Часть 1

Даже когда всё остальное изменилось настолько радикально — музыка продолжала играть в Приюте.  Это на удивление успокаивало, даже если и напоминало о худших временах Весельячас. Хоть он и утверждал, что их нынешние обстоятельства были лучше, чем до Часа, Кэтнап всё ещё скучал по некоторым счастливым моментам, что у них были пока фабрика ещё функционировала. Когда старые разводы крови не порочили ступени Дома Милого Дома. Когда война не разорвала игрушки на части, создала между ними раскол, настолько глубокий, что его никогда не получится починить. Рана столь ощутимая, что она никогда не заживёт.  Это было одиноко, прислушиваться к музыке, мягко играющей впереди, и знать, что никто из бывших друзей не слушал её вместе с ним. Остаток Улыбающихся Зверят был мёртв. Остался только Догдэй, но от его предательства до сих пор было больно, даже спустя годы. Кэтнап продолжал навещать его, но достаточно сказать, что после того как он разорвал его надвое им уже вряд ли было что обсуждать. Когда-то они были восьмилетними детьми, играющими на искусственной траве Приюта и гоняющимися друг за другом через Игровой Дом. Теперь они были, — или могли бы быть, сложись обстоятельства иначе — двумя взрослыми, пойманными в ловушку в этом заведении, заключённые в телах, не принадлежавших им, застряли в них так долго, что никто из них уже не помнил каково было быть человеком. Никто из них больше не являлся человеком. Не являлся уже почти пятнадцать лет и больше никогда не станет человеком вновь.  Единственным оставшимся обитателем Приюта была Мисс Делайт, но Кэтнап никогда не ладил с ней или её сёстрами, и терпел её даже спустя меньше чем десятилетие после Часа Радости. Не то чтобы чувство не было взаимным. Она теперь предпочитала находиться в Школе, редко высовывая нос в фальшивый солнечный свет Приюта.  Кэтнап скучал по экспериментам, с которыми он был в хороших отношениях, по друзьям, которых раньше имел. Это так странно. У него никогда не было много друзей пока он был мальчиком, будучи робким и замкнутым. Тогда у него был только Прототип. Но стоило ему стать экспериментом — внезапно его окружила толпа. Общее несчастье обладало таким эффектом на людей. Он скучал по тому как проводил время с остальными Зверятами. Скучал по Хагги, что теперь жил на первом этаже фабрики и отказывался спускаться, преследуемый тёмными воспоминаниями. Скучал по Кисси, или по той Кисси, которую знал до того как она повернулась спиной к 1006, испытав отвращение и ужас от Часа, и присоединилась к Поппи.  Иногда, в свои самые мрачные, одинокие мгновения, Кэтнап даже скучал по Поппи.  Конечно, это не означает, что у него вообще не было посетителей. Прототип продолжал навещать, когда он мог. Такие случаи выпадали не часто, однако, будучи занятым работой над проектом, что, как он обещал, имел потенциал радикально изменить к лучшему их жизни. Он не рассказывал ему больше на эту тему и Кэтнап знал, что это ради того, чтобы не дать ложную надежду. Было куда проще пережить разочарование, если ты не знал, какие возможности ты вообще упустил. И всё же, Кэтнапу хотелось бы чтобы он приходил почаще.  Был ещё один посетитель, который регулярно останавливался в Приюте, однако этого Кэтнап предпочитал избегать. Даже превращение в эксперимент, подобный им, не улучшило отношения Харли Сойера с игрушками, что он когда-то мучил. Со стороны игрушек всегда присутствовало некое злорадство и определённая доля удовлетворения. Но также горечь и злость со стороны Сойера. Последнему было никак не помочь по мнению Кэтнапа. Люди, подобные Сойеру, никогда не признали бы, где свернули не туда. Даже если загнать их в угол, даже если отнять у них всё, что у них когда-либо было, даже после десятилетия будучи запертым в виде бестелесного сознания среди систем фабрики, учёный продолжал придерживался мнения, что всё, что он сделал, стоило того. Кэтнап предполагал, что это такой вид преодоления трудностей. Учёные, которых они убили, были похожи. Даже в свои последние мгновения они верили, что эксперименты того стоили. Что хватило бы всего одного прорыва и тогда они бы вернулись назад. Что несмотря на резню вокруг них они обязаны были продираться вперёд во имя науки. Не смотря на то, поняло бы их человечество, или же нет.  Признать, что они были не правы, осознать, что всё, что они сотворили до этого момента, было бесполезным… это бы их сломало. Разбило бы хрупкое представление о мире, за которое они хватались ради спасения собственной вменяемости. Переломило бы что-то глубоко внутри, что-то критически важное, из-за чего их психика уже никогда не оправилась бы после такого удара. Оставив их пустыми, бездушными оболочками, едва похожими на тень того, кем они являлись прежде.  Сойер от них не отличался, хотя Кэтнап всё-таки задавался вопросом, осознавал ли он это глубоко внутри. Знал ли он, что не приди он сюда никогда, останься где-то вдалеке, всё обернулось бы для него иначе. Он бы никогда не достиг тех научных прорывов и узнавания, которого так желал, но он был бы свободен. Он построил бы успешную карьеру нейрохирурга. С домиком с милой лужайкой, который мог бы назвать своим собственным. Возможно, даже с семьёй, если бы пожелал. Но вместо этого он пришёл сюда, и остался пойман как и все остальные, попавшись в собственную ловушку. Он спрашивал себя, было ли Сойерово нескончаемое бравадо, его высокомерие, его ярость — было ли всё это отчаянной попыткой скрыть правду от себя, потому что если бы он признал это, если бы встретился с этим лицом к лицу, он бы стал не лучше тех бешеных, что днями напролёт патрулировали Игровой Дом и нижние этажи.  Не то чтобы Кэтнапу было до этого какое-то дело, разумеется.  Как будто догадавшись о его мыслях, Сойер уже поджидал его, когда он вошел в офисы, и его глаз моргал на одном из рабочих мониторов. Кэтнап обдумал желание развернуться и вместо этого уйти на станцию производства газа. Музыка была бы там настолько же громкой как и внутри зданий, а направляться в Дом Милый Дом пока не было желания. Там было бы не настолько уютно, это уж точно, но всяко лучше, чем остаться наедине с Сойером.  Даже если, технически, теперь они союзники.  Однако, стоило ему обернуться чтобы уйти восвояси, как его остановил голос Сойера. Он даже не понял, что учёный вообще заметил как он пришёл.  — Тебе не обязательно уходить, знаешь ли.  Кэтнап остановился, оглядываясь через плечо.  Сойер пялился прямо на него, и его единственный глаз немигающе вперился в его удаляющееся тело совершенно нечитаемым взглядом. Доктор не звучал враждебным, но это не играло особую роль. Кэтнап и так не собирался проводить в его компании больше времени, чем нужно. Единственная причина, почему он ещё не спустился в Тюрьму и Вторичные Лаборатории и не избавился от остатков Доктора, так это потому что Сойер всё ещё был полезен Прототипу. А также у них была какая-то общая предыстория, о которой 1006 не желал распространяться. Кэтнап сомневался, что он когда-либо расскажет.  — Зачем мне оставаться? — спросил он, и его сломанная голосовая коробка издала зловещее шипение, настолько непохожее на оригинальный голос. У учёных так и не предоставилась возможности починить её перед началом Часа.  Сойер закатил свой единственный глаз, а из динамиков сверху донёсся раздражённый вздох.  — Уходи или оставайся, для меня разница невелика, Теодор. Но если тебя беспокоило, что я тебя потревожу — я не стану. Я здесь по той же причине, что и ты.  Кэтнап резко обернулся, чтобы стать к ним лицом к лицу во время разговора, и не сумел сдержать удивления в голосе.  — Ты никогда меня так не звал.  Никто за столько лет…  Когда Сойер говорил с кем-либо из других экспериментов в Весельячас — он всегда обращался к ним по их номерам, включая даже самого Прототипа. Только Ярнаби был исключением из правила, и даже так его называли по имени его игрушки, но не настоящему. Человеческому.  Кэтнап едва ли помнил каково это. Быть человеком.  Напряжённая пауза затянулась между ними, пока никто их них не был уверен, что сказать. Даже небольшие замечания имели потенциал разрастись во взрывную ссору. Они не были на хороших счетах. Вероятно, никогда не будут. Как вообще можно простить превращение в это? Простой ответ — ты просто не прощал. Ты не мог. Это было невозможно. Точно так же невозможно, как превратиться обратно в человека.  Единственным смягчающим фактором, если его вообще можно так назвать, было то, что не будь это Доктор, то кто-то другой. Кэтнап знал, что его судьба оказалась предрешена в ту же секунду, когда он попал в Приют. Не будь это Сойер, кто-то другой встал бы у руля. Уайт. МакКабе. Кто-угодно. Возможно, даже с худшими результатами, оставив его с настолько же повреждённым мозгом и совершенно потерянным как Ярнаби, фактически стерев всё, что делало его Квинном. И не только это, но и тот факт, что сейчас Доктор являлся таким же как они, очередной жертвой Весельячас, очередным средством для достижения цели перед тем как оказаться выброшенным на помойку.  Это не означало, что Кэтнап желал его простить.  После долгой паузы Доктор заговорил, и если бы Кэтнап не знал его так хорошо, то мог бы сказать, что тот звучал… почти опасливо. Как будто тщательно взвешивал каждое слово, боясь фатальной ошибки.  Очень на него не похоже.  — Я разговаривал с Прототипом во время наших… исследований. Он может быть раздражающим, однако некоторые вещи, которые он донёс до моего внимания недавно, выглядят целесообразными. Он предложил, что если я хочу добиться определённых… улучшений наших отношений, возможно, будет подобающим начать называть вас вашими изначальными именами, а не по номерам, или названиям игрушек.  Лающий смех вырвался из Кэтнапа, а мощные чувства неверия и ярости боролись в его груди за лидерство.  Какая дерзость.  — Улучшений наших отношений? — едко переспросил он, даже не пытаясь скрыть злость, неприязнь и насмешку из голоса. — Зачем? Ради какой цели?  Сойер посмотрел на него, выглядя практически уставшим. Хотя определить это было тяжело, учитывая его безликость.  Глубоко внутри, он радовался тому, что никогда больше не увидит лица Доктора.  — Ты не единственный, кто может испытать… одиночество. — наконец произнёс он.  Кэтнап почувствовал как горький смех неверия снова продирается в его глотку, но насильно подавил его, уставившись на экран, показывающий глаз Сойера. Ожидая, пока тот продолжит. Объяснится.  Доктор подчинился.  — В чём смысл продолжать ненавидеть и избегать друг друга, хм? Какая теперь у этого цель? Никто из нас никуда не денется. Практически все виновники погибли, а фабрика никогда больше не заработает вновь. Ты получил, чего хотел, и свою месть. Какой смысл у твоей продолжающейся злобы? Изменит ли она прошлое? Изменит ли твоя ненависть ко мне то, что с тобой произошло? Изменило ли это убийство моих коллег? Оглянись вокруг. Мы застряли на этом заводе навечно. Забытые. Брошенные. Оставленные гнить. Час Радости отнял жизни каких-то игрушек. Затем голод и гражданская война отняли ещё больше. Какой смысл несёт для нас эта непрекращающаяся озлобленность? Мы оба союзники Прототипа. Разве не будет больше смысла в том, чтобы хотя бы попытаться сработаться вместе вместо того, чтобы продолжать бессмысленно ненавидеть и избегать друг друга?  — Нигде, — прорычал Кэтнап, делая шаг вперёд, к экрану, и нависнув над ним, больше не в состоянии подавлять бурлящую внутри ярость (и не имея никакого желания это делать). — во всём этом я не услышал извинений.  Доктор поднял на него взгляд, и когда он заговорил, он прозвучал почти… задумчиво.  — А извинение бы помогло?  Не произнеся ни слова, Кэтнап развернулся и направился вон, в сторону отдела Газового Производства. Он мог послушать музыку там и не быть потревоженным при этом. Без Сойера.  *** Доктор был прав.  Эта его черта была ужасно бесящей — приводить веские аргументы, хотя у него не было ни единого на это права. Какой смысл у справедливой ярости помимо того, чтобы заставлять его ощущать себя лучше, а свои чувства настоящими. Вернёт ли оно всё вспять? Нет. Сможет ли он когда-то перейти от слов к делу? Маловероятно, учитывая, что 1006 всё ещё нуждался в Докторе. И даже если бы он убил Сойера, изменилось бы что-то? Ощутил бы он себя лучше? Кэтнап думал, что убийство учёных поможет ему… когда-то. Но кровь, пролитая в тот день, только приступила пустоту внутри, смягчила у боль, которую он испытывал с момента, когда проснулся этим выродком. Он не сожалел о том, что сделал в тот день. Предоставься ему ещё один шанс, и он поступил бы так снова без всяких сомнений. Но удовлетворение и облегчение, казалось, продлились всего мгновения, а пока годы шли пустота вернулась и полностью объяла собой его душу.  Поначалу это можно было перетерпеть. Даже присутствовали моменты редкого счастья пока он был окружён остальными. Но потом они осознали, что никогда не смогут уйти, уж точно не в таком виде, уж точно не рискуя быть обнаруженными властями, или пойманными тем, что осталось от Весельячас. А после они стали голодать, тела, которые они скопили после Часа, заканчивались быстрее, чем они ожидали. А потом… они начали всаживать нож в спину друг другу. Те, кого он знал. Те, кому он доверял. Предавали его. Предавали Прототипа.  Кэтнап помнил, когда силы Поппи попытались захватить Приют. Видел узнаваемые лица в толпе и осознавал, что они пришли его убить, или выгнать из единственного оставшегося у него дома. Предательство было болезненным, и всё ещё оставалось таковым даже после того как пыль улеглась, когда битва за Приют была выиграна, когда годы медленно пробегали мимо.  И с тех пор, после предательства — у него никого не осталось. Он был один, а вся фабрика теперь разделилась на территории, каждой из которых обладал кто-то из Больших Тел. Хагги на верхнем уровне. Мамочка Длинные Ноги и её группа в Игровой Станции. Доктор внизу, в Тюрьме и Вторичных Лабораториях. Прототип в Основной Лаборатории.  И сам Кэтнап — уединенный в Приюте.  Как бы ему ни хотелось это признавать, но Доктор был прав. Тео было одиноко, как бы сильно он ни пытался подавить это, и в самом деле не было никакого смысла продолжать обходить Сойера десятой дорогой. Ни у кого из них не было такого уж обширного выбора. Изоляция сводила их обоих с ума.  Потому, как бы отвратительно это ни было, почему бы не попытаться поговорить с единственным оставшимся вариантом? Что они оба от этого могли потерять?  Доктор объявился снова спустя пару дней. Кэтнап не мог не заметить как он просто материализовался в том же офисе, в котором Тео скрутился в комок. И даже пытаясь выглядеть и звучать безразлично, прагматично, казалось, что Сойер настолько же отчаянно нуждался в человеческой связи, как и он сам, просто был слишком горд чтобы признать это. И тем не менее, Тео не собирался упрощать ему дело и начинать разговор, который они оба так жаждали. Хотя сам тот факт, что он мгновенно не встал и не ушёл уже стал достаточным поощрением.  — Знаешь, раньше я ненавидел эту музыку. Мне больше нравится классика. Я сам намного больше предпочитал ходить в Карнеги-холл, когда предоставлялась возможность.  У Тео было только смутное представление о чём он говорил. Когда он думал о концертных залах, картинки, что всплывали в голове, были о Театре Приюта, который он и другие сироты раньше посещали, перед тем как его превратили в эксперимент. Выглядел ли Карнеги-холл, о котором говорил Сойер, чем-то похожим? Кэтнап уже никогда не узнает. Никогда не посетит его. Никогда не увидит ничего за пределами стен фабрики.  А всё по вине Сойера и Весельячас.  Его железобетонное молчание как будто отпугнуло Доктора, потому что он ненадолго замолчал, очевидно подбирая изменения стратегии. Когда он вновь заговорил, его голос стал намного тише, и, если бы Кэтнап не знал его так хорошо, то предположил бы, что почти неуверенно, будто Сойер искренне боялся, что его слова заставят его встать и уйти снова.  — Ты хочешь чтобы я извинился?  Кэтнап задумался, получил ли тот какие-то советы от Прототипа. Это было совсем не похоже на вещь, о которой Доктор додумался бы спросить своими силами. Он сомневался, что тот в самом деле прислушивался к нему во время их последнего разговора, когда Кэтнап сорвался и ушёл восвояси. Правда ли он старался, прикладывал искренние усилия в улучшение их отношений? Являлось ли его отчаяние получить любой человеческий контакт настолько огромным, чтобы он на такое пошёл?  Без разницы, Кэтнап не желал это слышать. Это не будет искренним. И ничего между ними не изменит.  — Нет.  — Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе, каким был Карнеги-холл?  — Нет.  — Ты можешь сказать что-нибудь кроме «нет»?  Да, заткнись и оставь меня в покое, чтобы мы больше никогда снова не разговаривали. Эта идея была ошибкой.  Но Кэтнап не произнёс ни слова из того, о чём подумал. Насколько бы искушающим это ни было, но положило бы конец любым попыткам наладить между ними двумя контакт. Потому, вместо этого, он глянул на монитор, расположенный на офисном столе, и его белые глаза засверкали в мягком, красноватом свечении кабинета воспитателя.  — Каково было проснуться одним из нас?  Единственный глаз Сойера сощурился, очевидно недовольный поворотом их разговора, и подозрительный по поводу причин Кэтнапа поинтересоваться подобным.  — Зачем ты спрашиваешь? Мне любопытно каково было испытать то же самое, что ты сотворил с нами.  — Позабавь меня.  Это определённо не понравилось Сойеру, но, как Кэтнап и предполагал, его отчаяние пересилило желание ссориться.  — Дезориенитирующе. — наконец произнёс он, явно крайне осторожно взвешивая слова. — Я не знал поначалу, где я нахожусь. А потом услышал Уайта и всё разом встало на места. Где я был. Что со мной сделали. Я помню мощную головную боль, как будто голова разрывалась надвое. Сенсорную перегрузку от подключения к стольким системам. А потом… я услышал Лэйта.  Последнее слово было сказано практически рыком. Ненависть покрывала каждый слог толстым слоем. Что ж, в этом они были похожи, казалось Кэтнапу. В их взаимной враждебности к Лэйту Пьеру.  — Тео, никто тебя не спасёт. Твоё место в тюрьме. Мы позволим тебе ошиваться тут и там чтобы побыть с детьми из Приюта, но твой дом здесь… Теперь это твоя жизнь. Привыкай.  Несправедливость всего этого удушала. Тот факт, что Пьер пережил Час, сумел сбежать с фабрики, сохранив и жизнь, и нажитое состояние. Какое право он имел продолжать жизнь как ни в чём ни бывало? В то же время пока они остались умирать, позабытые, брошенные, скрывающиеся в тенях, чтобы больше никогда не прожить нормальную жизнь?  — К чёрту Пьера. — оскалился он перед тем как сумел себя остановить, и Доктор хохотнул, удивив их обоих.  Кэтнап не мог вспомнить ни разу, когда он слышал смех Сойера. Никогда искренне. Даже от их общего презрения к одинаковому человеку.  — К чёрту Пьера. — согласился Сойер, и тишина, последовавшая за этим, ощущалась практически… граничащей с дружелюбной. Определённо менее напряжённой, чем прежде. Осознание было… удивительным, но чем больше Кэтнап об этом думал, тем более уверенным становился, что она не нежелательна. На самом деле даже наоборот.  Пока музыка продолжала играть сверху и они оба устроились чтобы её послушать, Тео не мог не думать о том, что, возможно, Доктор оказался прав. Возможно, у всего этого был шанс сработать. Шанс на небольшие «улучшения» их отношений, как Сойер красноречиво это описал.  Они никогда не станут друзьями, в этом они оба были уверены. И Тео никогда не простит. Но, вероятно, они могут перестать быть врагами. Вероятно, они смогут время от времени болтать, даже если просто для банальной цели прогнать одиночество.  Только время покажет.