Часть 1

Она превосходно держалась в седле — любому казаку на зависть. Умела фехтовать и стреляла по ворóнам. При всём при этом представляла собой воплощение истинной красоты и женственности: золотисто-русые кудри, тонкая шея и острый подбородок, чудная талия, к которой так и тянулась грешная рука. «О, что ты делаешь со мною, колдунья?» — думал Василий, вспоминая тот вечер у графа Петрушевского. Звали «колдунью» Натальей, и приходилась она графу племянницей. В двадцать один год уже овдовела, но, судя по сплетням, быстро избавилась от тоски по супругу. А Василий, Василий был женат уже десять лет на Юлии Сергеевне, доброй и набожной женщине, которая когда-то умиляла его своей скромностью. Была она по-своему красива, но после родов таковую не казалась, остались от былой красоты глаза голубые да русая коса. Ушёл с щёк румянец, расширились бёдра, исчезла талия. То, что было «милой скромностью» обернулось холодностью, равнодушием к супругу. Однако, надо отдать должное, материнские обязанности Юлия исполняла по совести: пристально следила за воспитанием Петеньки и Маши, не душила их любовью, но со строгостью не заигрывалась. Хорошая она женщина, это правда, но всякая ли хорошая будет той, рядом с которой трепещет сердце? Василий гадал: как же это вышло? Почему время так беспощадно к любви? «В конце концов, я мужчина, — рассуждал он, бродя по комнате. Задел плечом бронзовую статуэтку-лошадь, едва удержал. — Могу позволить себе некоторые вольности. Все так делают! Господь свидетель, сам Петрушевский в молодости был гулякой». Василий рухнул в кресло, потёр лоб, словно проверял, нет ли жара. Аж виски заболели от волнения. Наталья была особенно прелестна в мужском платье, с саблей на поясе, похожая на молоденького рекрута. Она переодевалась специально для него, Василия — по крайней мере, ему приятно было так думать. Ах, что за талия, что за талия! Василий бросил взгляд на вазочку с конфетами, которая стояла на столике, взял одну штуку, закинул в рот. Наталья не любила сладкое, зато с удовольствием вкушала рябчиков, ростбиф, молочного поросёнка. Недавно предложила, хитренько улыбаясь: «Поедем со мной в Киев, душечка. Я знаю там местечко, где подают отличных поросят». Василий рад бы ехать с ней хоть в Новый Свет, да одно мешало — жена. «Боже мой! — сокрушался он. — Слухи поползут! Ах, Natalie, свет очей моих, ангел небесный! Нет, какой же ангел, если колдунья? Не я один, должно быть, в сети попался!» Тут он снова поднялся, чувствуя, как накатывает ужас. Хотелось выбежать из комнаты, из дома, со двора, нестись по улицам неведома куда, спастись от позора. Капитан Зинченко танцевал с ней мазурку, потом что-то шепнул, потом подал персик. Капитан Зинченко! Его она любит, с ним поедет в Киев, а несчастный Василий останется в Москве, лишённый счастья навеки. Навеки. Она вернётся, конечно, но о нём, «душечке», уже забудет. La donna è mobile! В двери постучались. Это была Юлия Сергеевна. Василий упал на колени перед нею, схватился за подол платья, принялся в отчаянии целовать. — Прости! — он поднял на неё испуганные глаза. — Бес попутал! Клянусь, никогда больше… Юлия Сергеевна брезгливо выдернула подол, отошла назад. Сейчас она казалась грозной царицею, решающей, подписать смертный приговор или нет. — Если же правый глаз твой соблазняет тебя, — начала она. — Вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну. — Да буду я проклят! — воскликнул он. — Да будет мне наказание свыше! Но ведь учил Господь прощать! И беззаконник, если отречётся от грехов своих, жив будет, не умрёт! Будьте милосердны, ангел мой Юленька! — И беззаконник, — повторила она зловещим шёпотом. — Но ты не отрёкся. — она помолчала. — В театре тебя с нею видели. Всё знаю, Васенька. — Не знаешь! — он вскочил на ноги. — Не знаешь, как страдал! Да, изменил! Но ведь бывает со всяким такой грех! Давай забудем, ангел мой Юленька. Детей пощади! Спросят ведь — где их батюшка? Юлия Сергеевна вздохнула, величаво прошествовала к креслу и села. Он подполз к ней на коленях. — Уж так и быть, о разводе просить не буду, — сказала она, взмахнув рукой. — Детей благодари, кабы ни они — не пощадила бы тебя. Когда Василий вновь остался один, то зарыдал, закрыв лицо руками. Куда ему теперь податься? На войну с турками? Из приличного дома прогонят, друзья руку пожимать откажутся, побоятся, что жён их уведёт. «Соблазнитель, дьявол!» — шептаться будут. Ах, верно сказал поэт — злые языки страшнее пистолета! Василию удалось задремать на тахте. Открыв глаза, он понял, что наступила ночь, и что жена с детьми, наверное, отужинали без него. Впрочем, разве осмелится он теперь сесть за один стол с теми, кого предал? Машенька с Петей малы ещё, но когда-нибудь точно узнают, мать им расскажет. О, какой стыд! Василий кликнул слугу, велел принести одежду. — Куда же вы? — удивился слуга, подавая лёгкое весеннее пальто. — Уж поздно, да и гроза начинается… — Оставь, не спрашивай! — взмолился Василий. — Свежего воздуха надо! Задыхаюсь. Ни одна живая душа не попалась ему на пути к набережной. Лишь тощий пёс глянул голодными глазами да и посеменил себе дальше. И ты, старый пёс, брезгуешь приблизиться к грешнику! В тёмных небесах прогремело, и Василий, вздрогнув, прибавил шаг. Кто-то невидимый, грозный, страшный преследовал одинокого путника, точно Медный всадник. Василий поднял голову, вытянул руки и, плача, воскликнул: «Я раб твой, Господи! Будет воля твоя — простишь! А коли нет, так приму участь свою!» После этих слов он перемахнул через ограждение и бросился в холодные воды Москвы-реки.