Пролог

Девушка сидела в высоком кресле у окна и неподвижно смотрела наружу. За стеклом тянулся пейзаж Бездны — дряхлые деревья с искривлёнными стволами, будто застывшие в вечном изломе. Их голые ветви напоминали обломки давно утраченных форм, а корни, проступающие сквозь почву, выглядели как следы чего-то древнего, пережившего собственную смерть. Её звали Рина. Чёрноволосая девушка с волосами такой длины, что они ниспадали до икр, а иногда касались щиколоток. Волнистые, местами слегка вьющиеся, они казались тяжёлыми и живыми одновременно. Среди чёрных прядей выделялись две тонкие белые — они тянулись по всей длине волос, словно следы иного происхождения, не принадлежащего полностью ни свету, ни тьме. На ней было узкое бордовое платье, плотно облегающее фигуру и расширяющееся лишь внизу и на рукавах. Длинные рюши спадали почти на метр, придавая силуэту форму русалки, будто ткань текла вниз, повторяя изгибы её тела. Поверх платья был надет чёрный утягивающий корсет с широкими лямками, подчёркивающий строгую, почти ритуальную сдержанность образа. Глубокое декольте было выделено такими же бордовыми рюшами, но короче, словно намеренно оставляя границу между уязвимостью и демонстрацией силы. На поясе висели две верёвки, с которых свисали три самоцвета — красный, синий и зелёный. Они не сияли, но казались наполненными скрытой функцией, смысл которой был понятен лишь ей одной. Её лицо скрывала вуаль, опускавшаяся до кончика носа и закрывавшая глаза. Но зрение Рины не ограничивалось плотью. Над её головой в воздухе парили три глаза: по центру — самый большой, красный, и по бокам два одинакового размера — синий и зелёный. Они медленно дрейфовали, не мигая, наблюдая за Бездной даже тогда, когда сама Рина казалась неподвижной. Из-под волос вниз были направлены чёрные козьи рога — матовые, лишённые украшений, будто они были не символом, а частью её истинной формы. Она была симбиозом Трона и Бафомета — сущностью, возникшей вместе с самой Бездной. Её не рождали и не призывали: Рина появилась как ответ на необходимость порядка. Её предназначением было поддерживать равновесие и управлять Бездной напрямую, удерживая хаос в границах, за которыми он переставал быть частью системы. Долгое время этого было достаточно. Но Бездна изменилась. Она росла, усложнялась, развивалась быстрее, чем предполагали те, кто стоял у истоков её создания. Структуры, некогда подчинявшиеся воле Рины, стали автономными, а потоки — непредсказуемыми. Прямое управление стало невозможным. Так Рина оказалась в Башне. Одинокое сооружение на острове, который просто существовал внутри Бездны, не подчиняясь её законам. Башня стала точкой наблюдения, местом контроля, но не участия. Отсюда она могла видеть многое — почти всё, — но вмешиваться лишь в крайних случаях. И это было тем, что она ненавидела. Рина не была создана для бездействия. Каждый миг неподвижного наблюдения ощущался как цепь, натянутая вокруг её сущности. Она рвалась за пределы Башни, в саму ткань Бездны, туда, где происходили искажения и зарождались ошибки. Но границы были жёстче любой воли. Она могла смотреть, анализировать, ждать — и не более того. Иногда ожидание прерывалось. Существа извне научились открывать Безду по своей прихоти. Их вторжения нарушали внутреннюю гармонию, оставляя после себя чужеродные формы, сгустки мусора и плотный чёрный туман. Эти искажения порождали враждебных существ — нестабильных, агрессивных, не принадлежащих ни одному из миров полностью. Некоторым из них удалось вырваться наружу. С точки зрения внешних миров, ничего непоправимого не случилось. Несколько аномалий, страх, потери, которые можно было списать на случайность. Всё могло закончиться именно так — если бы Рина не вмешалась. Барьеры были воздвигнуты в последний момент. Они остановили распространение искажений, но стали ещё одним напоминанием: каждый такой акт отдалял её от свободы и приближал к роли безмолвного стража, запертого в Башне. Рина снова смотрела в окно. Она знала, что Бездна больше не замкнута на себе. В неё уже смотрели другие — иные воли, иные существа. И рано или поздно кто-то из них окажется внутри. Там, где она может лишь наблюдать.