*

Великий волшебник Джон Мэндрейк точно знает, на что способна магия и чего магия не может. Бывают Чары и Мороки. Бывают талисманы. Бывают суккубы и демоны, принимающие чужой облик. Нельзя превратить чей-то образ в наваждение, которое будет преследовать днём и ночью. Нельзя — но стоит ему на мгновение утратить концентрацию, как рука сама принимается рисовать на первом попавшемся листе бумаги линии, и линии складываются в лицо, запомнившееся до последней мелочи: длинные волосы, тёмные глаза, короткие густые ресницы, складочка между бровями, родинка на крыле носа, ямочка над верхней губой… Рисунки Джон сжигает. Это слабость, твердит он себе, это уязвимое место. Китти Джонс спасла его (почему она это сделала?), но она преступница и её казнили бы в Тауэре. Её всё равно казнили бы, повторяет он. — Ты меня не слушаешь, — произносит над его ухом Бартимеус и выхватывает очередной рисунок прямо из-под карандаша. — Верни немедленно, — Джон надеется, что в его голосе звучит металл, что это приказ, а не просьба. — Что здесь у нас? О, — Бартимеус вытягивает руку с листом бумаги перед собой, вглядывается, как если бы не рассмотрел раньше. — Ого! Не ожидал от тебя, Мэндрейк. Фу-ты ну-ты. Китти Джонс! Которую ты подло обманул. Как настоящая! Обличье мальчика-египтянина идёт рябью, плывёт — становятся длиннее волосы, меняются черты лица… — Не смей, — Джон припечатывает ладонью по столу. — Не смей, Бартимеус! Метаморфоза прекращается; на него снова смотрит мальчик-египтянин — будто бы даже с сочувствием. Переступает босыми ногами. Почёсывает подбородок. — Никак не можешь выкинуть её из головы, ну да. Не можешь её видеть, но продолжаешь рисовать. Как по-человечески. Возможно, это называется «совесть». Или «благодарность». Выбери, что больше нравится. Хотя… — он делает паузу. — Поскольку мы оба знаем, что совести у тебя нет, а быть благодарным ты не умеешь, остаётся самый не очевидный вариант — «любовь». — Что за бред, — стараясь выглядеть равнодушным, произносит Джон. — Вовсе не бред! Она же умерла, её голем убил, — поясняет Бартимеус, которого не обмануть напускным безразличием. Он кладёт рисунок на стол и подталкивает к Джону одним пальцем. — Мёртвых любить легко. Как раз тебе по душе. — Я не… — «…люблю её», собирается сказать он. Джон думает о Джейн Фаррар; Джон думает о Китти Джонс; Джон вспоминает, как он теряется в присутствии Джейн и как Китти вспыхивает от злости — на него, как дрожь её ненависти отзывается дрожью в нём, дрожью и азартом. Он обрывает себя, наконец-то сообразив, чего добивается Бартимеус. — Ты делаешь это, только чтобы меня уязвить. Что ты можешь знать о любви, демон? Он совершает ошибку. Мальчик-египтянин прищуривается. Джону кажется, что он слышит, как с грохотом захлопывается окованная железом дверь и лязгают засовы. — А вот это, — спокойно говорит Бартимеус, — совершенно не твоё дело, Мэндрейк.