любом случае сомневалась, что кто-то бродит по поселению такой глубокой ночью, пусть разве что стража, но об их размещении ей было известно, и она ни за что бы не попалась им на глаза. К тому же, ей бы просто постоять на крыльце, у самого входа. Совсем недалеко и недолго. Заснуть так или иначе уже не удастся. Не сидеть же до самого утра в этой душной, тёмной хижине?       Быстро что-то сообразив, девушка наобум накинула на себя хлопковую ткань, привезённую из Гермополя, обулась, и, осторожно передвигаясь во тьме, упёрто не желая тратить время на зажжение свечи, добралась до двери. Открываясь неспешно, та издала протяжный скрип, который показался Эве слишком громким, но улица встретила её оглушающей тишиной, такой, что у неё не осталось сомнений — никто не мог этого услышать. Она снова бросила взгляд на единственное место в доме, которое освещали звёзды и луна — широкую кровать с растрепанными простынями и небрежно сброшенными на пол маленькими подушками, и слегка поёжилась. Сделала шаг вперёд и придержала за собой дверь, чтобы избежать лишних звуков. Повсюду разверзлось молчание, словно объяв всё поселение своими мрачными объятиями. Луна была высоко в небе, прикрытая несколькими плывущими облаками, больше напоминающими сонную дымку. Звёзды глядели на Эвтиду укоризненно, но достаточно тускло, чтобы не обращать внимание на их осуждение. Из раза в раз по её оголённым плечам пробегал щекочущий ветреный шёпот, и она с наслаждением вдыхала свежий воздух полной грудью.       Уходить слишком далеко и правда не стала: остановилась на пороге, огляделась по сторонам, прислушалась, и немного прошла вперёд. Прохлада каменного дома, который уже успел остыть от палящего солнца, стала отрезвляющей. Она облокотилась спиной об внешнюю стену, ощущая все неровности и выступы колючей болью на лопатках и глубоко выдохнула. Ночь упрятала в своём спокойствии и её сбившееся дыхание.       Постепенно стало легче и тело расслабилось. Волосы девушки чуть подрагивали — размеренные дуновения ветра иногда ласкали их, — и она закрывала глаза, представляя, что на самом деле находится где-то далеко отсюда, и что по-настоящему свободна и независима. Хижины остались позади, их поглотили тени забытого прошлого, и судьба людей, что почивали в них в тот час, осталась неизвестной. Кашель и испуганные глаза умирающих, склонивших головы в молитве богам, позабылись, точно кто-то избавил девушку от этих воспоминаний какой-то неведанной силой. Смех, страх, наваждение, отчаяние, боль, желание — всё смешалось в неистовом, бездумном круговороте. И всевозможные нахлынувшие эмоции, и чувства, подкреплявшиеся каждым касанием, каждой улыбкой и каждым словом, набросились в разъярённом гневном шёпоте, и исчезли, не оставив после себя ни следа. Расплескав надежду и окончательно разрушив то, что и так трещало по швам, она поняла, что осталась брошенной, собственными предубеждениями, на верную смерть — и это осознание оставило на её душе грязный след, очередной, едкий и цепкий, как она сама.       Ей почудилось, что здесь она была совершенно не к месту. Словно оказалась по случайности. Словно нить её судьбы, точно огибающая все кошмарные сновидения, ласково и нежно вела Эвтиду по определённому пути, немного подталкивая, направляя, и позволяла ей двигаться самостоятельно, собственными шагами, сквозь разбушевавшиеся вихри, танцующие перед её глазами, мимо запредельно предательской боли и всех разбитых стремлений, по осколкам из кипящих воспоминаний, под обрушившимся небом, давящем и бездыханном, но всё это имело какой-то смысл. Задумку, к которой девушка непременно бы пришла. И вдруг, она оказалась тут. Где теперь её место? В этом поселении, среди недругов и хвори? В столице, полной завоевателей и кровожадных нравов? Где? Среди черномагов, охотников, людей? Очнувшись от своих мыслей, как от транса, она поёжилась. Неприятные раздумья встревожили её, но эта тревога была привычной — она преследовала Эву, куда бы та не шла. Находила её, стоящую в очереди за пайком, перекрывала ей воздух во сне, ехидно посмеивалась над ней, когда Эве было страшно поднимать взгляд на Эпистата. В общем, ощущение было родным и знакомым, и на ничтожно короткий промежуток времени заставило позабыть о приснившемся сне, и о первостепенной причине, по которой девушка покинула свою хижину, что немного привело её в чувства. Она обессиленно двинулась обратно внутрь, но вдруг что-то показалось ей странным: впереди мелькнуло яркое свечение, которое привлекло её внимание. Выглядело это, как два крошечных слабых огонька, горящих где-то в ночи. Прошло всего мгновенье, как они растворились и исчезли, но она была уверена, что видела их. Среди черноты, при одном только скромном свете луны, она точно заметила что-то ещё — яркое, влекущее к себе.       Она было подумала пойти на разведку. Посмотреть, не показалось ли ей — вдруг там что-то есть? Ей снятся странные сны, в которых к ней приходит загробное существо, в то время как черномагам вообще не должно ничего снится, и твердит о каком-то «конце всего», а затем она видит (Эва доверяла своим глазам) какой-то неведомый свет, мерцающий, загадочный — возможно, имело смысл разобраться с этим? Но, что если ей таки показалось? Она отправится туда, наткнётся на кого, а на утро Эпистату уже станет известно, что она снова шастала где-то среди ночи. Вряд ли он станет слушать её оправдания, а если и станет, то что она скажет? Стало жарко, приснился дурной сон, вышла на порог дома подышать свежим воздухом — ладно. Отправилась непонятно куда, следуя за чем-то, что, как ей показалось, она увидела в темноте? Н-да. Эва поморщилась. Она уже представила, как неприязненно будет ухмыляться Амен, глядя на неё, и это словно бы задело гордость девушки, хотя этого даже не произошло. С другой стороны, она уже давно не проделывала чего-то подобного. Вела себя так привычно и правильно, что никто не смел бы придраться к ней. То ли от страха после выполненного заказа некромантии, который предоставил ей наставник несколько недель тому, то ли от нежелания сталкиваться с Эпистатом после той ночи, когда он обвинил её в краже накидки, но Эва пыталась не высовываться. Ей пока что было невдомёк, вызывала ли она этим ещё больше подозрений у военачальника, или её наконец-то оставили в покое, однако факт оставался фактом — что бы Эва не делала, она всегда будет в опасности и в зоне риска. Разница лишь в том, сможет ли она извлечь для себя какую-то выгоду перед тем, как расстаться с жизнью. Истинная шезму, ничего не скажешь. К слову, на такую долю она обрекла себя ещё в тот самый день, как начала практику, и от этого не отвертишься. Девушка уже на этом пути, и ей нужно было принять его, потому что выбора, в общем-то, не было. Сделать первый шаг оказалось самым трудным. Оставшийся путь выглядел как что-то естественное, само собой разумеющееся. Она шла, пока звёздный блеск не перестал освещать её силуэт, а глаза — отличать придуманные воображением нависающие тени от реальности. Двинувшись дальше, по узкой улочке поселения, она почти не заметила, как покинула его. Точнее, она знала, что делает, но не хотела понимать, почему, и не хотела понимать, чем руководствовалась в тот момент — просто продолжала двигаться вперёд. Высокие тростники и томные пальмы словно старались ухватиться за неё, остановить, предупредить. Вода тихо блестела под звёздным небом. Тропа стёрлась, всё вокруг смазалось, будто кто-то в исступленной ненависти принялся размазывать краски по холсту, пока границы и формы окончательно не исчезли, превратившись в одно пятно, слившись друг с другом. Периодически ей казалось, что она слышит чьи-то шаги, но не оборачивалась, потому что знала — даже если за ней кто-то идёт, она не сможет ничего разглядеть. Стражник окликнул бы её, а если это кто-то другой, то лучше было вообще не останавливаться, чтобы не столкнуться глазами со своей гибелью.       Ноги привели Эву к Красной земле. Она стояла на самой границе. Дальше — начиналась пустыня. Ей чудилось, что огни продолжали гореть где-то впереди, и что ей нужно было продолжать двигаться, но какой-то непонятный страх, предчувствие чего-то опасного, недоброго, заставил её замереть на месте. Она ощутила, как что-то мягкое коснулось её голени и чуть не закричала от испуга, втянув воздух и вздрогнув на месте. Кошка стояла у её ног, касаясь своей шерстью кожи Эвы, и взволнованно взмахивала хвостом. Девушка поморщилась и расслабленно выдохнула. — Что такое? — Тихо заговорила она к животному. — Ты шла за мной? У Эвы присутствовала смутная уверенность, что она точно закрыла за собой дверь. Хотя, Афири могла ускользнуть в окно. Девушка наклонилась и почесала кошку за ушком. Та приятно выгнулась, подходя ближе. Шезму перевела взгляд на пустыню и поняла, что больше не видит бывшего ориентира. Вместе с толикой разочарования от неудавшегося приключения, в ней присутствовала лишь надежда на то, что ей не привиделось и всё было взаправду — свечение, огоньки, что бы это ни было. Эва обернула взгляд на кошку, и ей показалось, что животное вело себя как-то нервно. Посчитать, что Афири так проявляла обеспокоенность за хозяйку, было бы слишком самонадеянно — Эва прекрасно знала, что их отношения держатся только на взаимной выгоде. Исман был прав, в чём-то они таки похожи.       Девушка вздохнула и развернулась, ожидая, что кошка пойдёт следом за ней. В конце концов, лишь одна из них хорошо видела в темноте. Эвтида старалась не рассечь себе что-нибудь, обходя всякие камни и ямы, дивясь, как ей удалось проделать весь этот путь, ни разу не споткнувшись, ведь на самом деле преград на нём имелось достаточно. Ей удалось добраться до поселения, и даже до своей обители, без лишних проблем. Она отворила дверь и, уже не переживая о секретности, не придерживала её, когда та гулко захлопнулась за её спиной. Глаза окинули привычную комнату, постепенно привыкая к очертаниям вещей, возвращая абстрактные, выдуманные тени в осязаемую реальность. Эва замерла на месте, так и не ступив дальше порога, а телом вдруг ощутила, насколько массивной и тяжёлой была дверь позади неё, что теперь закрылась, обрубая все отходные пути. А отходной путь мог бы ей понадобиться, прямо сейчас.       Против окна, спиной к ней, кто-то стоял. Она сразу поняла это по тому, как лунный свет обрамлял чью-то массивную фигуру, и по тому, как учащенно забилось её сердце. Не черномагское ли чутье? Ведь она так же поняла, кто именно был в её доме. И сразу поняла, что это конец.