Глава I. Против силы смерти в садах нет лекарств.

Вкусите.

Темные воды судьбы не щадят ни тех, кто ищет силы, ни тех, кто их дает. Мучитель может взять душу, но жертва остается с пустотой, с болью, которую не залечить.

Она стояла у кухонного острова, нарезая овощи для жарки. Нож скользил по гладкой поверхности, оставляя ровные ломтики, которые один за другим соскальзывали в миску. Масло на плите тихо шипело, уже достаточно горячее, чтобы обжигать, наполняя кухню терпким запахом нагретого жира. Позади, с экрана телевизора, доносились отрывистые фразы диктора. В местных новостях говорили о пробках на дорогах, о предстоящем похолодании, о каком-то громком преступлении, которое всколыхнуло район. Она слушала вполуха, позволяя словам растворяться в ритме кухонных звуков — скрип ножа, потрескивание масла, приглушенный голос ведущего. И среди всего этого она почувствовала — его шаги. Они приближались. Развязные, неторопливые. Заставляющие напряжение расползаться по ее телу. Глубоко вдохнув, она продолжала нарезать, стараясь не обращать внимания. Ее движения были ровными, а мысли — безучастные. Это было как привыкнуть к боли, к перманентному страху. Она узнала его прежде, чем он коснулся ее — запах табака, тяжелый, въевшийся в ткань рубашки, жар его дыхания, который опалил кожу еще до того, как грубые пальцы вцепились в ее волосы. Рывок — резкий, без предупреждения. Голова запрокинулась назад, острая боль прострелила затылок, потянулась вниз, вдоль позвоночника. Она пошатнулась, оступившись, пальцы разжались, и нож с лязгом ударился о стойку. На плите масло взорвалось брызгами, с шипением оседая на горячий металл. Она не закричала. Уже не кричала. Боль больше не требовала голоса, не вырывалась наружу судорожным визгом, не делала ее слабой. Она жила с этим, дышала этим. Как старый, неизменный друг, она всегда была рядом, возвращалась снова и снова, сжимая в кольцо, не оставляя выхода. Но страх? Его больше не было. Осталась только злость. Тупая, неподъемная, глубоко сидящая в ней. — Отпусти. — Ее голос был ровным, но за этой ледяной твердостью скрывалась усталость. Бесконечная, пронизывающая до самого нутра. — Если ты не остановишься, я не буду себя сдерживать. Он усмехнулся. Как всегда, не слушал. Ему не нужно было слушать. Он знал, что она здесь, что она стоит перед ним, и знал, что может делать все, что захочет. Рука скользнула по ее шее, спускаясь ниже, нагло, уверенно, словно она действительно принадлежала ему, как старый, потрепанный трофей. Затем грубый захват, железная хватка на ее заднице. Боль впилась в тело, словно он хотел оставить на ней синяки — метки, напоминающие, что выхода нет. Она вздрогнула, но не двинулась. Только сдержала дыхание. — Ты такая строптивая, это меня только сильнее заводит. — Его голос был полон насмешки, как между затяжками дешевых сигарет. Он прижался ближе, теплое, пропитанное перегаром дыхание скользнуло по ее коже. — Думала, я тебя оставлю? — усмехнулся он ей в изгиб шеи. — Ты моя, Катерина. Мое братское отродье. Она слышала его слова. Но они больше не касались ее. — Даже твоя жалкая душонка… сдалась. Боли не было. Она давно перестала чувствовать ее как нечто чуждое. Не было страха. Все, что оставалось, — это усталость. Не просто телесная, а та, что разъедает разум, давит на грудь, превращает каждый день в бесконечную борьбу. С ним. С собой. С этим чертовым миром, который давно перестал ей благоволить. Металл хищно блеснул в его руках. Нож. Она замерла. Острие скользнуло по коже, лениво, играючи, как если бы он смаковал момент, смаковал ее безмолвную покорность. Не до крови. Пока что. Только ледяной укол стали, следящий за каждым ее вздохом. Запах заполонил пространство. Алкоголь. Сигареты. Смрад. Ей было противно. Но еще больше — пусто. И тогда, как бы ни было трудно, как бы ни хотелось просто исчезнуть, она сделала это. Молниеносный рывок — нож оказался у нее в руках. Острая сталь сверкнула в тусклом свете лампы, и прежде чем он успел среагировать, она оттолкнула его руку, отбросила прочь. В следующую секунду ее пальцы сомкнулись на холодной ручке сковороды. Масло кипело, пузырилось, готовое разорваться огненной волной. Одна короткая вспышка. И кипящее масло хлынуло на него. Запах паленой плоти ударил в нос. Но этого было мало. Катерина занесла сковородку и со всей силы обрушила ее на его голову. Глухой удар, болезненный треск. Мужчина рухнул, хватаясь за лицо, но даже сквозь пальцы было видно, как кожа на нем покрылась пузырями, осыпалась клочьями. Его крик перешел в прерывистые судорожные всхлипы. Она стояла и смотрела, глаза пустые, отрешенные. Не было удовлетворения. Только бесконечная усталость и странная, чуждая тишина внутри. Это нужно было сделать. Единственный способ выжить. Единственный выход. Пальцы его скользили по полу, по ножке стола, по воздуху — но он уже не мог встать. Она сделала шаг вперед и пнула его в живот. Он задохнулся, сложился пополам, издал жалкий, сдавленный звук — не слова, не крик, а что-то между шепотом и последним выдохом. Она смотрела на него с горечью. Не было ярости. Гнев обгорел вместе с его кожей. Не было радости. Победа должна приносить облегчение, но здесь не было победы. Осталась только боль. — Ты больше не будешь ко мне прикасаться, — прошептала она. Голос ее был бесстрастным, как у человека, который наконец дошел до края пропасти и просто смотрит вниз. — Ты больше не будешь издеваться. Я больше не позволю. Это все. Она сделала паузу, взглянула на него, на обожженную, скрюченную тень человека, который еще недавно считал себя ее хозяином. — Твоя боль закончится. Ее — никогда. Он пытался что-то сказать, открывал рот, но слова не рождались, не находили силы прорваться сквозь пепел и страх. Она сидела на коленях перед бездыханным мужским телом, и в ее душе не было ни ужаса, ни сомнений — только холодное, звенящее спокойствие. Казалось, он мертв. По крайней мере, так подсказывало зрелище его неподвижного тела, отсутствие дыхания, тишина, что окутала их, как саван. И она поверила в это. Настолько глубоко, что больше не сомневалась — ее мысли, чувства, вся последующая логика строились на этом единственном умозаключении. Боль все еще жила внутри, глубоко, прочно, как въевшийся шрам, который невозможно стереть. Но сквозь нее пробилось нечто новое — ощущение, почти напоминающее облегчение. Этот момент — его предсмертные крики, его рваное, захлебывающееся осознание собственной беспомощности — был ее победой. В его последнем взгляде не только боль, но и понимание. Он больше не властен над ней. Он умер, но она жива. И теперь это принадлежит только ей. Она не обманывала себя: можно смириться с тем, что пришлось пережить, но забыть — никогда. Горячие капли скатились по ее щекам. Она не сразу поняла, что это слезы. Но не от боли. От свободы. Она улыбнулась. Губы дрогнули, но в этой улыбке не было радости. Только горечь. Только боль. И странное, тяжелое освобождение, которое никогда не дается даром. Так вот что значит эмансипация — не лозунг, не поднятый кулак, а бесшумный акт внутренней анатомии. Это когда ты сидишь над телом того, кто когда-то распоряжался твоим, и наконец ощущаешь не победу, а право: право рушиться, плакать, молчать. Право быть, не опасаясь, что за это тебя снова разорвут. Жертва всегда теряет больше, чем получает мучитель. Это ее опыт. Ее правда. Время тянулось, мысли постепенно растворялись в воздухе, но в ее сознании все еще оставалась тяжесть, как обрывки фраз, которые никак не хотели уходить. Наконец, ее взгляд скользнул по экрану телевизора. Тусклый свет из экрана, казалось, освещал все вокруг, будто она была частью того мира, который показывали ей в этот момент. На экране была женщина, с микрофоном в руках. Ее голос был ровным, профессиональным, но в нем все же прослеживалась та сдержанная напряженность, которая появлялась, когда говоришь о чем-то слишком болезненном. — Сегодня утром стало известно о смерти Рокуро Асахи, одного из самых влиятельных людей Японии, а также трагической гибели его дочери, тридцатилетней Минами Асахи. Погибшие были найдены в своем доме, и по предварительным данным их отравили. Это произошло при весьма загадочных обстоятельствах… Ее слова звучали сухо, она просто выполняла свою работу. Но когда она продолжила, все внимание Катерины снова переключилось на экран, как если бы она не могла отвести глаз. — Наследство Рокуро Асахи переходит к его младшему сыну, двадцатидвухлетнему Сугияме Асахи. В ближайшее время он вступит в полные права распоряжаться им. Катерина заметила, как ее сердце чуть ускорило ритм, но не от волнения, а от чего-то слишком странного, как чувство, что она знает, что именно произойдет дальше. — Предполагается, что их отравил двадцатичетырехлетний Ясуда Кай, внебрачный сын Рокуро Асахи. Он объявлен в розыск, и власти обещают щедрое вознаграждение за информацию, которая поможет его поимке. Ее взгляд уже не ускользал от экрана. И вот на нем появился он. Сугияма Асахи. Слова его были фальшивыми, выученными, как заученные строки из пьесы, где каждый жест, каждая интонация были заранее продуманы. — Я потерял не только отца, но и сестру. Это невосполнимая утрата… Он говорил, и все вокруг казалось остановившимся, как будто весь мир замер. И только его лицо, слишком красивое, неподдельно идеальное, оставалось неподвижным, как маска. Ее взгляд задержался на нем. Его черные волосы падали ровными прядями, аккуратно зачесанными, словно они были вырезаны специально для этой роли. Глубокие глаза японского разреза, почти черные, с отблесками, которые излучали не свет, а что-то зловещее, нездоровое, что-то, что казалось чуждым и опасным. Эти глаза не отражали ни боль, ни печаль — лишь холодную, расчетливую пустоту. Его пухлые губы, насыщенного оттенка, почти не шевелились, когда он говорил, но она замечала, как они слегка изогнулись, придавая его лицу неизбежную уверенность, почти высокомерие. Его кожа была здоровой, с едва заметным румянцем, как если бы он только что вышел из кабинета косметолога, готовый к свету прожекторов. Ее взгляд скользнул к его носу — прямому, небольшому, слишком правильному, как будто вылепленному без единого изъяна. Он был идеален, до невозможности идеален. И этот идеал, этот облик вызывал у нее только раздражение. Слова Сугиямы продолжались, но она не слушала их. Она видела только его лицо, его манипуляции, его игру. Фальшь была настолько очевидной, что ее не могло не разъедать это странное ощущение. Все в нем было выставлено напоказ, все было рассчитано, как если бы он играл в чужой жизни, чужой трагедии. Он говорил правильные слова. Он скорбел. Он обещал найти виновного, говорил, как тяжело терять близких сердцу людей. Но Катерина не слышала ни боли, ни потери. Это было фальшиво. Она пристально смотрела на него, пытаясь понять, что ее так отталкивает. И наконец осознала: ему нравится происходящее. Ему нравится быть в центре внимания. Ему нравится этот момент. Он наслаждается каждой секундой, даже когда его голос дрожит от «грусти». Но вскоре кадр снова сменился. Ясуда Кай. Он был изображен на фоне мрачного, неясного фона, словно это был не человек, а загадка, которую нужно разгадать. Все на фото было спокойно и четко, но что-то в этом изображении заставило Катерину ощутить напряжение. Вот что такое истинная красота. Не глянцевая, не идеальная, но — живая, пропитанная чем-то почти звериным. Строгие, грубоватые черты лица, бледная кожа, которая будто не знала солнечного света. Высокие, резко очерченные скулы, сильная линия подбородка. Выразительные губы, сжатые в холодном молчании, и глаза — темные, как ночь, и такие же глубокие. Волосы были темные, почти черные, такие же, как у его брата, но они казались более дикими, как если бы ему не требовался каждый день уход и прическа. Все в нем говорило о безразличии к внешнему виду, к идеальной картинке, — он был просто… собой. Никаких лишних движений, ни наигранной симпатии, ни фальшивой милости. Именно это и привлекало ее. Он был худощавым, но с мускулистым телосложением, как будто все в его теле было возведено для того, чтобы быть силой, а не мягкостью. Все, как у настоящего мужчины, которому не нужно ничего доказывать. Его лицо не было лишено силы и небрежной уверенности, но в нем также не было ничего агрессивного, только отчужденная спокойная сила. Катерина думала о нем, размышляя, как могла бы сложиться его жизнь, как могли бы быть вплетены его корни. Кем была его мать? Что-то в этом лице, в этих чертах, в его не японской утонченности, вызывало у нее бурю любопытства. Это лицо не принадлежало чистокровному японцу. Он был другим, и в этом было что-то тревожное, что-то, что ее не отпускало. Ее взгляд вернулся к его глазам. В них не было страха. Было только невозмутимое ожидание, как будто он знал, что случится дальше, и был готов к этому. Катерина невольно прикусила губу. Сугияма Асахи. Наследник. Ясуда Кай. Убийца. Два брата. Две стороны одной истории. И почему-то ей казалось, что это только начало. Телефон завибрировал на столе, отрывая ее от размышлений. Катерина медленно протянула руку и схватила его, невольно обратив внимание на тело дяди. Она вновь ощутила тяжесть этого момента, которая будто парализовала ее. Она это сделала. Перед тем как ответить, она глубоко вдохнула, задержала дыхание и, чувствуя в груди холодный, но не обжигающий комок, выдохнула. Это не имеет значения. Он мертв. — Мирон? — ее голос был едва слышным, словно она еще не вполне верила в происходящее. — Катерина. Ты почему на звонки не отвечаешь? — хриплый, как всегда обеспокоенный голос брата прозвучал так, что ее потрясло. Мирон всегда был таким — беспокойным, стремящимся защищать. Но она знала, что за его заботой скрывалось и непонимание того, что происходит на самом деле. Она замолчала на секунду. В голове было пусто, кроме одной мысли, которая вдруг прорвалась. Убийца. Катерина сжала губы, не позволяя слезам вырваться наружу. В ответ она прошептала на ломаном русском, едва слышно, как если бы сама не могла поверить в то, что говорила: — Я его убила. На другом конце линии повисла тишина. Она ощущала, как ее слова эхом отдаются в ее собственном сознании, как будто она только сейчас осознала, что действительно сделала. Дыхание стало учащенным, в горле ком, а в груди — пустота, которая все больше сжимала ее сердце. Она не могла в это поверить. Сегодня ей исполнилось двадцать. И в этот день, когда она родилась, она отняла чью-то жизнь. Пожалуй, это был ее момент. Момент, когда она перестала быть просто жертвой. Вспоминались мгновения из ее прошлого. Когда мама умерла от рака, когда отец исчез, и только Мирон остался. Мирон — ее старший брат, с которым они всегда были близки. Дядя Геннадий, с которым они оказались под одной крышей, стал другом, а затем и чудовищем, которого она пыталась игнорировать, скрывая свою боль. Он не был сразу таким. Но с тех пор как Мирон стал чаще пропадать, зарабатывая на жизнь, его поведение менялось. Странности, малые и большие, сначала не казались заметными. Она продолжала жить, старалась игнорировать, ведь кто-то должен был продолжать, и, в конце концов, она продолжала. Она научилась прятать страх, научилась делать вид, что все в порядке, потому что так было легче выжить. Но в тот день, когда ей было семнадцать, ее жизнь оборвалась. День, который должен был стать символом ее успеха, ее переходом во взрослую жизнь, закончился кошмаром. Она все еще помнила, как весело смеялась с друзьями, как держала в руках свой аттестат с почетным дипломом за отличную учебу, как чувствовала гордость за себя. Помнила, как возвращалась домой поздним вечером, уставшая, но довольная, предвкушая отдых. А потом... Потом тьма сомкнулась вокруг нее, оставляя только глухой шепот ужаса. Он ждал ее. Пьяный, осоловевший, с тяжелым дыханием и мутным взглядом. Она не сразу поняла, что происходит, но когда его руки сжали ее плечи, все в ней застыло. Сопротивление? Он только смеялся. Крики? Никто не слышал. Слезы? Они были бесполезны. Она не помнила, сколько длился акт растления, но казалось, что бесконечность. Время становилось вязким и липким, как страх, что сковывал ее. Но одно она знала точно — после той ночи в ней что-то сломалось. Все эти годы она молчала. Он продолжал жить, как ни в чем не бывало, смеяться, смотреть на нее так, будто она по-прежнему всего лишь беспомощная девочка. Но сегодня… Сегодня он мертв. Мирон всегда был на ее стороне. Он не знал, как сильно она ненавидела Геннадия, как он ее унижал, как она все это пережила. Он видел ее неприязнь к дяде, пытался выяснить причины, но она всегда находила оправдание. «Он сильно напоминает отца…» — эти слова стали ее щитом. — Я скоро приеду и мы разберемся, — голос Мирона был решительным, но Катерина почувствовала, как ее сжало. Он не знал всего. Он никогда не узнает. В ее груди вновь образовалась пустота. Это не боль, а что-то более мучительное. Внезапное осознание. Но теперь все было закончено. Она убрала телефон и осталась сидеть на холодном полу, ощущая тяжесть каждого вдоха. Мирон приедет, но для нее уже не будет той старой жизни. Она потеряла ее навсегда.