Двадцать восемь

— Бей. Ломаются все. Дети садятся за уроки под изгибом отцовского ремня. Кожаного, с металлической пряжкой. Бывшие юные максималисты терпят пять на два без полного соцпакета в душном офисе под тяжестью финансового дефицита в кожаном кошельке. Антон бы тоже сломался, взглядом провожая металлическую головку молотка с жёлтой резиновой ручкой, летящую на его побелевшую кожу. Он бы совершенно честно сломался, но хруст раздался не внутри него. Удар был хлёстким, глухим, быстрым. Хруст кости прозвучал в тишине комнаты громко. Боль взорвалась в кисти, взметнулась по предплечью к плечу, пробежалась по шее, украла свет из глаз Антона на пару секунд. Он до крови закусил губу, выдохнул по-звериному хрипло. — Терпеливый, — довольно оценил Граф, — Я таких уважаю. Граф кивнул своим парням, те отпустили Антона. Он согнулся, прижимая повреждённую руку к груди, инстинктивно начал её баюкать, как новорождённого. Перед глазами плыли красные круги. Плыли не от боли, от злости. — Иди, — наконец сжалился Граф. Кинул Антону несколько купюр. — На врача. Скажешь, что с лестницы упал, или ещё чего придумаешь, ты же тот ещё выдумщик. Запомни, что в следующий раз сломаю одну из твоих девок. Антон кивнул, говорить было сложно. В горле застряли маты и все известные ему проклятия. Он вышел на улицу, пошатываясь, в наклоне прижимая здоровой рукой раненную ногу. Схватился за стену, чтобы не упасть. Боль догнала его, и теперь он ощутил каждый миллиметр проткнутого бедра. Рука горела огнём, пульсировала. Он прижал её к животу и пошёл к машине, оставляя на асфальте редкие капли крови. В машине сидел долго, не заводил. Смотрел перед собой и тщетно пытался дышать. Боль была везде. В груди, в голове, в каждой прокуренной клетке тела. Наконец завёл мотор и поехал. Почему-то пролетел на красный мимо травмпункта, дальше, к самой окраине.

***

В «общаге» воняло въевшимся в стены дешёвым лаком для волос, сгоревшим маслом с кухни и ничем не выветриваемым запахом чужого отчаяния. Было неестественно шумно. Из гостиной доносился голос Катьки, она с кем-то ругалась по телефону. На кухне Светка перебирала слова так, что они едва складывались в предложения. Антон снял куртку одной рукой, получилось криво. Зашипел от резкой, простреливающей боли, когда пришлось дёрнуть здоровой, чтобы стащить рукав с больной. Повесил на крючок, спрятал руку за спину. Если уж кровавого пятна на джинсах не спрятать, хотелось скрыть хотя бы сломанный палец. Прошёл, прихрамывая, на кухню. — Я же тебе говорила, просто слушайся, делай, что скажут, теперь из-за твоих выходок у всех проблемы, — распиналась Светка, — Он тебя вечно выручать не будет… Света запнулась, посмотрела в дверной проем, молча уставилась на кровавое пятно на джинсах. Лерка тоже молчала и смотрела в ту же сторону. От её утренней злости не осталось и следа, воспалённые глаза обводили Антона с каким-то больным сочувствием. — О, явился, — ядовито выплюнула Светка, и в голосе её была какая-то особенная, знакомая уже смесь злости и обиды. Антон шагнул внутрь. Лера сидела за столом, держала в руках чашку с отколотым краем. Левее, развалившись на подоконнике, сидела Света, курила в форточку и сверлила взглядом то Леру, то Антона. — Мы как раз тебя обсуждали, герой, — фыркнула недовольно Светка, — и Лерины успехи на рабочем поприще. — Заткнись, Свет, — устало бросил Антон, подходя ближе к девочкам. Он сел за стол рядом с Леркой, осторожно опустился на табуретку, чувствуя, как разрывается подпёкшаяся ранка на ноге, боль остро прострелила до позвоночника. Достал из пачки последнюю сигарету, щёлкнул зажигалкой и только тогда перевёл взгляд на Лерку, замер. Она сидела, обхватив дефектную кружку руками, смотрела в окно, на серую муть за стеклом. Лерка была одета так же, как утром, растянутый воротник свитера открывал маленький кусочек кожи, где шея переходила в плечо, где не было синяков, на было порезов. Антон засмотрелся неприлично долго, собрался, перевёл взгляд на растрёпанный пучок с выбившимися светлыми прядками, на лицо с разбитой губой, с глазом, заплывшим ещё сильнее. Он видел её вчера, видел, в каком состоянии она была, когда он вытащил её из той проклятой квартиры, но в свете солнца за мутным стеклом все выглядело ещё хуже, страшнее. — Ты как? — Жива, — вместо Лерки ответила Света. Антон посмотрел на неё осуждающе, Светка хмыкнула, но замолчала. Посмотрела на него привычно, больно с обидой. Она всегда так на него смотрела с тех пор, как поняла, что он не будет спать с ней даже за деньги. Для неё это было личным оскорблением. Лерка повернулась к нему, увидела руку, так беспечно положенную Антоном на стол. Распухшую, с неестественно вывернутым пальцем. — Что это? — Ничего, — Антон попытался убрать свою боль подальше от настойчивого взгляда. — Антон, — в Леркином хриплом голосе прозвучали учительские нотки. Его передёрнуло, подумал о том, что вчера так с ней, наверняка, разговаривал Шлифовщик. Выдохнул, положил пытающуюся сбежать подальше руку на стол. Стало очевидно, как мизинец распух. Светка присвистнула. — Нихрена себе, ничего, это кто тебя так? — Граф, за вчера. Лера смотрела на его пальцы долго. Потом перевела взгляд на его пустое лицо. — Дай сюда. — Чего? — Руку дай, говорю. Он послушно протянул ладонь ближе к ней. Лерка обхватила его запястье своей здоровой рукой, второй осторожно коснулась распухшего мизинца, взглядом профессионала оценила его реакцию на боль. Антон не морщился, наблюдал, как её пальцы заботливо поглаживают воспалённую кожу. Руки у неё были холодными, а прикосновение аккуратным. Лерка продолжила водить по кости, по отеку, лицо с каждой секундой становилось все сосредоточеннее. — Со смещением, — наконец сделала вывод Лерка, — вправлять будем. — Ты умеешь? — Антон скептически приподнял бровь. — Я же без пары-тройки курсов врач, забыл? — Лера горько усмехнулась, — Анатомию помню, все сделаю, но будет неприятно. Лерка уложила руку Антона на стол, успокаивающе погладила. Он не чувствовал боли, сосредоточился на её ледяных пальцах, перекидывал взгляд на треугольник голой шеи, на светлые волосы. — Свет, в ванной бинты есть, принеси, пожалуйста, — попросила Лерка. Светка в ответ не двинулась. Склонила голову к левому плечу. — Я тебе не медсестричка. — Света, — Антон в упор взглянул на неё. — Сделай. Она упрямо поджала губы, но встала и ушла, виляя бёдрами, лениво. Через минуту вернулась, небрежно бросила на стол бинты. — На, лечи своего героя. Лерка аккуратно отмотала краешек бинта, положила перед собой, взяла его саднящую руку в свои прохладные ладони. — Будет больно, — предупредила Лерка, заглядывая в его лицо. — Я терпеливый. — Это другое. Она взялась за мизинец, аккуратно, с непонятной для Антона уверенностью. Провела ещё раз своими синими, распухшими пальцами по его руке. Нащупала что-то нужное ей, закрыла глаза на секунду, будто вспоминая картинки из учебника и резко дёрнула. Антон вновь услышал хруст, тихий, скрипучий и не дёрнулся. Снова сидел, стиснув до болезненного скрежета зубы, выдохнул шумно от накатившей боли. Лерка огляделась по сторонам, схватила столовую ложку с резным узором на ручке, приложила к болезненному пальцу, метал приятно холодил воспалённую кожу. Лера обмотала бинтом нехитрую конструкцию, завязала от чего-то нелепый, аккуратный, детский бантик. — До свадьбы заживёт, — сказала она, закрепляя последний виток. — В травмпункт все равно сходи. Он смотрел на свою руку, похожую на детскую поделку, перемотанный со столовой ложкой палец. Потом на неё. На кусок шеи, светлые прядки, блестящую гематому на лице, в глаза. — Романтика, блядь, — Светка противно фыркнула, встала со своего места, подошла ближе к Антону. Наклонилась к нему, посмотрела в глаза, — Ты бы за меня, Антош, заступился бы? Или я не достойна того, чтобы за меня пальцы ломать? — А ты бы за меня палец сломала? — парировал Антон, заглядывая в её глаза, в которых плескалась боль давняя, въевшаяся, как грязь. Светка усмехнулась, но в этой усмешке не было и намёка на веселье. — Я бы за тебя, Тош, не только пальцы сломала, — Света скривилась, подняв брови и верхнюю губу, — только ты не замечаешь, вы, мужики, все такие. Вам подавай чистеньких, принципиальных, которых ломать интересно. А отработанный материал уже не по вкусу. Она отошла от Антона, бросила ещё один презрительный взгляд на Лерку и вышла из кухни, хлопнув дверью так сильно, что в шкафу зазвенела дешёвая китайская посуда. Лерка смотрела ей вслед. — Она тебя любит, — сказала тихо. — Это не Любовь, Лер, желание обладать, не более. — Не вижу разницы, — Лерка перевела взгляд с захлопнутой плотно двери на Антона, — Все хотят обладать тем, что им нравится, вещи, которые раздражают не входят в виш-листы. Антон задумался о том, что Лерка в свои двадцать с копейками не должна так думать. Она должна хотеть безумных, бестолковых подарков, мороженого в парке, глупых фильмов, от которых текут как по заказу сцены на особо хитро-грустных моментах. Рыдать от мелодрам, от ссор, не от синяков. А она говорит об этом со спокойной, ровной горечью. Будто все мысли про тепло и ласку в ней выжжены до тла. Его размышления прервала Лерка. — А ты вообще зачем пришёл? Не пальцы же вправлять, — Лерка криво улыбнулась дежурно-ненастоящей улыбкой. Он замялся. Правда была в том, что он не знал. Он хотел убедиться, что Лерка в порядке. Хотел убедиться, что в порядке он сам. Просто ехал по знакомому маршруту и не думал, а теперь Лерка ждала от него ответ. От дурной обязанности отвечать его освободила Юлька, незаметно вплывшая в кухню. Она была бледная, какая-то прозрачная. Заглянула в холодильник, достала тарелку с двумя бутербродами. Два куска хлеба с маслом и черничное варенье сверху. Будто дешёвый десерт для ребёнка. Поставила их перед Леркой. — Ешь, — сказала тихо и ушла, даже не обратив внимания на Антона. Антон смотрел на эти нелепые бутерброды, переводил взгляд на Лерку и снова на шедевр неудавшегося кулинара. Лера не ела, смотрела и грустно улыбалась. Сломанная Юлька залечивала Лерку. За грелку на животе до первых провалов без сновидений, за подставленные вовремя уши, в которые так и не влилось ни единого слова, только тихие всхлипы. Тут такая валюта, такая система оплаты. Взял — верни обратно.

***

Антон вырулил со двора «общаги» только ближе к ночи, поехал по пустым сонным улицам, крутил руль, перестраивался, тормозил на красный, даже когда машин не было. Мог проехать, но упорно останавливался на каждом перекрёстке. Остановился у моста, заглушил мотор и вылез в улицу. Смотрел на тёмную воду долго, на отражения редких огней, на медленное течение. Закурил, рука дрожала, Антон не понимал от боли или нервов. Смотрел на свои пальцы, перемотанные Леркой, на идиотскую ложку, торчащую из-под бинта, и нервно усмехнулся сам себе. Она его чинила. С разбитой губой, с заплывшим лицом, изрезанная, помятая. Своей распухшей рукой лечила его, вправляла кости, будто и не было вчера, будто и завтра тоже не было. Телефон коротко звякнул. Сообщение от Маринки, фото в мессенджере. На снимке она с подружками улыбается, показывает пальцами сверху на цветастый торт. Следом ещё одно сообщение: «Смотри, мы отмечаем день рождения! Я свистнула у подруги желание, загадала, чтобы ты приехал в гости!» Антон смотрел на это фото долго. На её улыбку. На её живые, счастливые глаза. И чувствовал, как внутри разъедает что-то горькое и безнадёжное. Маринка в своём мире, где есть подружки, цветастые торты и желания. Он в своём, с переломанной рукой, дырой в бедре и единственное, что его согревает — это улыбка какой-то девчонки, которую он вытащил из мясорубки. Он убрал телефон. Затянулся. Выдохнул дым в темноту.

***

Антон зашёл в «общагу» на следующий день. Александр разрешил отдохнуть, но ноги сами на автомате принесли его сюда. Снова. В прихожей было тихо. Слишком тихо. Даже Света не орала, даже Катя не подвывала. Он прошёл на кухню — пусто. Заглянул в гостиную — никого. Остановился у двери в Леркину комнату. Постоял, прислушался. — Заходи уже, — раздалось из-за двери. Голос у Лерки был какой-то уставший, надрывный. Он толкнул дверь. Лера сидела на кровати, спиной к нему, и пыталась перемотать себе ногу. Бинт сползал, не слушался, пальцы не гнулись как надо. Она зло дёрнула, зашипела от боли и выдохнула сквозь зубы длинное, грязное ругательство. Антон замер на пороге и увидел то, чего не заметил раньше. Ноги тоже полностью были покрыты ссадинами. Кровоподтёки расползались по коже лиловыми пятнами. Порезы. Неглубокие, тонкие, но длинные, тянулись от щиколоток практически до колен. ОН явно не ограничился только спиной. — Чего встал? — зло прошипела Лерка не оборачиваясь. — Поможешь или просто посмотреть зашёл? Антон шагнул внутрь комнаты, закрыл за собой дверь. Сел перед Леркой на корточки, аккуратно взял её ногу в здоровую руку. Пальцы дрожали. Не от боли, к ней он привык, от того, что под пальцами пульсировала горячая, живая кожа. Он начал перематывать. Аккуратно, стараясь не касаться ран, не делать больно. Но касался, куда денешься. Пальцы скользили по её коже, и от каждого прикосновения внутри разливалось что-то тёплое, незнакомое. Она сидела неподвижно. Только дышала ровно и спокойно, но он чувствовал, как под его пальцами напрягаются мышцы, как она замирает, когда он проводит по особо больному месту. — Спина как? — спросил он, не поднимая глаз. — Заживает. Юлька мазью какой-то намазала. Говорит, по бабушкиным рецептам. Бинт ложился виток за витком. Он считал про себя. Раз — щиколотка. Два — подъём. Три — снова щиколотка. Четыре. Дурацкая привычка считать, чтобы не думать, чтобы не замечать, чтобы не чувствовать, как от касаний внутри что-то смещается. Пять. Шесть. Семь. Она даже не смотрит на него. Уткнулась в стену взглядом. Антон подумал, что это хорошо. Потому что если бы посмотрела, он бы сбился. Восемь. Девять. Десять. Бинт ложился ровно, аккуратно. Он старался не натягивать слишком сильно, не давить, не делать больно. Пальцы сами работали с нужным усилием, столько, сколько необходимо, чтобы зафиксировать, но не сдавить. Одиннадцать. Двенадцать. На тринадцатом витке его большой палец задержался на её коже чуть дольше, чем нужно. Совсем чуть-чуть. На секунду. Просто чтобы убедиться, что бинт лежит ровно. Тринадцать. Он почувствовал слишком отчётливое, слишком яркое тепло её кожи. Оно пробивалось сквозь синяки и раны. Пробивалось глубже сквозь его грубые пальцы, сквозь счёт, который сбивался. Четырнадцать. Нет, это уже пятнадцать. Или он пропустил? Сколько уже? Антон замер. Посмотрел на свою руку. На то, как его пальцы лежат на Леркиной ноге. Чуть выше щиколотки, там, где кожа светлее, где почти нет синяков. Просто лежат и не двигаются. Зрелище для Антона казалось тягучим, тёплым, неправильным. Нельзя. Он резко убрал руку. Перехватил бинт по-другому, подальше от её кожи. Продолжил. Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать. Рука, будто приросшая, снова лежала на её ноге. Лежала без спроса. Он смотрел на неё и думал, что надо убрать. Надо убрать. Сейчас же. Не убрал. Сосчитал до двадцати одного. Потом до двадцати двух. Потом понял, что считает не витки, а секунды, которые его пальцы касаются её кожи. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять. — Антон? — Лерка вывела его из забвения тихим хриплым голосом. Он дёрнулся. Убрал руку. Сунул в карман, будто она могла сделать что-то ещё без его ведома. Быстро закончил со второй ногой, стараясь не касаться лишний раз кожи. Считал, когда не получалось избежать контакта. — Готово, — выдавил наконец. Махнул на прощание больной рукой и вышел в коридор. Закрыл дверь, прислонился к стене, поднёс руку к лицу и воткнулся взглядом в пальцы. Антон смотрел на свои раскрытые ладони и ненавидел каждую фалангу за непрошенную нежность, цеплялся за неё глазами утопающего, бьющегося в конвульсиях. Больно и трепетно. Он разжал кулак. Выдохнул. Пошёл к выходу, уже не считая шаги. Считать он мог теперь только другое. И только в машине, закуривая, поймал себя на мысли, что помнит каждое касание. Не числом, кожей. Каждое. От первого до последнего. Все двадцать восемь. Их было ровно двадцать восемь.