Часть 9

Расследование замедлилось, утонув в вязкой трясине бюрократии. Следы Барти Крауча-младшего, если он и был тем самым «В.», терялись в лабиринте подставных фирм и офшорных счетов, которые Римус и Нимфадора разматывали с кропотливым, почти монашеским терпением. Сириус же был вынужден погрузиться в рутину Отдела: бесконечные отчёты, плановые проверки, совещания, от которых кровь стыла в жилах. Но эта вынужденная пауза, этот сбой в бешеном ритме погони, оказался неожиданным даром. Подарком времени. Он начал приходить в её дом в Впадине не по делу. Впервые – под предлогом, что нужно «проверить, как держатся балки». Он прошелся по чердаку, постучал по стропилам, кивнул с деловым видом и спустился вниз, где Марлин вела тихую войну с заевшим механизмом старинного камина. Огненный портал то захлопывался с глухим стуком, то выплевывал клубы едкого пепла, будто дразня её. – Позвольте, – сказал он, отодвинув её в сторону не грубо, а с той самой уверенностью мастера, что действовала без слов. Через десять минут, потный и перепачканный сажей, он заставил тяжелую чугунную заслонку двигаться плавно и бесшумно. – Здесь просто не хватало масла. И, кажется, духа сотрудничества, – прокомментировал он, вытирая лоб тыльной стороной руки и оставляя на лице темную полосу. – А где его взять, это масло? – поинтересовалась Марлин, подавая ему чистую, хоть и потертую тряпку. – В магазине, – усмехнулся он, и в глазах вспыхнул знакомый озорной огонёк. – Или… можно импровизировать. – Он ловким движением извлёк палочку и взмахнул ею. Из кончика вырвалась тонкая, блестящая струйка янтарной жидкости, которая аккуратно закапала на заскрипевшие петли. – Временное решение. Но пока сработает. Он задержался на чай. Сидели на кухне, за грубым деревянным столом, который она отдраивала до блеска, сдирая вековые наслоения грязи и воспоминаний. Говорили не об артефактах и не о призраках. Он рассказывал о том, как учил Джеймса летать на метле, и тот, пытаясь выполнить мертвую петлю, врезался в бельевую верёвку во дворе Поттеров, запутавшись в простынях, как муха в паутине. Она – о дурмстрангском обряде посвящения, когда первокурсник должен был выловить из ледяной воды озера специальный камень, и она использовала не магию, а чисто логику, высчитав подводные течения. Когда за окном стемнело и часы пробили десять, он ушёл. Но через день появился снова. Без предупреждения, с пакетом из магазина волшебных хозяйственных товаров на углу Диагона. – Настоящее масло. И ещё кое-что. «Кое-чем» оказался набор простых, но безупречно сбалансированных инструментов, магнит для потерявшихся винтов («они всегда убегают, подлецы») и маленький пакетик с семенами. – «Лили сказала, ты хотела посадить что-то, что не требует ухода. Это кактусы, но волшебные. Они тихо поют при лунном свете, чтобы в доме не было слишком тихо». Он помог ей повесить полку в гостиной – не магией, а шурупами и уровнем, потому что, как заявил, «старые стены любят уважение, а не наплевательство». Потом – настроить огромные магические часы с фазами луны и солнца, стрелки которых застряли на положении «Вечное чаепитие». Работали они чаще молча, в комфортной, насыщенной тишине, изредка перебрасываясь репликами. Физическая близость при таких занятиях была неизбежна – протянуть отвертку, поддержать тяжелую деревянную доску, одновременно дотянуться до одной и той же точки на стене. Каждое случайное касание руки, плеча, спины отзывалось в теле Марлин тихим, нарастающим гулом, как приближение далекой летней грозы, которая вот-вот разразится над полями. Однажды вечером, после особенно духого и бессмысленного министерского приёма, от которого Сириус сбежал, едва переступив порог, он появился на её пороге без предупреждения. На нём был строгий, душный костюм, но галстук был скомкан в кармане, а в глазах стояла такая глубокая, всепоглощающая усталость, что Марлин, не говоря ни слова, впустила его, сняла с вешалки его старый, растянутый свитер, висевший там с того самого дня ремонта крыши, и налила ему виски, не спрашивая. Он сбросил пиджак, натянул свитер, и его плечи тут же расслабились, будто с них сняли каменные доспехи. Он опустился на диван у камина с тихим, почти неслышным стоном облегчения. – Иногда я думаю, что Волдеморт был проще, – пробормотал он, отпивая и зажмуриваясь. – По крайней мере, с ним можно было драться, а не слушать, как замминистра из отдела по контролю за волшебными тварями час распинается о новых стандартах окраса гиппогрифов для парадных выездов. – Цвет имеет такое значение? – села рядом Марлин, подобрав под себя ноги и чувствуя, как тепло от огня и от него самого обволакивает её. – Оказывается, да. Серебристо-серый предпочтительнее пепельного. Это, видишь ли, вопрос престижа и формирования положительного имиджа министерства в глазах международного сообщества, – процитировал он казённым тоном и тут же гримасничал. – Боги, я сам себе противен. – Он повернул к ней голову, и его взгляд смягчился, стал изучающим. – Ты вся в свете от камина. Как золотистая. Это было сказано просто, без уловки, без привычной ему полунасмешливой интонации. Констатация. От этого Марлин почувствовала, как по щекам разливается тепло, не имеющее ничего общего с огнём в очаге. – Это твой свитер меня красит, – попыталась она пошутить, но голос выдал лёгкую дрожь. – Нет, – он покачал головой, не отрывая взгляда. – Это не свитер. Он медленно протянул руку через разделявшее их короткое расстояние и подцепил прядь её волос, выбившуюся из небрежного пучка. Не стал зачёсывать назад, просто задержал между пальцами, как будто изучая текстуру на свету. – Я сегодня, на том адском приёме, думал только об одном. О том, как ты смеёшься. Тихо, вроде бы про себя, но уголки глаз у тебя при этом делают вот такие лучики. Он свободной рукой провёл воображаемые линии от внешних уголков ее глаз к вискам. – Я не знала, что ты такой наблюдательный, – прошептала она, заворожённая его прикосновением и серьёзностью тона. – Я наблюдателен к тому, что важно, – ответил он так же тихо. Он отпустил её волосы, но его рука не убралась. Она легла на спинку дивана за её плечом, почти объятие, но без давления, лишь как намёк на возможность укрытия. – Знаешь, что самое странное? – продолжил он, глядя уже не на неё, а в огонь, будто разговаривая с пламенем. – Мне с тобой… не нужно быть Сириусом Блэком. Не победителем, не главой Отдела, не последним отпрыском проклятого рода и даже не «крестным». Мне можно быть просто… тем, кто устал от дурацких совещаний и хочет сидеть в тишине вот в этом скрипучем свитере, который пахнет твоим домом. Марлин почувствовала, как что-то щемяще сладкое и острое сжимает ей горло. Она придвинулась на дюйм ближе, так, что её плечо уперлось в его руку, приняв её тяжесть. – Мне этот вариант нравится больше всех остальных, – сказала она просто. – И мне, – он выдохнул, и напряжение последних дней, казалось, покинуло его, растворилось в тепле комнаты. – Ты не представляешь, как сильно. Они просидели так, может, час, а может, и больше. Не целуясь. Не произнося громких слов. Просто существуя в одном пузыре тишины и тепла, где весь мир сводился к треску поленьев, ровному биению двух сердец и сладкому, терпкому вкусу виски, оставшемуся на губах. *** Лили Поттер, обладая стратегическим гением полководца и тонкостью дипломата, решила, что настало время для решающего манёвра. Она устроила «спонтанный» пикник на солнечной опушке у Запретного леса, куда были завлечены под благовидными предлогами даже вечно занятой Римус и теперь уже полноправный агент Отдела магических катастроф Нимфадора Тонкс, с гордостью носившая на своей мантии крошечный, самодельный значок «Я потушил драконий чих и выжил, чтобы рассказать». День выдался на удивление тёплым и ясным. Солнечные лучи играли в листве, отбрасывая кружевные тени на траву. Джеймс и Сириус, как будто сбросив двадцать лет и все грузы ответственности, устроили настоящее соревнование по запуску заколдованных бумажных самолётиков, которые петляли между деревьями, делая мёртвые петли. Гарри носился между ними с восторженными криками, пытаясь поймать самый юркий экземпляр. Лили, сияющая и спокойная, разложила на большом покрывале невероятное количество домашней еды. Римус пристроился под развесистым дубом с книгой, но страницы не перелистывались – он наблюдал за Нимфадорой, которая с энтузиазмом отчаяния пыталась объяснить садовому гному Поттеров по кличке Бородавка правила квиддича, используя в качестве мяча шишку, а в качестве ворот – две кривые палки. Марлин, отломив кусок ещё тёплого хлеба с тмином, наблюдала за Сириусом. Он был другим здесь – не тем усталым человеком на её диване и не грозным начальником Отдела. Это была какая-то третья, истинная суть: озорная, свободная, легкая. Он смеялся открыто, спорил с Джеймсом, подбрасывал Гарри так высоко, что у Лили захватывало дух. И постоянно, будто внутренним компасом, его взгляд находил её. Каждый раз, когда их глаза встречались, он задерживал его на секунду дольше, чем того требовала вежливость, и в уголке его рта появлялась та самая, знакомая только им двоим, приватная улыбка – обещание и признание в одном флаконе. – Нравится? – тихо спросила Лили, незаметно подсаживаясь к ней с тарелкой нарезанных фруктов. – Что именно? – попыталась увильнуть Марлин, но сама чувствовала, как её собственные губы растягиваются в улыбке. – Видеть его таким. Настоящим. Свободным. Не спрятанным за стенами. Марлин кивнула, уже не пытаясь отрицать очевидное. – Он… сложный. Как пазл, где половина деталей от другой картинки. – Как гранитная глыба, – согласилась Лили, мудро подбирая слова. – Твёрдый, холодный, неприступный. Но если найти в нём трещину, самую маленькую, и капнуть туда воды – терпеливо, по капле – она со временем сможет его расколоть. И внутри, поверь мне, окажется не пустота, а родник. Ты – его вода, Марлин. Тихое, упрямое терпение, которого ему всегда не хватало. – Не дави, Лили, – мягко, но с лёгким укором попросила Марлин. – Не строй планов. Это… хрупко. – Я не строю планов, дорогая. Я просто сажаю сад и с надеждой жду, когда что-нибудь в нём зацветёт. А он, – Лили кивнула в сторону Сириуса, который в тот момент, проиграв пари, с комичным ужасом отражал атаку бумажного самолетика, севшего ему на голову, – он уже цветёт. Смотри. Сириус, сбросив с себя атакующий авианосец, направился к ним. Он опустился на траву рядом с Марлин, и его плечо снова, уже привычно, по праву давно обретённого места, коснулось её плеча. – Поттер – отъявленный жулик. Он тайком использует аэродинамические чары пятого уровня. Это прямое нарушение всех неписаных правил пикника. – Правила пикника были только что устно установлены мной! – возмутился Джеймс, подходя и плюхаясь рядом с Лили. – И в них чётко сказано: «Всё, что летает – хорошо». Никаких уточнений про уровень чар! – Значит, пора вносить поправки, – парировал Сириус и, взяв из рук Лили её перочинный нож, начал что-то вырезать на коре ближайшей берёзы. – Пункт первый: строжайше запрещено превосходить врождённые летные качества и остроумие своего лучшего друга. Наказание – мытьё всей посуды после пикника. Все рассмеялись, и этот смех, звонкий и общий, слился с пением птиц и шелестом листьев. Атмосфера была настолько лёгкой, беззаботной и пронизанной счастьем, что даже Римус позволил себе расслабиться и улыбнуться открыто, а Нимфадора, поймав этот редкий, неохраняемый взгляд, покраснела так, что её волосы на мгновение стали цвета спелой, сочной клубники. Позже, когда Гарри, сражённый солнцем и беготней, уснул, разметавшись на покрывале, а Джеймс и Римус углубились в жаркий, но дружеский спор о преимуществах «шотландской змейки» перед «классическим разворотом» в тактике квиддича, Сириус наклонился к Марлин и тихо сказал: – Пойдём. Я хочу кое-что тебе показать. Без свидетелей. Он повёл её по старой, почти заросшей тропинке, уводящей вглубь леса, но недалеко, всего на пару сотен шагов, до маленькой, залитой солнцем поляны. Здесь пахло диким розмарином и влажной землёй, а посредине, поблёскивая на свету, извивался неглубокий, но бойкий ручей. – Мы с Джеймсом, Римусом и… – он сделал едва заметную паузу, но имя не произнёс, – частенько приходили сюда. Это было наше место. Наше убежище. До того как мир перевернулся и всё усложнилось. Он сел на мягкий, прохладный мох у воды и потянул её за руку вниз, рядом с собой. – Я не приводил сюда больше никого. После всего. – Почему сейчас? – спросила Марлин, обнимая колени и чувствуя, как её сердце замирает в предвкушении. – Потому что хочу стереть старые, затёртые воспоминания новыми. Хорошими. Настоящими. Он откинулся на спину, заложив руки под голову, и уставился в небо, просвечивающее сквозь кружево листвы. Марлин, после минутного колебания, последовала его примеру. Тишина здесь была иной – живой, наполненной скрытыми звуками леса: жужжанием насекомых, далёким стуком дятла, журчанием воды. – Когда я был в Азкабане, – сказал он вдруг, так тихо, что слова едва долетели до неё, – не Дементоры были самым страшным. Страшнее были… хорошие воспоминания. Вот такие. О том, как мы здесь валялись и спорили о всякой ерунде. О доверии, которое казалось прочнее гранита. О братстве. Иногда я думал, что лучше бы их не было. Стереть. Выжечь. Чтобы не было с чем сравнивать этот ледяной ад. Но сейчас… сейчас я понимаю, что они были моим якорем. Они не дали мне окончательно сойти с ума. И я благодарен, что они остались. Потому что иначе я не смог бы оценить по достоинству вот это. – Он повернул голову на бок, и его серые глаза, такие близкие, смотрели прямо в её. – Тишину, в которой нет одиночества. И человека рядом, который не ждёт от тебя ни подвигов, ни масок. С которым можно просто… быть. Марлин перевернулась на бок, опершись на локоть, чтобы видеть всё его лицо, каждую морщинку, каждый отблеск света в глазах. – Я тоже боюсь воспоминаний, – призналась она, и это была одна из самых трудных правд в её жизни. – Тихих вечеров в Будапештской квартире, которые всегда заканчивались чаем и смехом, а потом… потом похоронами. Запаха полыни и мяты в саду моих родителей. Иногда кажется, что счастье – это самая хитрая ловушка. Оно даётся в руки, яркое и теплое, только для того, чтобы потом, когда его отнимут, было в тысячу раз больнее. Сириус поднялся на локоть. Теперь их лица разделяли лишь сантиметры. Его дыхание смешалось с её дыханием. – А я думаю, что счастье – это не ловушка. Это оружие. Единственное по-настоящему действенное оружие против тьмы. Не «Взрывающееся заклятье», не сила воли, не железная дисциплина. Просто… момент. Мгновение, когда тебе хорошо, и ты знаешь всем нутром, что это настоящее. Что это – оно. – Он медленно, давая ей каждую долю секунды на отступление, протянул руку. Его пальцы, шершавые и тёплые, коснулись её виска, провели по линии брови, затем мягко скользнули по скуле, как бы очерчивая её лицо. – Вот этот момент. Прямо сейчас. Он наш. И его у нас никто не отнимет. Ни призраки прошлого, ни чокнутый сын Крауча, ни всё министерство магии разом. Их губы встретились не в порыве долго сдерживаемой страсти, а в продолжении этого движения, этого невысказанного диалога. Это был медленный, бережный, исследующий поцелуй. Поцелуй-вопрос: «Ты уверена?» и поцелуй-ответ: «Да. Абсолютно». В нём была вся горечь их прошлого – его предательство и её одиночество – и вся сладость этого хрупкого, нового «сейчас». Он пах лесом, солнцем, дымком от далёкого костра и чем-то неуловимо, безошибочно Сириусом. Когда они наконец разъединились, дыхание у обоих сбилось. Сириус не отстранился. Он прикоснулся лбом к её лбу, закрыв глаза, и они просто сидели так, дыша одним воздухом, чувствуя, как бешено стучат сердца где-то в общем пространстве между их грудями. – Вот, – прошептал он, и его голос был хриплым от эмоций. – Новое воспоминание для этого места. Самое лучшее из всех. Они пролежали так ещё долго, не разговаривая, просто слушая, как их сердца постепенно успокаиваются, находя общий, покойный ритм, пока длинные вечерние тени от деревьев не начали ползти по поляне, укутывая их в мягкий, сиреневый сумрак. Возвращаясь к другим, они шли, держась за руки. Не скрываясь, не делая вид, что это случайность. Пальцы Сириуса были твёрдыми и надёжными, сцепленными с её пальцами так естественно и прочно, будто всегда там и были, просто ждали своего часа. Джеймс, первым заметив их приближение, поднял одну бровь в комичном удивлении, потом его лицо расплылось в самой широкой, самой счастливой улыбке, и он подмигнул Сириусу, полный немого торжества. Лили сияла, как тысяча свечей, будто это она только что получила самое ценное в мире признание. Римус встретил их взглядом, кивнул с глубоким, тихим одобрением и лёгкой грустью в глазах – грустью по чему-то своему, давно утраченному, но без тени зависти. А Нимфадора, уловив движение их сплетённых рук, ахнула, и от смущения и переполнявших её чувств мгновенно превратила свою почти допитую бутылку с тыквенным соком в пышный, немножко растрёпанный букет полевых цветов. На обратном пути, уже в сгущающихся сумерках, Сириус шёл рядом с Марлин, и его рука лежала у неё на пояснице – лёгкая, но уверенная, заявляющая о праве и желании быть рядом. – Я не знаю, что будет завтра, – сказал он тихо, когда они уже дошли до её садовой калитки. В его голосе не было страха, лишь спокойное принятие неопределённости. – С Краучем, с этой чёртовой машиной, со всей работой… Всё это может обернуться настоящим адом. Но я знаю одну вещь наверняка. Я хочу видеть тебя завтра. И послезавтра. И все остальные «завтра», которые нам отпустят. – Это, – сказала Марлин, поднимаясь на цыпочки, чтобы снова коснуться его губ коротким, но крепким, обещающим поцелуем, – звучит как единственно верный стратегический план, мистер Блэк. Рекомендую немедленно приступить к его выполнению. Она зашла в дом, но не закрыла дверь сразу. Остановилась на пороге, обернувшись, и наблюдала, как он идёт по тропинке к ярко освещённому дому Поттеров. На полпути он обернулся, поймал её взгляд и просто помахал рукой – небрежным, привычным жестом, который теперь значил для неё целый мир. Сердце её пело тихую, ясную, непобедимую мелодию, которой не могли заглушить ни тени прошлого, ни призрачные угрозы будущего. Она чувствовала, как что-то внутри, долго спавшее, скованное льдом недоверия и боли, наконец расправляет крылья. Это было страшно. Это было головокружительно. И это было ослепительно, невероятно прекрасно. В тот вечер, уже готовясь ко сну, она заметила на подоконнике в своей спальне крошечное, нежное изменение. Один из волшебных кактусов, посаженных из тех самых семян, выпустил маленький, полупрозрачный бутон. Он ещё не раскрылся, но уже светился изнутри мягким, лунно-голубым сиянием. И издавал едва слышный, чистый звук – тихую колыбельную, похожую на звон хрустальных капель. Колыбельную для нового начала. Для их начала.